Синкуб

Она попыталась открыть глаза, но веки не слушались. Сквозь сомкнутые ресницы пробивался рассеянный свет – чистый и слишком яркий, чтобы не раздражать. Пальцы наконец послушались, и Алевтина с удивлением ощутила гладкую, прохладную поверхность – шёлк или сатин, слишком дорогой и слишком мягкий для больничной койки.

– Она приходит в себя, – произнёс где-то рядом женский голос. Безэмоциональный, отстранённый – голос человека, давно привыкшего к чужим страданиям.

– Отметь время, – ответил мужчина. В спокойном, уверенно ровном баритоне Алевтина безошибочно узнала Ордынцева. – И вызови группу для составления протокола.

С усилием она заставила веки подняться. Мир расплывался, но постепенно собирался в очертания: белые стены, приглушённый свет ламп, медицинское оборудование, утопленное в ниши, словно архитекторы намеренно скрывали истинное назначение комнаты. Помещение напоминало люкс дорогого отеля, а не палату – и только приборы с пульсирующими огоньками и тонкие трубки, тянущиеся к её рукам, выдавали медицинскую суть происходящего.

– Где я? – попыталась спросить Алевтина, но с губ сорвался лишь хриплый шёпот.

Ордынцев вошёл в поле зрения – такой же подтянутый и безупречный, как всегда: серый дорогой костюм, белоснежная рубашка, галстук, точно подобранный к цвету глаз. Он наклонился к ней, внимательно вглядываясь в лицо. В его взгляде не было заботы – только изучающий интерес.

– Ты в безопасности, Аля, – сказал он тем же тоном, каким обычно проводил планёрки. – В одном из наших специализированных учреждений. Как себя чувствуешь?

Она попыталась сосредоточиться на ощущениях. Тело было одновременно лёгким и тяжёлым, каждый нерв звенел от напряжения. В кончиках пальцев чувствовалось странное, непривычное ощущение силы.

– Странно, – выдавила она. – Я… умерла?

Ордынцев улыбнулся – той сдержанной полуулыбкой, которую приберегал для редких случаев, когда собеседник оказывался неожиданно точным.

– Технически – да, – кивнул он без тени сожаления. – Твоё прежнее тело не выдержало процедуры трансформации. Но, как видишь, это не стало проблемой. Напротив – упростило ряд задач.

Алевтина приподнялась на локтях. К её удивлению, тело отозвалось легко, без привычной скованности. В этой податливости было что-то тревожащее – так не двигаются живые. Она поймала отражение в зеркальной дверце шкафа напротив кровати и замерла.

На неё смотрела незнакомка: моложе, с гладкой кожей, более чёткими скулами, тёмными волосами и глазами, в которых горел странный свет. Черты лица напоминали прежние – но словно откорректированные: каждая линия выверена, каждый изъян устранён.

– Это… не я, – произнесла Алевтина, наблюдая, как губы отражения синхронно повторяют её слова.

– Напротив. Это ты. Просто улучшенная версия, – спокойно возразил Ордынцев, присаживаясь на край кровати. В его взгляде была профессиональная гордость человека, демонстрирующего результат работы. – Мы сохранили основу: лицо, комплекцию, характерные черты. И убрали лишнее. Ты – первый образец нового типа. Суккуб.

Слово «суккуб» он произнёс без паузы, почти буднично.

Алевтина хотела рассмеяться – рациональный ум отказывался принимать услышанное, – но горло свело. В памяти всплыли три ночи в Стрептопенинске. Мертвец, приходивший к ней. Чёрное перо с металлическим отливом на подушке. Истощение, нараставшее с каждым разом.

– Это безумие, – выдохнула она. – Ты сошёл с ума.

– Я бы сказал – перестал закрывать глаза, – ровно ответил Ордынцев. – Мы знаем о существах, которые существуют рядом с людьми. О силах, которые можно направлять. И о возможностях, доступных тем, кто не цепляется за удобные иллюзии.

Он прошёлся по комнате, заложив руки за спину – привычный жест, сопровождавший его официальные выступления.

– Суккубы существовали всегда. Женщины, питающиеся жизненной энергией мужчин. Обычно – скрытно, выбирая единичные цели. Куртизанки, фаворитки, любовницы сильных мира сего. Это неэффективно. Медленно. И слишком заметно.

Он остановился у окна. Алевтина только теперь осознала высоту: за стеклом лежала Москва, далёкая и уменьшенная.

