Синкуб

Он замолчал, затем продолжил – уже резче:

– Утром ассистент пришёл готовить тело. Каталка – на месте. Простыня аккуратно сложена. А тела нет.

Нелюдин не сразу ответил.

– То есть… его не было? – уточнил он. – Его унесли?

– Вот именно что нет. Мы проверили всё: залы, холодильники, коридоры, лифты. Опросили ночную смену. Никто ничего не видел. Никаких распоряжений, ни записей, ни пропусков.

– Камеры? – Нелюдин поднял взгляд.

Корнеев устало снял очки.

– Есть. Поэтому я предлагаю не слушать мои объяснения, а посмотреть самому.

Они шли по длинному коридору морга. Редкие лампы давали мёртвый, неровный свет. Шаги отдавались глухим эхом – слишком долгим. Нелюдин машинально оглянулся. Коридор был пуст.

Комната охраны оказалась тесной и душной. За мониторами сидел пожилой охранник с выцветшим усталым взглядом.

– Палыч. Общий зал. С трёх до пяти, – коротко сказал Корнеев.

На экране появилось зернистое чёрно-белое изображение: ряд каталок вдоль стены, неподвижные силуэты под простынями. Таймер в углу медленно отсчитывал минуты.

– Перемотай к четырём.

Запись ускорилась, затем снова пошла в обычном темпе.

Ничего не происходило. Ни движения, ни людей. Только мерцание лампы и слабая рябь изображения.

И в 03:49 одна из каталок дрогнула.

Совсем немного. Так, как если бы колесо задели случайно.

Нелюдин подался вперёд.

Простыня медленно приподнялась. Не рывком – с паузой, будто тело под ней сначала проверяло, подчиняется ли оно движению. Из-под края показалась рука. Бледная, холодная – и точная в жесте.

Тело село.

Молодой человек, официально признанный мёртвым от ножевого ранения в сердце, сел на каталке и опустил ноги на пол. Голова сначала безвольно повисла, затем резко поднялась. Глаза были открыты.

– Господи… – выдохнул Нелюдин.

Тело поднялось. Не сразу – с остановкой, будто привыкая к вертикальному положению. Оно качнулось, но удержалось. Сделало шаг. Потом второй.

И в этот момент повернуло голову.

Посмотрело прямо в камеру.

Взгляд был живым. Осмысленным. Не испуганным и не пустым – оценивающим.

– Это не монтаж? – глухо спросил Нелюдин, не отрываясь от экрана.

– Мы проверили всё, – тихо ответил Кондратьев. – Система чистая. Запись оригинальная.

На экране мёртвый медленно пошёл к выходу. С каждым шагом движения становились увереннее, почти обычными. Лишь странный наклон головы и едва заметная неровность походки выдавали, что перед объективом не живой человек.

– Дальше, – сказал Нелюдин.

Охранник молча переключил камеру.

Коридор. Та же фигура – теперь идущая почти нормально. Только наклон головы и несоразмерная пауза между шагами бросались в глаза.

– Стоп. Назад. Здесь.

Фигура проходила под лампой. Вокруг тела изображение слегка искажалось – тонкая дрожь, не совпадавшая с помехами записи.

– Видите? – тихо сказал Нелюдин.

Кондратьев кивнул.

– Это есть на всех камерах. Везде, где он проходит.

Следователь откинулся на спинку стула.

– Значит, он не пропал, – медленно произнёс он. – Он просто ушёл.

Запись продолжилась. Мёртвый приблизился к запасному выходу, набрал код на панели – движения точные, уверенные, словно он делал это раньше, – и вышел наружу. Последняя камера показала, как фигура пересекает служебный двор и исчезает за воротами.

Когда всё закончилось, Нелюдин вышел из морга. Моросящий дождь показался уместным – он смывал запах формалина. Следователь стоял под серым небом, пытаясь связать увиденное в единую схему.

Поклонники Алевтины Калицкой, умирающие странной смертью. Тела в состоянии необъяснимого истощения. Человек с ножевым ранением в сердце, который встаёт и уходит из морга.

Картина получалась такой, с которой его разум пока не умел работать.

Глава 3. Фанаты и последствия

Иван Сваргин сидел в полумраке своей комнаты, освещённой лишь тусклым светом монитора. Лицо казалось холодным, голубоватым. Пальцы быстро скользили по клавиатуре, глаза цеплялись за строки на экране, а сердце замирало всякий раз, когда на форуме появлялось новое сообщение с упоминанием имени Али.

