Синкуб

Их губы соприкоснулись, и мир Максима сжался в точку. Через этот контакт уходило всё: дыхание, мысли, память. Глаза налились чернотой, будто зрачки расползлись по радужке. Он дёргался, пытаясь оторваться, но Аля держала крепко, вытягивая саму его сущность. Кожа серела, волосы теряли цвет. Она не отрывалась, забирая всё без остатка.

Тело быстро теряло живость. Лицо оседало, черты заострялись. За несколько минут крепкий, ухоженный мужчина превратился в высохшую оболочку. Когда последний импульс силы перешёл к ней, Максим уже не дышал. Сердце остановилось – не от удара, а от полного истощения.

Аля откинулась на подушки, ощущая, как новая энергия разливается по телу. Это было чувство полноты и силы, почти всемогущества. Каждая клетка отзывалась напряжением, каждый нерв – насыщением. В такие моменты она и правда чувствовала себя бессмертной.

Она посмотрела на тело рядом – безличное, пустое, больше похожее на восковую фигуру, чем на человека. Ни сожаления, ни раскаяния. Лишь короткая благодарность за пиршество и холодный расчёт следующих шагов.

Аля поднялась с кровати и набрала короткий номер.

– Уборка. Через полчаса.

Затем прошла в ванную и включила душ. Горячие струи смывали пот и последние следы близости, но не могли стереть память о том, как угасал свет в глазах Максима, как дрожали его пальцы в последней попытке удержаться.

Это был уже четырнадцатый. До него – другие: разные по возрасту, профессии, положению. Бизнесмен с Рублёвки, молодой бармен из ночного клуба, программист, режиссёр-документалист. Всех объединяло одно: они были полны жизненной силы и одержимы ею – Алей. Они смотрели на неё как на высшее существо, как на богиню, сошедшую к ним. И она принимала это поклонение – не из тщеславия, из расчёта. Чем сильнее была одержимость, тем насыщеннее оказывалась пища.

Когда она вышла из ванной, завернувшись в шёлковый халат, в спальне уже находились двое мужчин в чёрных костюмах – безликие, похожие друг на друга. Они молча кивнули и принялись за работу. Один раскрыл большой пластиковый пакет, второй осматривал тело, проверяя, не осталось ли следов, способных вызвать вопросы.

– Браслет оставьте, – сказала Аля, указав на массивную цепь на руке Максима. – Мне нравится.

Мужчина с пакетом на секунду замер, затем кивнул и аккуратно снял украшение, положив его на прикроватную тумбочку.

– Как обычно? – спросил второй. – Сердечный приступ?

Аля задумалась.

– Нет. В этот раз – автомобильная авария. Что-нибудь эффектное, без лишних свидетелей. Он любил быструю езду.

Они снова кивнули. Работали слаженно, без суеты – профессионально.

– Завтра все новостные каналы будут говорить о трагической гибели топ-менеджера инвестиционного фонда, – негромко сказала Аля, наблюдая, как тело упаковывают в пластик. – Соболезнования семье, расследование, которое ни к чему не приведёт. И жизнь продолжится. Всегда продолжается.

Она подошла к окну. Ночная Москва лежала внизу россыпью огней. Где-то там жили другие – будущие источники питания. Мужчины, не подозревающие, что их увлечение певицей Алей однажды станет билетом в один конец.

В отражении стекла её глаза на мгновение вспыхнули алым – уже не от голода, а от насыщения. Сегодня она могла позволить себе не думать о следующей охоте. Сегодня она была сыта.

Но она знала: голод вернётся. Он всегда возвращался. И новая жертва всегда находилась – яркая, полная жизни, готовая отдать себя ради нескольких минут близости с кумиром. Таков был порядок вещей. Такова была её новая сущность. Такова была цена за вечную молодость, красоту и силу.

И где-то глубоко внутри – там, где когда-то билось человеческое сердце Алевтины Каглицкой, – не осталось ничего, кроме холодной пустоты и терпения хищника, ожидающего следующей охоты.

Глава 5. Опасное открытие

Концертный зал «Метрополь» жил предвкушением. Гул тысяч голосов, плотный запах духов с примесью пота – всё сливалось в одно. Георгий Савельевич Ордынцев, затерявшийся в толпе в намеренно неприметном сером свитере и джинсах, внимательно оглядывал пространство.