– Наш проект – системное решение, – продолжил он. – Новый тип. Публичный. Массовый. Ты будешь получать энергию не от отдельных людей, а от толпы. Вместо охоты – притяжение. Ты будешь на виду.

Алевтина слушала, и внутри нарастал холод. В памяти складывались лица: Тучков с его спокойными объяснениями «традиций», родственники, принявшие происходящее как должное, регистратор ЗАГСа, не моргнувшая ни разу.

– Ты всё знал, – сказала она. Голос был ровным, но за этой ровностью поднималась злость. – Длиннопёров, ритуал, мою смерть. Ты всё спланировал.

Ордынцев улыбнулся снисходительно.

– Не полностью. Длиннопёров умер естественно. Инсульт. Но его род был связан с кланом инкубов. После смерти тело становится проводником. А ты была выбрана не случайно. Каглицкие имеют предрасположенность к трансформации.

– А моя работа в «Росморали»? – спросила Алевтина. – Это тоже было частью схемы?

– Частично, – кивнул он. – Нам нужен был человек с дисциплиной, амбициями и способностью действовать без лишних эмоций. Ты подходила. Но решала не только психология. Род. Биология.

Он снова сел рядом – ближе, чем прежде. Внутри Алевтины что-то отозвалось. Не отвращение. Иное, тёмное, требовательное. Новая часть её сущности распознавала источник.

– Тебе важно понимать, что дальше, – сказал Ордынцев. – Мы создаём новую личность. Певицу. Публичную фигуру. Кумира. Талант – вопрос техники. Голос у тебя всегда был, а остальное компенсируют возможности. Современной сцене этого достаточно.

Алевтина слушала и понимала: всё было выстроено заранее. Не неделями – годами. И она, привыкшая считать себя игроком, оказалась элементом конструкции, в которой для неё отвели строго определённое место.

– Сценическое имя – Аля, – продолжал Ордынцев, разворачивая будущее так, будто читал по готовому тексту. – Коротко. Запоминается. Фамилию слегка подправим: не Каглицкая, а Калицкая – звучит экзотичнее. Биография простая: девушка из глубинки, маленький сибирский город, необычный голос, яркая внешность. Пробилась сама, без связей. Публика любит истории про социальные лифты. Немного таинственности, намёк на тяжёлое прошлое, о котором ты не говоришь, – и образ готов.

– А моя прежняя жизнь? – спросила Алевтина. – Коллеги, родители, знакомые?

– Будут считать, что ты умерла. Технически так и есть. Твоё прежнее тело мертво.

Алевтина прикрыла глаза. Странно, но особой скорби она не почувствовала. Новое тело, новая сущность словно стёрли эмоциональную привязку к прошлому. Она помнила родителей, сестёр, работу – но эти воспоминания казались далёкими, будто принадлежали кому-то другому.

– Как это работает? – спросила она, переходя к практической стороне. – Ты говорил, что я буду питаться энергией толпы. Что это значит?

Ордынцев подался вперёд. В его глазах появилось оживление – этой частью плана он явно гордился.

– Обычные суккубы забирают жизненную силу через прямой контакт, чаще всего через сексуальную энергию. Это эффективно, но ограниченно: одна жертва – одно насыщение. Наша модификация позволяет забирать эмоциональную энергию на расстоянии. Восхищение, обожание, желание – всё это будет питать тебя во время выступлений. Концерты станут не просто шоу, а ритуалами. Сотни людей будут добровольно отдавать тебе часть силы. Не до истощения – это вызвало бы вопросы, – но достаточно, чтобы ты была сыта.

Последнее слово он произнёс с лёгкой брезгливостью, словно говорил о физиологии, о которой не принято упоминать вслух.

– Разумеется, индивидуальные контакты тоже возможны, – добавил он после паузы. – Иногда тебе потребуется более интенсивное питание. Для этого будут отбираться специальные поклонники – с высоким потенциалом или те, чьё исчезновение не будет иметь последствий. Служба безопасности проследит, чтобы следов не осталось.

Внутри Алевтины что-то шевельнулось – тёмное, голодное, жадное. Новая часть её натуры уже тянулась к этой возможности. С ужасом она поняла, что рот наполнился слюной от одной лишь мысли.

– Ты превращаешь меня в чудовище, – сказала она. И почти не солгала. Почти.