Сайт фанатов поп-звезды стал для него религией – ежедневным ритуалом, которому он отдавал каждую свободную минуту. В последние дни этот ритуал приобрёл особый вес: по слухам, готовилось масштабное шоу, и Иван не мог позволить себе пропустить ни одной детали.

Комната напоминала святилище. Стены были оклеены постерами певицы – от ранних, нарочито чёрно-белых, где она выглядела почти обычной девушкой, до свежих глянцевых, на которых певица представала недосягаемой дивой, покоряющей миллионы одним взглядом. Полка над кроватью прогибалась под весом её альбомов, включая редкие издания, за которыми Иван охотился с упрямством следователя, выискивая их у перекупщиков и коллекционеров. Даже кружка с давно остывшим чаем была украшена её лицом.

Экран форума обновился, и Иван инстинктивно подался вперёд, почти касаясь монитора. Новое сообщение от AliForever заставило его задержать дыхание:

ВНИМАНИЕ ВСЕМ!

Аля устраивает эксклюзивное шоу в «Метрополе» через две недели!

Билеты в продаже с завтрашнего утра, начало – в 10:00!

По спине прошёл холодок. «Метрополь» – место, где выступали только лучшие. На концерты певицы он не мог попасть уже очень давно, хотя рвался, как мог, но все никак не складывалось. Точно проклятие. И вот – концерт!

Иван сразу зашёл на сайт клуба и убедился:

«Аля. Эксклюзивный концерт. Премьера новых песен. Всего 500 мест. Продажа завтра с 10:00 – онлайн и в кассе».

Секундная стрелка на старых часах, подаренных бригадиром за перевыполнение нормы, будто остановилась. Иван быстро прикинул: самый дешёвый билет – пятнадцать тысяч рублей, VIP – пятьдесят. Его месячная зарплата слесаря механосборочных работ едва дотягивала до сорока двух тысяч, из которых половина уходила родителям. Сейчас в наличных оставалось восемь тысяч четыреста двадцать три рубля пятьдесят шесть копеек – не хватало даже на галёрку.

Форум взорвался комментариями. Одни строили планы ночной очереди у касс, другие ругались из-за цен, третьи делились стратегиями.

«Онлайн-продажа мёртвая, сайт ляжет в первые же минуты».

«Перед “Метрополем” будут стоять с полуночи».

Все сходились в одном: билеты на Алю исчезнут мгновенно.

Иван перевёл взгляд на верстак в углу комнаты. Руки, привыкшие к точной подгонке заводских деталей, легко справлялись и с автомобильным железом. Взгляд зацепился за визитку отца Сергея – тот обещал заплатить тысяч за замену ходовки на старой «десятке». Иван откладывал эту работу уже две недели, считая её слишком простой после промышленных механизмов. Теперь же эти деньги выглядели спасением.

Он схватил телефон и набрал номер Сергея.

– Серёга, привет. Помнишь, твой отец говорил про ремонт машины? Я могу заняться сегодня после смены. Он ведь обещал пятнадцать, да?

На том конце повисла короткая пауза, затем раздался удивлённый голос:

– Да? Ты же говорил, что это слишком просто. Но ладно, я с ним созвонюсь. Только учти – он захочет убедиться, что ты управишься за ночь.

– Управлюсь, – сказал Иван. Он уже представлял, как раскладывает инструменты – такие же точные, как заводские, только меньше. – Это вопрос жизни и смерти, понял?

– Хорошо. Через полчаса всё обсудим, – согласился Сергей.

Иван отложил телефон и посмотрел на постер Али над кроватью. Фантазии о ночной очереди у «Метрополя», о сотнях фанатов, готовых стоять часами ради билета, вызвала тревожный подъём и жёсткую решимость.

– Я буду там. Обещаю, – прошептал он.

Мысли сами собой унесли его в прошлое – к тому дню, когда он впервые услышал её голос.

Заводской цех встретил Ивана привычным грохотом станков и запахом машинного масла. Смена выдалась тяжёлой: партия деталей требовала предельной точности, и к обеденному перерыву плечи ныли от напряжения. Он опустился на скамейку в комнате отдыха и развернул бутерброд с колбасой. Серый свет из пыльного окна падал на стол, когда Сергей включил колонку – и мир Ивана изменился.