Массивные хрустальные люстры по периметру зала мягко отражали свет современных прожекторов. Тени ложились ровно и выверенно, напоминая схемы старых культовых помещений. Архитектура была рассчитана точно – на максимальный сбор энергии. Люди вокруг этого не понимали. Они пришли на концерт, не подозревая, что станут частью тщательно выстроенного ритуала.

Ордынцев двигался вдоль стены, привычно избегая случайных касаний. Контакт с обычными людьми вызывал у него лёгкое отторжение – не из-за телесной близости, а из-за простоты эмоций, которые они излучали. Нетерпение, возбуждение, ожидание – всё было на поверхности. Эти люди легко поддавались управлению. Иногда это почти вызывало у него жалость. Почти. Жалость требовала эмпатии, а эмпатия никогда не входила в число добродетелей клана инкубов.

Сегодня он пришёл не просто наблюдать за своим «проектом». Это был аудит.

Аля – так теперь называли его создание – стала феноменом, культурной фигурой, чьи концерты собирали полные залы по всей стране. И каждый из них был не простым шоу, а точно настроенным механизмом сбора жизненной энергии тысяч добровольных доноров.

Ордынцев всматривался в лица. Молодые девушки с расширенными зрачками. Мужчины средних лет с неловкими улыбками, словно им стыдно за собственный интерес. Пары, держащиеся за руки. Одиночки, пришедшие на несколько часов, лишь ради того, чтобы выйти из привычного круга. Все они были разными, но в глубине каждого взгляда читалось одно – потребность. Желание прикоснуться к чему-то большему, чем повседневность. И они получат это, заплатив частью своей силы. Аля возьмёт ровно столько, чтобы они вернулись снова.

Свет в зале начал гаснуть. Толпа ответила всплеском восторга. Ордынцев почувствовал, как воздух дрогнул от общего напряжения. Он сделал глубокий вдох, позволяя потоку пройти через себя. Даже спустя сотни лет среди людей такие моменты всё ещё отзывались в нём потребностью.

Сцена осветилась единственным лучом прожектора. В нём стояла Аля – неподвижная, с опущенной головой. Платье цвета ночного неба, серебряная вышивка, ловящая свет. Зал затих. На мгновение стало слышно дыхание. Затем она подняла голову и открыла глаза.

Даже с этого расстояния Ордынцев ощутил силу её взгляда. Это был нечеловеческий контакт. В ней жила древняя хищная природа, тщательно замаскированная под сценическую харизму. Она медленно подняла руки, охватывая зал, и запела.

Первые звуки её голоса прошли по телам зрителей ощутимой вибрацией. Ордынцев отметил, как мгновенно изменилась толпа: плечи опустились, дыхание выровнялось, взгляды зафиксировались на сцене. Процесс запустился. В течение часа каждый в зале отдаст часть своей энергии, списав последующую слабость на эмоциональное напряжение концерта.

Аля двигалась по сцене точно, отрепетированно. Для неподготовленного глаза – безупречная хореография. Для Ордынцева – ритуал, отточенный веками. Каждый жест, каждое смещение корпуса, каждый сдвиг интонации был частью системы извлечения.

Он осматривал зал, отмечая реакции. У некоторых уже появлялись признаки истощения: бледность, рассеянный взгляд, лёгкая дезориентация. Ничего критичного. После концерта они будут чувствовать усталость, как после тяжёлой нагрузки, и быстро восстановятся. Память сохранит лишь удовлетворение. Баланс соблюдён. Система работала без сбоев.

Ордынцев уже собирался вернуться к стене, когда уловил искажение в энергетическом поле. В общем потоке, направленном к сцене, возник участок, действующий наоборот – поглощающий. Он остановился и сосредоточился. Источник обнаружился быстро: молодой человек в десятом ряду, прямо напротив центра сцены.

Даже издалека было видно – он не такой, как остальные. Пока лица вокруг выражали восторг, смешанный с усталостью, этот парень выглядел собранным и оживлённым. Глаза блестели слишком ярко. Кожа казалась напряжённой, словно наполненной изнутри. Он не слушал – он впитывал.

Ордынцев осторожно приблизился. С каждым шагом сомнений становилось меньше. Это был не фанат. Вокруг него держалась особая аура, почти незаметная для людей и очевидная для того, кто знал, куда смотреть.