– Я превращаю тебя в совершенное существо, – спокойно возразил Ордынцев. – В следующий этап эволюции. Ты будешь жить дольше, выглядеть лучше, обладать способностями, о которых обычные люди могут только мечтать. Карьера взлетит быстро. Мы обеспечим ресурсы, связи, защиту. Ты станешь одной из самых влиятельных фигур в российской культуре.

Он сделал паузу, оценивая эффект.

– Разумеется, мы рассчитываем на определённые услуги взамен. Помимо доли доходов.

– Какие? – спросила Алевтина, уже зная ответ.

– Доступ к твоим способностям. Иногда тебе придётся использовать дар убеждения для решения отдельных политических задач. Ничего грубого. Беседы с нужными людьми, влияние на общественное мнение через творчество. Тонкая работа. Ты для неё идеально подходишь.

Алевтина медленно села на кровати. Тело слушалось всё лучше, словно окончательно принимая нового владельца. Она провела ладонями по лицу, ощущая чужие скулы, слишком гладкую кожу, слишком правильные черты.

– У меня есть выбор? – спросила она, хотя ответ был очевиден.

– Не в этом вопросе, – Ордынцев покачал головой. – Процесс необратим. Ты уже не человек. Ты – нечто большее. И твои новые потребности не оставляют пространства для манёвра. Мы предлагаем оптимальный вариант: ты получаешь славу, деньги, поклонение. Мы – инструмент влияния. Публика – музыку, которая действует напрямую. Симбиоз.

Он уже направился к двери, когда словно между прочим обернулся:

– Кстати. Твоя сестра Лида теперь такая же, как ты. Она умерла в прежнем теле и возродилась в новом.

Слова ударили не по эмоциям – по конструкции реальности. Тихо, точно, беззвучно. Мозг Алевтины, ещё не привыкший к новой скорости, лихорадочно выстраивал цепочку: Лида. Младшая. Всегда правильная. Всегда по регламенту. Они никогда не были близки, но теперь между ними пролегала не просто кровь – тёмная, намертво затянутая связь.

– Когда? – вырвалось у неё. Голос прозвучал ниже обычного, будто и здесь произошла незаметная замена.

– Недавно, – равнодушно ответил Ордынцев, поправляя манжету. – Она вышла замуж за Длиннопёрова и, как положено, умерла через три дня. Высокий потенциал, подходящая психофизика. Мы не могли упустить такую возможность.

Внутри у Алевтины всё сжалось. Она знала, что должна спросить о родителях, о других сёстрах, о будущем – но не смогла. Слова застряли в новом, ещё непривычном теле, уступив место глухой обиде и незнакомой тоске.

Лида. Такая же, как она. Они обе – продукты эксперимента, витрины для новых разработок, демонстрационные образцы для клановых отчётов.

По ровной интонации Ордынцева было ясно: гордость здесь важнее родства. Это был деловой комплимент, брошенный между делом, – как благодарность за перевыполненный план. В памяти Алевтины вспыхнуло детство: Лида в школьной форме, строгая, с идеально заплетённой косой, смотрящая на мир с укоряющей прямотой. Даже тогда она шла только по линии, не отвлекаясь на сантименты.

Оказалось, эта прямота пригодилась и после смерти.

– Мы… можем увидеться? – спросила Алевтина и сама удивилась тому, как уязвимо прозвучал этот вопрос.

– Разумеется, – ответил Ордынцев. – Когда пройдёт период адаптации. Сейчас тебе важнее освоиться в новом теле и роли. Контакты с семьёй пока не рекомендуются: прежняя жизнь должна остаться в прошлом, иначе возможен эмоциональный срыв. Но не переживай – Лида всё понимает и полностью поддерживает политику клана.

Он встал и поправил галстук – жест ненужный, но подчёркивающий, что разговор окончен.

– Завтра начнётся твоя подготовка. Вокал, хореография, стиль, работа с прессой – мы наняли лучших специалистов. Через три месяца выйдет первый сингл, через полгода – альбом. К концу года ты будешь собирать стадионы.

Ордынцев уже направился к двери, но у самого выхода остановился и обернулся:

– И ещё одно. Ты больше не стареешь. По крайней мере, не так, как обычные люди. При правильном питании ты сможешь сохранять эту форму десятилетиями. Кем бы ты ни была раньше – теперь ты практически бессмертна.

Он улыбнулся и вышел.