– Сваргин, выглядишь как побитая собака, – усмехнулся коллега по цеху, Сергей Мельников, усаживаясь напротив. – Что, опять норму перевыполнил?

Иван пожал плечами, не отрываясь от бутерброда. Сергей был шумным и чрезмерно общительным. Иногда это раздражало, но сегодня Иван был слишком вымотан, чтобы отвечать. Коллега вытащил из потрёпанного рюкзака маленькую колонку и телефон, победоносно помахав ими.

– Дома свет вырубили, зарядиться не успел. Можно у вас воткнуть? – крикнул он к соседнему столу, где сидели женщины из бухгалтерии.

Получив разрешение, Сергей подключил зарядку и включил музыку – негромко, чтобы не привлекать начальство. Иван привычно отключился от происходящего, думая о вечерней работе.

И вдруг сквозь шум мыслей прорвался женский голос. Низкий, с лёгкой хрипотцой, и при этом чистый. Иван замер с бутербродом у рта. Простая мелодия и этот голос, спокойный и точный, будто находили дорогу прямо внутрь.

Куплет сменился припевом, и по телу пробежали мурашки. Голос поднялся выше, заполнил пространство, вытеснил грохот цеха за стеной, гул станков, боль в спине. Возникло странное чувство, будто певица поёт именно для него.

– Эй, ты чего завис? – Сергей щёлкнул пальцами перед его лицом.

Иван моргнул.

– Кто это? – спросил он, кивнув на телефон.

– Ты что, с луны свалился? – удивился Сергей. – Это же Аля. Её уже года три крутят на всех радиостанциях.

Иван покачал головой. Ему вдруг отчего-то стало совестно признаваться в своих желаниях и фантазиях.

– Дремучий ты человек, Сваргин, – вздохнул Сергей и протянул ему телефон. – На, смотри.

На экране открылся видеоклип. Молодая женщина с необычной внешностью медленно шла по пустынному пляжу. Длинные тёмные волосы трепал ветер, бледное лицо с высокими скулами резко выделялось на фоне тяжёлого неба. Она не была красавицей в привычном смысле – слишком высокий лоб, слишком острый подбородок, слишком глубоко посаженные глаза.

И всё же в ней было что-то притягательное – оторвать взгляд оказалось невозможно.

Камера приблизилась, и Иван увидел её глаза: тёмные, почти чёрные, со странным блеском, будто в них отражалось нечто, недоступное зрителю. Она смотрела прямо в объектив – так, словно обращалась лично к нему, словно видела его сквозь экран.

– Ну как? – спросил Сергей, забирая телефон. – Нравится?

Иван не сразу нашёлся с ответом. Что-то в этой женщине – в голосе, во взгляде, в движениях – отзывалось в нём тяжёлым, непривычным волнением.

– Ничего, – пробормотал он наконец. – Голос интересный.

Сергей хмыкнул и переключил песню.

– У неё альбом недавно вышел. «Сумеречная зона». Жена все уши прожужжала, теперь и я подсел.

До конца перерыва Иван почти не слышал, о чём говорил Сергей. Перед глазами стояло лицо певицы, в ушах продолжал звучать её голос. Даже когда музыка сменилась на другую, ощущение от той песни не отпускало.

Вечером, вернувшись домой после работы с машиной отца Сергея, Иван сел за компьютер. Руки, пропахшие машинным маслом, быстро бегали по клавиатуре. Как он мог пропустить новый альбом? Что еще он пропустил?

«Аля певица», «Аля “Сумеречная зона”», «Аля клипы» – один запрос сменял другой. Он скачивал всё, что находил: песни, интервью, концертные записи.

Видео, показанное Сергеем, возымело очень странный эффект. Иван достал старые наушники, большие и когда-то даже дико неудобные. Но теперь голос Али сопровождал его повсюду: дома, в автобусе, на работе – когда это позволяли правила безопасности. Он изучил её дискографию от и до, выучил наизусть тексты всех песен, хотя смысл некоторых ускользал, казался странным, почти чужим.

В интернете имелось удивительно мало информации. Настоящее имя – Алевтина Калицкая. Родилась где-то в Сибири, в крошечном городке со странным названием Стрептопенинск. Детство и юность – словно отсутствовали. На сцене Аля появилась будто сразу готовой артисткой, со своим голосом и манерой. Интервью давала редко, а когда соглашалась – отвечала уклончиво, ограничиваясь сдержанной улыбкой.