Теперь Ордынцев видел его отчётливо. Обычное лицо, легко теряющееся в толпе. Короткие тёмные волосы. Белая рубашка, узкий галстук, пиджак – слишком формально для концерта. Лет двадцать, может, чуть больше. Но внешность была вторична.

Этот человек был инкубом. Неинициированным, необученным, возможно, не осознающим своей природы. Но сомнений не оставалось. В нём жила та же сущность, что и в самом Ордынцеве. При этом на нём отсутствовали клановые метки – незримые признаки принадлежности, которые появлялись после посвящения.

По спине Ордынцева прошёл холодок. За долгую жизнь он встречал лишь нескольких диких инкубов. Обычно их находили рано и вводили в клан. Реже – устраняли, если те оказывались нестабильны или отказывались подчиняться. Но взрослый, сформировавшийся инкуб в Москве, в зоне прямого контроля клана, оставшийся незамеченным…

Это выходило за рамки допустимого.

Ордынцев вновь посмотрел на сцену, затем – на парня. Аля забирала энергию у зала, но этот зритель не терял её. С каждой песней он становился сильнее. Плечи расправились, осанка выровнялась, движения наполнились уверенностью. От него исходила сила, которой человек обладать не мог.

Георгий Савельевич незаметно достал телефон и сделал несколько снимков незнакомца, стараясь не привлекать внимания. Система распознавания лиц в клановой базе быстро идентифицирует его, если у того есть хоть какая-то официальная история. А если нет – случай становился ещё интереснее.

Ордынцев продолжал наблюдение, смещаясь так, чтобы видеть лицо молодого человека отчётливее. Теперь, когда он понимал, на что обращать внимание, признаки проявлялись ясно. Глаза парня временами меняли оттенок, когда Аля доходила до эмоциональных пиков. Дыхание подстраивалось под ритм музыки, словно он находился в изменённом состоянии. Воздух вокруг едва заметно искажался – тот самый эффект «теплового марева», верный признак активного энергообмена.

Но удивительнее всего было другое: инкуб, похоже, не осознавал своей природы. Он не управлял процессом – всё происходило на уровне инстинкта. Это читалось по лицу, по открытому восторгу, по полной включённости в происходящее. Он вёл себя как человек, получивший доступ к силе, не понимая ни её источника, ни последствий.

Именно это делало его одновременно уязвимым и опасным.

Концерт подходил к кульминации. Аля исполняла свой самый известный хит – балладу о любви, которая одновременно питает и истощает. Песню, ставшую неофициальным гимном поклонников. В этот момент энергетический дренаж достигал максимума: зал действовал как единый организм, отдающий силу. Ордынцев почти физически ощущал направление потоков – от зрителей к сцене.

Но вокруг молодого инкуба картина нарушалась. Вместо того чтобы отдавать энергию, он перехватывал часть потока, предназначенного Али. Не намеренно и неосознанно – просто в силу своей природы. Это создавало локальный сбой, который в большем масштабе мог нарушить работу всей системы.

Пока Аля, по всей видимости, не замечала аномалии. Она была сосредоточена на выступлении, на сборе энергии, на удержании контакта с залом. Но если её внимание сместится… Ордынцев не был уверен в последствиях. Инкуб и суккуб в одном пространстве создают нестабильную конфигурацию. Конфликт или симбиоз – и оба варианта представляли угрозу для тщательно выстроенного проекта.

Когда последние аккорды финальной песни стихли, и Аля покинула сцену под оглушительные аплодисменты, Ордынцев продолжал следить за молодым человеком. В отличие от большинства зрителей – вымотанных, хотя и довольных, – тот выглядел переполненным энергией. Его состояние напоминало эффект сильного стимулятора.

Толпа медленно направилась к выходам. Ордынцев держался на расстоянии, не выпуская объект из поля зрения. Молодой человек не спешил уходить, словно хотел продлить своё присутствие в зале. Он стоял, глядя на опустевшую сцену с выражением сосредоточенного, даже почтительного внимания.

Георгий Савельевич проверил телефон. Система распознавания продолжала работать, но результата не было. Плохой знак. Это означало, что молодой инкуб, вероятно, отсутствовал в официальных базах. Аномалия становилась серьёзной.

Зал пустел, но Ордынцев не сводил взгляда с фигуры в белой рубашке. Проявившийся феномен требовал немедленного анализа. В мире, где каждая нестандартная ситуация фиксировалась и контролировалась кланом, появление дикого инкуба означало сбой, последствия которого трудно было просчитать. Ордынцев убрал телефон в карман, понимая, что система работает на пределе возможностей.