Алевтина осталась одна, лицом к лицу с отражением в зеркале. Она смотрела на выверенные черты, на тёмные глаза с непривычным огнём внутри, на тело, созданное для притяжения взглядов и желания. Это тело было инструментом, голос – приманкой, внешность – ловушкой, и осознание этого приходило не с ужасом, а с холодной ясностью.

Она осторожно встала, ощущая, как легко тело подчиняется движению, и подошла к окну. Внизу мерцали огни ночной Москвы – города, который скоро окажется в зоне её влияния. Где-то там жили мужчины, которые станут источником силы. Где-то там, среди этих улиц, она будет существовать как новая звезда, как кумир, как почти божество для тысяч.

Глубоко внутри, в остатках человеческого сознания, Алевтина понимала, что должна ужасаться происходящему. Но новая сущность реагировала иначе. Она чувствовала голод – настойчивый, требующий, и предвкушение будущего вызывало не отвращение, а странное, искажённое возбуждение.

– Аля, – произнесла она вслух, пробуя имя.

Имя, которое скоро появится на афишах. Имя, которое будут скандировать, не подозревая, что каждый крик отдаёт ей часть жизни.

Она улыбнулась отражению в тёмном стекле. Улыбка вышла жёсткой, нечеловеческой – такой, какая бывает у существа, впервые осознавшего собственную силу.

Ордынцев считал, что создал идеальный инструмент. Он упустил одно: даже умирая, Алевтина Каглицкая оставалась собой – амбициозной, расчётливой, привыкшей управлять. Теперь, с новыми возможностями, она получила шанс, о котором раньше не позволяла себе даже думать.

Три ночи в Стрептопенинске не уничтожили её – они её пересобрали. И если раньше она действовала по чужим правилам, теперь собиралась писать свои.

Голос Алевтины поначалу дрожал и не слушался: три недели упрямых занятий с холодной, педантичной преподавательницей превратились в борьбу старых привычек с новым телом. Но однажды, повторяя гамму перед зеркалами студии, она без усилия взяла верхние ноты – и голос зазвучал глубоко, с плотной вибрацией, которую сама учительница назвала тревожной. Это был первый ощутимый прорыв.

За следующие два месяца тело Алевтины – теперь «Али» – постепенно становилось инструментом. Хореография требовала невообразимой гибкости; пластика преподавателя-«вечного» открывала движения, выходящие за пределы привычного. Имиджмейкеры сразу отвергли светлые тона: серебристые ткани, тёмный бархат и металлический блеск подчёркивали её новую суть.

Параллельно шла запись дебютного альбома – в подвале старого особняка. В полумраке студии она впервые ощутила, как её голос подпитывает слушателей: запись словно вытягивала силы из музыкантов и техников, оставляя их бледными и усталыми. Продюсер, заслушавшись, объявил дубль идеальным, и за две недели появились десять песен – современные биты соединялись с древними мелодиями и текстами о любви, утрате и неотвратимой судьбе.

Первый концерт прошёл в клубе «Полуночники». Тьма. Один луч – и она: в серебристом облегающем платье, с глазами, пылающими изнутри. Низкий, почти телесный звук всколыхнул зал. Взгляд за взглядом энергия стекалась к сцене, наполняя Али силой. Во время кульминационной баллады она без разбора пила поток восхищения, и зал, охваченный трансовым оцепенением, смог лишь дрожа аплодировать, ощущая одновременно восторг и истощение.

В гримёрке её уже ждал Ордынцев – архитектор проекта. Он поздравил с фантастическим успехом и объявил:

– Пусть следующий зал будет на тысячу мест. Потом – три. А к концу года – стадионы.

Он напомнил, что «Али Калицкая» – новый инструмент, и чем раньше она с этим смирится, тем лучше. Али, глядя в зеркало, приняла новую личность: Каглицкой больше нет.

Но за созданным образом – суккубом, питающимся толпой, – сохранилось ядро старой Алевтины: холодное, расчётливое, мыслящее. Ордынцев не подозревал, что воплотил не безвольный инструмент, а существо с собственной волей и амбициями.

Параллельно в её жизни появилась сестра Лидия – тонкий мастер костюмов, чьи эскизы напоминали доспехи ведьм. В тесной мастерской на Таганке Лидия, не нуждаясь в словах, шила для Али наряды, позволяющие телу и голосу звучать ещё мощнее. Между ними возникла безмолвная связь: Али расплачивалась энергией толпы, Лидия укрепляла её броню.