Комната Ивана начала меняться давно, несколько лет тому назад. Сначала над рабочим столом появилась распечатанная фотография Али – чёрно-белый портрет, где она задумчиво смотрела куда-то в сторону. Потом ещё одна – на дверце шкафа. Потом ещё. Вскоре почти всё свободное пространство стен заняли её изображения – в разных образах, ракурсах, нарядах.

Мать, зайдя однажды в комнату сына, только покачала головой:

– Вань, ты бы хоть девушку себе нашёл, настоящую. Что толку от этих бумажек?

Иван пожал плечами. Он не мог объяснить матери – да и себе – почему образ этой женщины так прочно застрял в его голове, почему голос Али действовал на него одновременно успокаивающе и тревожно.

Последним штрихом стала фотография на потолке – прямо над кроватью. Теперь, засыпая, Иван видел лицо Али, а просыпаясь – встречался с её взглядом. Иногда ему казалось, что выражение глаз на снимке меняется в зависимости от света.

Он начал замечать, как меняется его восприятие музыки. Если раньше он слушал отдельные песни, то теперь мог часами лежать в темноте, позволяя голосу Али заполнять его. В такие моменты появлялось странное чувство – будто он перестаёт быть собой и становится частью чего-то большего.

На заводе перемены тоже замечали.

– Сваргин, ты какой-то дёрганый стал, – сказал однажды мастер. – Проблемы?

Иван покачал головой. Какие проблемы? Напротив, впервые за долгое время он чувствовал себя… цельным. Подходящего слова он так и не нашёл.

Даже сосед подшучивал:

– Ну что, втюрился в нашу диву? Вступай в клуб – таких, как ты, полно.

Иван не спорил. Пусть думают, что хотят. Он знал: его отношение к Але не имело ничего общего с обычным фанатским увлечением. Здесь было нечто другое – глубже и тревожнее.

Когда годом ранее Аля объявила о концерте в клубе «Звезда» – небольшом, но престижном, – Иван не раздумывал ни секунды. Билет стоил почти половину его месячной зарплаты, но он купил его сразу.

Вечер выдался дождливым. Парень стоял в очереди, не замечая, как вода затекает за воротник куртки. Вокруг толпились фанаты – в основном молодые девушки и парни с отрешёнными лицами.

Внутри клуба пахло алкоголем, дымом и дешёвым парфюмом. Иван протиснулся ближе к сцене, забыв о своей обычной неприязни к тесноте. Сейчас это не имело значения. Он был здесь ради одного – увидеть её, услышать вживую.

Когда погас свет и на сцену вышла Аля, сердце Ивана сбилось с ритма. В реальности она казалась ещё менее осязаемой, чем на экране. Высокая, болезненно худая, с бледной кожей, странно светившейся в лучах прожекторов. Чёрное платье, расшитое серебряными нитями, подчёркивало её фигуру. Волосы, рассыпавшиеся по плечам, постоянно приходилось откидывать назад.

А потом она запела – и Иван перестал замечать всё вокруг.

Живой голос, не искажённый записью, доходил до самой глубины, вызывая почти физическую дрожь. Парень закрыл глаза, полностью отдаваясь музыке. Появилось ощущение, будто через него прошло что-то чужое, забрало часть внутреннего напряжения – и оставило спокойствие и пустоту.

Когда концерт закончился, он всё ещё стоял, не в силах сдвинуться с места. Вокруг смеялись, делились впечатлениями, делали снимки. Лица сияли от восторга, но в глазах читалась усталость. Девушка рядом пошатнулась, схватившись за подругу.

– Я сейчас в обморок упаду… – простонала она. – Это было так круто, но я будто выжатый лимон.

Иван посмотрел на свои руки. Он не чувствовал усталости. Напротив – внутри держалась ровная тишина, почти пустота. Все тревоги будто исчезли, оставив только лёгкость.

После этого концерты Али стали для него необходимостью. Иван посещал каждое её выступление в Москве, тратя на билеты почти всю зарплату. Со временем он заметил закономерность: люди вокруг выходили возбуждёнными и измотанными, а он – спокойным и опустошённым, в хорошем, почти благословенном смысле этого слова.

Иногда, возвращаясь домой после концерта, Иван ловил своё отражение в окнах вагона метро и не узнавал себя. Что-то менялось в лице; в глазах появлялся странный блеск – отдалённо похожий на тот, что он видел у Али. В такие минуты ему казалось, что между ними существует невидимая связь, нечто большее, чем обычные отношения артиста и поклонника.