Неопознанный инкуб по-прежнему стоял у сцены – неподвижный на фоне движущейся толпы. Его взгляд был направлен в пустоту, где ещё недавно находилась Аля. Ордынцев чувствовал исходящую от него энергию – грубую, неструктурированную, но от этого особенно сильную. Сырьё, требующее либо обработки, либо изоляции.

Дикие инкубы встречались крайне редко. Слишком редко, чтобы списать происходящее на совпадение. Обычно носителей крови выявляли ещё в детстве. Соответствующие программы действовали в каждом крупном городе под прикрытием спортивных секций, творческих студий, молодёжных инициатив. Потенциальных инкубов находили, проверяли и, при соответствии требованиям, включали в систему подготовки. Остальных – устраняли.

Тот факт, что взрослый инкуб остался вне поля зрения, говорил об одном из двух: либо система дала серьёзный сбой, либо объект обладал свойствами, позволявшими скрываться. И оба варианта Ордынцева не устраивали.

Почти у выхода он заметил знакомую фигуру – Виталия Липницкого. Формально – руководителя фан-клуба Али, но фактически – одного из клановых информаторов, внедрённых в среду поклонников. Аккуратный, исполнительный, не склонный к лишним вопросам. Удобное связующее звено между организацией и массой.

Фан-клуб Али был многоуровневой структурой. Снаружи – обычное сообщество поклонников с форумами, встречами и координацией покупки билетов. Внутри – контролируемый механизм, решающий несколько задач одновременно: отбор доноров для более плотного питания, сбор информации, раннее выявление отклонений, поддержание нужного эмоционального фона.

Для такой системы требовались люди вроде Липницкого – надёжные, но ограниченные; полезные, но заменяемые.

Ордынцев изменил направление и двинулся к выходу, просчитывая траекторию так, чтобы оказаться рядом с руководителем фан-клуба.

– Добрый вечер, Виталий Андреевич, – сказал он, появляясь рядом почти бесшумно. – Прекрасный концерт, не правда ли?

Липницкий вздрогнул. Его лицо – типичное для офисного сотрудника среднего уровня, с намечающимся вторым подбородком и внимательными глазами – сразу приняло выражение подчёркнутой готовности.

– Георгий Савельевич! Какая неожиданность, – голос прозвучал чуть выше нормы. – Да, концерт превзошёл ожидания. Фанаты в восторге, обсуждения уже кипят.

Он явно старался произвести впечатление своей осведомлённостью. Ордынцев изобразил вежливую улыбку, которая не доходила до глаз. Этот человеческий ритуал обмена пустыми фразами всегда казался ему утомительным – и всё же оставался необходимым, чтобы поддерживать видимость нормальных отношений.

– Публика действительно отзывчива, – согласился Ордынцев, не сводя глаз с молодого инкуба: тот медленно направлялся к выходу, словно в забытьи. – Кстати, я заметил одного интересного поклонника. Вон там – в белой рубашке и галстуке. Вы его знаете?

Липницкий проследил за взглядом Ордынцева, прищурился.

– А, этот? – он кивнул с лёгким узнаванием. – Это Иван. Постоянный посетитель наших концертов: не пропускает ни одного выступления Али в Москве. Очень преданный фанат, хотя и не слишком общительный.

– Иван? – протянул Ордынцев, будто проверяя имя. – А фамилия?

– Сваргин, кажется, – Липницкий потёр подбородок. – Иван Сваргин. Работает слесарем на каком-то заводе. Обычный парень, ничего примечательного… ну, кроме фанатичной преданности Але, конечно.

Ордынцев отметил, как Иван Сваргин двигался к выходу – всё так же медленно, будто во сне. Аура по-прежнему держалась плотным светлым пятном, выделяя его среди людей. И всё же – слесарь с завода? Слишком обыденно для носителя такой редкой природы.

– Он всегда такой… воодушевлённый после концертов? – спросил Ордынцев так, чтобы это звучало буднично.

– О, вы заметили! – Липницкий оживился, довольный возможностью показать наблюдательность. – Это его особенность. В то время как большинство фанатов выходят выжатыми, но счастливыми, он всегда кажется… ну, будто подзарядился. Прямо светится изнутри. Мы даже шутим, что он вампир наоборот: не забирает энергию сам, а получает её.