Теперь, выходя на сцену, Али-Калицкая не просто исполняла песни – она подпитывала зал древней силой, и инструментарий Ордынцева лишь начинал раскрываться. В зеркале она видела не только себя, но и будущую властительницу, над которой никто не властен.

Когда занавес опускался и аплодисменты стихали, для Али начиналась другая жизнь – тёмная, тайная, столь же необходимая, как и публичная. Концертная энергия толпы питала её, но никогда не насыщала полностью. Оставался голод – глубокий, древний, требующий интимной близости и полного поглощения. Именно поэтому после каждого третьего или четвёртого выступления она позволяла себе настоящую охоту, выбирая из сотен поклонников того, кто светился ярче других, кто излучал особенно плотную жизненную силу. И сегодняшний вечер должен был стать именно таким – вечером полноценного пиршества.

Аля вернулась в гримёрку под последние отзвуки аплодисментов. Три выхода на бис истощили публику: из зала выходили шатающиеся, словно пьяные люди – с блаженными улыбками и пустыми глазами. Концерт в «Метрополе» собрал полный зал, и энергия со сцены наполнила её тело приятной тяжестью. Но этого было недостаточно. Поверхностная подпитка толпой никогда не заменяла глубокого, интимного насыщения, которое можно получить лишь от одного человека, полностью отдающего себя – добровольно или нет.

Сидя перед зеркалом, Аля неторопливо снимала сценический макияж. Перед глазами всё ещё стоял образ мужчины из третьего ряда – высокого, спортивного, с тёмными волосами и улыбкой, от которой обычные женщины, вероятно, теряли голову. Но Алю интересовало не лицо. Она видела ауру – плотную, насыщенно-золотистую, пульсирующую жизнью и силой. Такие встречались редко: у большинства людей энергетические контуры были блеклыми и размытыми. Этот же светился, как маяк в ночном море. И то, как он смотрел на неё во время концерта – с обожанием, вожделением и полным отсутствием защиты, – лишь подтверждало: идеальная жертва.

Дверь гримёрки приоткрылась, и в проёме показалось лицо ассистентки Марины.

– Аля, там поклонник с цветами. VIP-пропуск. Пустить?

Аля посмотрела на отражение и поправила прядь волос, упавшую на лицо. Зрачки на мгновение вспыхнули красным – неконтролируемая реакция на предвкушение.

– Конечно, Мариночка. И оставь нас, пожалуйста. Подготовь машину через полчаса.

Марина кивнула и исчезла. Секунда – и появился он, тот самый, из третьего ряда. Букет белых лилий в одной руке, коробка конфет – в другой. Классический образ успешного мужчины: дорогой костюм, часы, аромат парфюма, создающий иллюзию недоступности. Но Аля видела глубже. Видела одиночество за уверенностью. Страсть, замаскированную под светский интерес. Энергию, которую он неосознанно предлагал ей, просто находясь рядом.

– Вы были великолепны, – произнёс он. – Я Максим. Максим Рогозин.

Голос был глубоким, с богатыми обертонами, речь – поставленной.

Аля поднялась с кресла и медленно подошла – не торопясь, позволяя его взгляду скользить по каждому изгибу её тела. На ней было простое чёрное платье, подчёркивающее бледность кожи. Она забрала лилии из его рук и поднесла к лицу.

– Люблю этот запах, – проговорила она низким голосом. – Он такой… насыщенный.

Максим улыбался, не в силах отвести взгляд. Это не было магией или гипнозом в привычном смысле – скорее естественным воздействием суккуба на человека. Его сознание видело в ней идеал: недоступную мечту, внезапно оказавшуюся на расстоянии вытянутой руки.

– Я слежу за вашим творчеством с самого начала, – сказал он, явно стараясь выглядеть интересным собеседником. – У вас особенный голос. Он… проникает под кожу.

Аля улыбнулась. Если бы он только знал, насколько точным было это описание.

– Знаете, Максим, обычно после концертов я чувствую себя опустошённой, – она говорила тихо, почти вполголоса, заставляя его наклониться ближе. – Но сегодня почему-то полна энергии. Возможно, дело в особенной аудитории.

Она легко коснулась его запястья – как бы случайно, но точно выверенно. Кожа к коже. Первый физический контакт, через который она уже различала вкус его жизненной силы: едва уловимый, обещающий.

– Я собиралась поужинать в одном уютном месте, – продолжила она, не отводя взгляда. – Не составите компанию?

Любой другой мужчина, возможно, удивился бы такому стремительному развитию событий. Но рядом с суккубом всё казалось естественным и неизбежным. Максим кивнул, не раздумывая, и Аля поняла: он согласился бы на что угодно.

Чёрный «Мерседес» с тонированными стёклами мягко катился по мокрому асфальту. За окном тянулись огни ночной Москвы – города, который никогда не засыпал полностью и никогда не был по-настоящему бодр. Города, похожего на её жертв: притуплённого, увлечённого собственными иллюзиями.

– Я живу недалеко от центра, – сказала Аля, разглядывая профиль Максима в полумраке салона. – Там есть хороший ресторан на крыше моего дома. Вид потрясающий.

Это было частью ритуала: дать ощущение выбора – обычного свидания, случайной встречи. Предложить публичное место, а затем, когда человек уже поглощён её присутствием, незаметно направить дальше. Так было проще. И безопаснее.

– Звучит замечательно, – ответил Максим и повернулся к ней.

В его взгляде появилась лёгкая пелена – первый признак воздействия. Острота восприятия уступала месту приятному оцепенению. К тому моменту, когда автомобиль остановился у высотки «Триумф-Палас», он уже был в её власти.

– Знаете, – сказала Аля, когда лифт начал подъём, – мне кажется, ресторан сегодня будет слишком шумным. Может, поужинаем у меня? У меня хорошая коллекция вин.

Максим улыбнулся так, будто ничего более естественного ему и не предлагали. Его рука на поручне едва заметно дрожала – не от страха, от предвкушения. Тело чувствовало опасность, даже когда разум сдавался.

Пентхаус Али был выдержан в тёмных тонах. Панорамные окна выходили на ночной город, приглушённый свет создавал ощущение закрытого пространства. Она включила негромкую музыку, жестом пригласила Максима на диван и достала бутылку бордо двухтысячного года. Слишком дорого для обычного вечера – в самый раз для такого.

– За встречу, – сказала она, поднимая бокал.

Терпкость вина смешивалась с ожиданием другого, более полного ощущения. Аля наблюдала, как он пьёт, как двигается кадык. Она уже знала, каким будет следующий час.

Разговор шёл легко. Максим оказался вменяемым собеседником: говорил о работе в инвестиционной компании, о поездках, о музыке. Но с каждой минутой его взгляд мутнел, дыхание утяжелялось, фразы распадались. Дело было не в вине. Аля медленно вытягивала его силы, подготавливая к главному.

Когда она придвинулась ближе и коснулась его щеки, он вздрогнул, словно от разряда.

– Ты потрясающе красива, – прошептал он. – Я мечтал об этом моменте с тех пор, как увидел тебя по телевизору.

– Я знаю, – ответила Аля.

И в этих словах не было ни кокетства, ни утешения.

Поцелуй начался спокойно, почти осторожно, затем стал настойчивым. Аля чувствовала, как его руки скользят по её телу, как тепло поднимается к коже. Для него это была страсть. Для неё – подготовка.

Спальня встретила их темнотой, нарушаемой отражениями городских огней. Аля расстёгивала пуговицы на его рубашке точно и последовательно, не пропуская ни одного движения. Каждое касание было рассчитано: где ослабить, где усилить, сбить дыхание, ускорить пульс.

Тела сомкнулись на чёрных шёлковых простынях. Аля позволяла ему думать, что он ведёт, что именно он берёт инициативу. На деле она направляла всё, выстраивая путь к максимальному выбросу энергии в момент пика.

Когда Максим окончательно потерял контроль, когда дыхание стало рваным, а пальцы сжимали её бёдра, Аля почувствовала начало превращения. Под кожей разлился жар; сердцебиение замедлилось, зрение обострилось. Она различала поры, капли пота, пульсацию вены на его шее.

Момент был выбран точно: предел наслаждения, отключённые защитные реакции, полная открытость.

Аля запрокинула голову. За спиной проявились тени – не физические крылья, а сгущения её подлинной формы. Глаза наполнились красным светом. Из горла вырвался низкий, нечеловеческий звук.

Максим открыл глаза и замер. В первый миг он попытался отстраниться, но тело предало его, достигнув пика именно тогда, когда осознание прорвалось сквозь туман. Аля сжала его лицо ладонями так, что ногти рассекли кожу у висков. Она приблизилась – не для поцелуя, а для захвата.