Квартира Сваргиных находилась на седьмом этаже типовой панельной многоэтажки в спальном районе Москвы. Три комнаты, в которых умещались жизни трёх человек, выходили окнами на точно такой же дом напротив, создавая ощущение повторяющегося, замкнутого пространства. Здесь Иван провёл детство – обычное, ничем не примечательное, словно составленное из тех же деталей, что и миллионы других жизней: ковры на стенах, серванты с хрустальными рюмками, которые доставали по праздникам.

Отец Ивана, Николай Петрович, работал инженером на авиационном заводе. Невысокий, с залысинами и вечно опущенными плечами, он уходил рано утром и возвращался поздно вечером, принося с собой запах металлической стружки и машинного масла. Говорил он мало – будто за день расходовал весь запас слов.

Мать, Галина Андреевна, медсестра районной поликлиники, тоже не отличалась разговорчивостью. Тонкая, с постоянно усталыми глазами, она передвигалась по квартире почти неслышно, лишь иногда напевая себе под нос, когда думала, что никто не слышит.

В их семье не повышали голос. Разговоры за ужином были короткими и ровными:

– Как дела на работе?

– Нормально.

– А у тебя, Ваня, в школе?

– Тоже нормально.

После нескольких таких реплик включался телевизор, и семья молча смотрела новости или старый советский фильм, уже виденный десятки раз.

Квартира будто застряла на рубеже восьмидесятых и девяностых. В гостиной стоял полированный сервант с хрусталём – фужеры, блюдца, вазочки, доставшиеся от бабушки. Их вынимали лишь по особым случаям; в обычные дни они просто ловили тусклый свет торшера. Рядом стоял телевизор «Рубин» – тяжёлый ящик с маленьким экраном, который отец время от времени «лечил», постукивая по боковой панели, когда изображение начинало плыть.

На стенах висели ковры – один в гостиной, с восточным узором, другой в комнате Ивана, попроще, но тёплый. Под ковром стоял раскладной диван, который каждый вечер превращался в кровать, а утром снова складывался. Рядом – письменный стол с тумбочкой, где хранились школьные учебники, тетради и несколько книг по технике, которые Иван иногда перелистывал перед сном.

В школе он был средним учеником – ни отличником, ни двоечником. Оценки держались между тройками и четвёрками, не скатываясь в провалы и не поднимаясь до грамот. Учителя редко вызывали его к доске, а когда это случалось, часто путали фамилию.

– Свиридов, к доске! – говорила учительница математики, глядя прямо на него.

– Я Сваргин, – тихо поправлял Иван, поднимаясь.

– Да-да, конечно, – рассеянно отзывалась она, уже забыв об ошибке.

На переменах он обычно стоял у окна, наблюдая за одноклассниками. Его не дразнили и не задирали – его просто не замечали, словно он был частью школьной обстановки.

Когда в школе устраивали концерты или тематические вечера, Иван неизменно оказывался в технической бригаде – таскал стулья, проверял микрофоны, включал и выключал свет. На сцену его не звали, да и сам он туда не стремился. Даже на общей фотографии класса его лицо почти всегда оказывалось в последнем ряду, наполовину закрытое чьим-то плечом.

В девятом классе Иван уже знал, что в десятый не пойдёт. Он сидел на кухне с родителями, мял в руках бумажную салфетку и говорил:

– Я решил поступать в ПТУ. На слесаря.

Родители переглянулись. В глазах матери мелькнуло разочарование, но она тут же его спрятала.

– Почему, Ваня? – спросила тихо. – У тебя неплохие оценки, мог бы доучиться, потом в институт…

– Не хочу, – он пожал плечами. – Хочу работать руками. Чтобы результат сразу был – видно и потрогать можно.

Отец медленно кивнул, глядя на свои ладони – шершавые, с въевшейся в кожу грязью, которую не брало никакое мыло.

– Может, и правильно, – сказал он негромко. – Хороший слесарь без работы не останется.

Мать ничего не ответила, только вздохнула и начала убирать со стола. Иван знал: она мечтала увидеть его врачом или учёным. Но, как и со многим в жизни, быстро смирилась.

ПТУ находилось в соседнем районе, и каждое утро Иван добирался туда на двух автобусах. Учёба давалась легко: он быстро освоил основы слесарного дела, научился читать чертежи, работать с инструментами. Мастера хвалили его за аккуратность и точность, но и здесь он оставался незаметным, не выделяясь среди остальных.