Ирония Ордынцева не задела. Если бы Липницкий понимал, насколько близко подошёл к правде, он бы не шутил.

– А что ещё вы знаете об этом Иване? – Ордынцев следил, чтобы интерес выглядел случайным, но внутри уже поднималось то, что он предпочитал не называть вслух.

Липницкий пожал плечами:

– Немного, если честно, – он качнул головой и снова посмотрел туда, где фигура Ивана терялась в потоке зрителей. – Он не из тех, кто живёт фан-клубом: флешмобы, рецензии, споры на форумах. Наоборот – держится в стороне, почти незаметный. Просто приходит на каждое выступление – с поразительной регулярностью, без единого пропуска, – занимает своё место в десятом ряду и молча впитывает… ну, атмосферу, наверное. А потом сразу уходит, не задерживаясь ни минуты. Словно у него всё по расписанию.

Он помолчал, подбирая слова, и взглянул на Ордынцева – явно решая, стоит ли продолжать. Но любопытство пересилило.

– И ещё странное. Я много раз замечал: если кто-то садится рядом с ним, особенно девушки, они через какое-то время начинают выглядеть уставшими – даже если только что были полны сил. Сначала думаешь: обычная усталость – шум, духота… Но у остальных такого нет, а рядом с ним – стабильно. Был случай: наша активистка Катя прямо во время концерта потеряла сознание. Просто отключилась – хорошо, что сидела, а не стояла в фан-зоне, иначе упала бы. Потом, когда пришла в себя, говорила, что будто «выкачали всю энергию». А он, Иван, наоборот, был совершенно спокойный – словно даже не заметил.

Ордынцев слушал, не позволяя лицу отреагировать, но внутри крепла уверенность: всё укладывалось в формулировки из закрытых клановых отчётов по диким экземплярам. Он вспомнил описание «энергетической ямы» – поля, возникающего у неинициированных инкубов в моменты сильных эмоциональных всплесков, например на массовых мероприятиях. Большинство людей компенсировали потери за счёт общего фона, а у тех, чья психика тоньше или здоровье слабее, случались провалы – вплоть до кратковременной потери сознания. Именно поэтому клан так тщательно фильтровал своих и держал популяцию под контролем.

– Ещё он вечно один, – продолжал Липницкий уже увереннее. – Ни друзей, ни подруг. Иногда кажется, что он вообще никого вокруг не замечает – только сцену и Алю. Но если к нему обратиться, отвечает очень вежливо, даже с каким-то… не знаю, старомодным уважением. Девушки некоторые говорят: скучный, шутить не умеет. Хотя внешне, как я уже говорил, парень приятный. Пытались его «вытащить» после концерта – посидеть где-нибудь, пообщаться, – но он всегда отказывается. То «дела», то устал, то спешит домой.

Ордынцев мысленно отмечал: сдержанность, минимум контактов с сообществом, отсутствие явных конфликтов – и при этом заметное влияние на окружающих. Всё это складывалось в портрет типичного дикого инкуба: не имея представления о собственной природе, он воздействовал на людей рядом, оставляя после себя слабость и смутное опустошение. Именно из таких историй, если их не гасить, и рождаются слухи об «энергетических вампирах», которыми пестрели жёлтые газеты в девяностых, а позже – форумы любителей заговоров.

– А как давно он начал так активно ходить на концерты? – спросил Ордынцев, прикидывая, можно ли отследить динамику пробуждения.

– Сколько себя помню, – ответил Липницкий без паузы. – Я в фан-клубе два года, и Иван уже тогда был завсегдатаем. Говорят, и раньше ходил. Тогда Аля выступала в малых клубах, так что он мог быть одним из первых поклонников. Но даже тогда – всегда один. Я пытался пробить его по соцсетям – пусто. Есть страничка, но скучная: ни фотографий, ни друзей. Пара записей и редкие лайки под постами о новых альбомах Али.

– Соседи или родственники? – не отступал Ордынцев.

– Про родственников ничего не знаю, – пожал плечами Липницкий. – На форумах, где обсуждают всё подряд – вплоть до домашних животных, – он в разговоры не лезет. На вопросы про семью реагировал как-то странно. Соседи… однажды мы пытались поздравить его с днём рождения: нашли адрес через билеты, отправили открытку. Он потом сам подошёл и попросил не делать так больше. Сказал, что не любит лишнего внимания. Немного не по себе, если честно.

Ордынцев мысленно усмехнулся: признаки сходились. Полная закрытость, стремление свести социальные контакты к минимуму – и при этом фиксация на объекте желания, источнике энергии. В данном случае – на Алевтине. Это могло быть и врождённой склонностью, и формой импринта, характерной для диких инкубов. Без наставничества и ритуала посвящения они нередко сами выбирали себе «якорь», формируя одностороннюю, почти религиозную связь. Иногда это заканчивалось безобидным фанатизмом, иногда – вспышками ревности, насилия или отчаяния.

– Проблем с законом не было? – уточнил Ордынцев, зная, что именно такие тихие типы порой оказываются способными на совершенно немыслимое.

– Ни разу, – ответил Липницкий. – Сам удивлялся. Обычно у таких одиночек рано или поздно возникают мелкие неприятности – ссоры, драки, что угодно. Но Иван – как тень. Даже соперничества внутри фан-клуба не возникало, хотя, вы же знаете, там каждый второй с ярко выраженной потребностью быть первым. А он приходит, садится на своё место, смотрит концерт и уходит. Всё.

Ордынцев опустил взгляд на экран телефона. Система распознавания лиц завершила анализ, подтверждая слова Липницкого. Иван Сваргин: слесарь, место работы – небольшой завод на окраине, жильё – блочная квартирка в спальном районе, двое родителей, контакты – ноль. Почти полная пустота, если не считать навязчивой привязанности к Але.

Была и ещё одна деталь, которую Ордынцев осознал только сейчас. На своих немногочисленных фотографиях с концертов Сваргин стоял чуть поодаль от основной массы фанатов, избегал групповых снимков и даже в плотной толпе держался отдельно, словно вокруг него существовала зона свободного пространства. Иногда это бросалось в глаза даже визуально – люди невольно обходили его, не приближаясь ближе, чем на метр.

«Блокирующее поле», – отметил Ордынцев, вспоминая один из учебных кейсов для молодых охотников. Такой эффект иногда возникал у неинициированных.

Каждое слово Липницкого лишь укрепляло подозрения. Классическая картина непроизвольного энергетического истощения: люди рядом с необученным инкубом быстро слабели, становились вялыми, теряли интерес. В отличие от суккубов, работающих с эмоциями и желанием, инкубы нередко поглощали саму жизненную силу напрямую – особенно если не умели управлять способностями.

– Вы знаете, где он живёт? Чем занимается в свободное время? – продолжил болтать Ордынцев, не отрывая взгляда от удаляющейся фигуры Ивана, – чтобы не вызвать подозрений у Липницкого.

– Ну, как я говорил, работает слесарем на каком-то машиностроительном заводе, – тот заметно занервничал от такого интереса. – Живёт, кажется, в спальном районе, с родителями. Самый обычный парень, если не считать странной одержимости Алей. Он покупает каждый её альбом, собирает интервью, вырезки из газет. Говорят, вся комната обклеена её постерами. Влюблён без памяти. Но это ведь не преступление, правда? Мы здесь все немного влюблены в Алю, – он натянуто рассмеялся, пытаясь разрядить обстановку.

Ордынцев не отреагировал. Лицо оставалось неподвижным. Лишь в глубине взгляда проявлялось холодное напряжение. Слесарь с завода. Живёт с родителями. Обычный парень. Всё это могло быть правдой – и одновременно прикрытием. Потому что за ним скрывался дикий инкуб, способный нарушить баланс системы, которую Ордынцев выстраивал годами.

– Вас познакомить? – неожиданно предложил Липницкий, неверно истолковав молчание. – Он ещё не ушёл, могу его подозвать. Думаю, он будет рад узнать, что продюсер Али обратил на него внимание.

Внутри Ордынцева поднялось раздражение. Эта мелкая деталь механизма даже не понимала масштаб происходящего.

– Нет, – сказал он.

В одном слове было достаточно холода, чтобы Липницкий невольно отступил на полшага.

– В этом нет необходимости.

Ордынцев ещё раз посмотрел к выходу, где Иван почти исчез из виду. Неприметная фигура, обычное лицо, простая одежда. Идеальная маскировка для существа, способного изменить расстановку сил. Возможно, именно эта обыденность и позволяла ему оставаться незамеченным.