На выпускном ему вручили диплом с отличием, но директор училища, произнося поздравительную речь, снова перепутал фамилию, назвав его «товарищем Свиридовым». Иван не стал поправлять – не видел смысла.

Работу он нашёл почти сразу – на том же заводе, где трудился отец. Цех встретил его грохотом станков, запахом металла и масла, спецовками, пропитанными технической грязью. Иван быстро освоился: тихий, исполнительный, он не опаздывал, не спорил с начальством, не брал больничных без нужды. Работа всегда была сделана вовремя, детали подогнаны точно, инструменты разложены в строгом порядке.

Коллеги звали его на обеды и перекуры – без особой симпатии, но и без неприязни. Странным было лишь одно: после разговоров с Иваном люди часто зевали, тёрли глаза и поглядывали на часы.

– Что-то меня в сон клонит, – говорил пожилой слесарь Михалыч, поднимаясь со скамейки в курилке после пятнадцатиминутного разговора с Иваном. – Пойду кофейку глотну.

– Устал что-то, – вторил ему Петя из соседнего цеха, широко зевая после обеда за одним столом со Сваргиным. – Всю ночь не спал. Думал, днём отпустит, а тут ещё хуже стало.

Иван не придавал этому значения: работа у всех тяжёлая, усталость накапливается – при чём тут он?

В цехе работало несколько девушек: контролёр ОТК Лена, нормировщица Света и лаборантка Марина. Сначала они проявляли к Ивану интерес – молодой, спокойный, не пьёт, не курит, руки умелые. Лена даже пыталась флиртовать, всё чаще подходила к его станку с вопросами, но после нескольких разговоров интерес исчез – словно его и не было.

Марина держалась дольше всех. Невысокая, с короткой стрижкой и живыми карими глазами, она работала в лаборатории, проверяя образцы металла на прочность. Иногда приносила Ивану заказы на специальные крепления для испытательных стендов и подолгу объясняла, что именно ей нужно. В отличие от других, она не зевала в его присутствии – только порой тёрла виски, словно от лёгкой головной боли.

Однажды, в конце смены, она подошла и спросила:

– Ваня, ты в кино ходишь?

Иван пожал плечами:

– Редко.

– А хочешь сходить? – она чуть смутилась. – «Пиратов Карибского моря» крутят в «Октябре». Я давно хотела посмотреть.

Иван удивился, но согласился.

Они встретились в субботу вечером у входа в кинотеатр. Марина надела лёгкое летнее платье и выглядела особенно красиво. Иван купил билеты и попкорн на двоих. В тёмном зале они сидели рядом, иногда случайно касаясь руками, когда тянулись к упаковке.

Примерно на середине фильма Иван заметил: Марина украдкой зевает, прикрывая рот ладонью. Он решил, что ей просто не нравится кино, но к концу сеанса она уже откровенно боролась со сном – тёрла глаза, часто моргала.

– Ты в порядке? – спросил он, когда они вышли из зала.

– Да… просто устала, – она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла натянутой. – Неделя тяжёлая была.

До её подъезда они дошли почти молча. Марина всю дорогу куталась в шарф, хотя вечер был тёплым. У дверей она неловко пожала Ивану руку и быстро попрощалась:

– Спасибо за кино, Вань. Извини, я сегодня не в форме. Позвони как-нибудь, ладно?

Но через два дня она не взяла трубку. И через три – тоже. На работе Марина здоровалась издалека и больше не подходила с заказами, отправляя вместо себя лаборанта-практиканта. А через месяц Иван узнал, что она уволилась и уехала в другой город.

Он не чувствовал ни обиды, ни разочарования – просто принял это как должное. В конце концов, он всегда был таким: незаметным, неинтересным. Почему кто-то должен задерживать на нём взгляд?

Жизнь текла размеренно и предсказуемо. Утром – завод, вечером – дом. Ужин под телевизор; иногда – помощь отцу с ремонтом какой-нибудь бытовой техники. Выходные он проводил по-разному: разбирал старые приборы, собирал из деталей что-нибудь новое или просто гулял по району, наблюдая за людьми. Ему нравилось смотреть на чужие жизни со стороны – яркие, шумные, наполненные событиями, непохожие на его собственную.

Иногда мать заводила разговор о женитьбе, осторожно упоминая дочерей коллег, но Иван отмахивался: