Месть-дело семейное

Их губы встретились – сначала осторожно, почти невесомо, словно заново знакомясь после короткой разлуки. Затем поцелуй стал глубже, настойчивее. Маша раскрыла губы, впуская его язык, и ответила с неожиданной для себя смелостью.

Её пальцы зарылись в его волосы, слегка потягивая, создавая напряжение на коже головы. Его ладони скользнули по спине, очерчивая лопатки, позвоночник, спускаясь к пояснице. Кожа Маши горела даже сквозь тонкую ткань платья.

Сиденье скрипнуло, когда Матвей откинулся назад, увлекая её за собой. Теперь она лежала на нём. Их тела прижимались друг к другу, и сквозь слои одежды Маша отчётливо чувствовала его возбуждение – твёрдое, настойчивое.

Матвей оторвался от её губ, чтобы проложить дорожку поцелуев по шее. Он знал, что шея – одно из самых чувствительных мест у Маши, и пользовался этим знанием. Губы, язык, иногда зубы, едва ощутимо прикусывающие нежную кожу, заставляли её вздрагивать и тихо стонать. Эти звуки распаляли его ещё сильнее.

– Ты прекрасна, – шептал он между поцелуями.

Но даже сейчас, отдаваясь страсти, часть его сознания оставалась отстранённой. И в ней мелькал образ другой женщины – Елизаветы Андреевны, которая сегодня утром преподала ему урок, о котором он не мог забыть. Её лицо, когда его пальцы скользнули под платье… А затем – решительный отказ продолжать, если он не выучит сонет. Эта смесь уступчивости и контроля будоражила воображение даже сейчас, с другой женщиной в объятиях.

Маша, словно почувствовав его отвлечение, прикусила нижнюю губу, возвращая в реальность. Его руки заскользили по её телу с новой силой. Пальцы нашли подол платья и скользнули под него, встречая гладкую кожу бедра. Девушка вздрогнула, но не отстранилась – лишь усилила поцелуй.

Окна запотели от их дыхания. Внутри было жарко, почти душно, и этот жар контрастировал с холодом стекла под пальцами. Контраст – между горячей кожей и холодной поверхностью, между страстью и сдержанностью – кружил голову.

Где-то на границе сознания Маши всё ещё мелькали строки стихов – фрагменты из завтрашнего билета перемешивались с рваными обрывками ощущений. Её ум, никогда не отключавшийся полностью, отмечал этот парадокс: в момент высшей близости часть её оставалась где-то далеко, в мире слов и абстракций.

Матвей продвинул руку выше по бедру, чтобы пальцы легко поглаживали внутреннюю сторону, приближаясь к кружевной кромке белья. Прикосновения становились всё более требовательными. Другой рукой он нащупал молнию на спине платья и потянул вниз, открывая больше кожи для поцелуев.

Маша откинула голову, позволяя его губам исследовать ключицы, ямочку у основания шеи. Тело отзывалось на каждое прикосновение волнами удовольствия. Она закрыла глаза, позволяя себе действовать без контроля разума. Его пальцы нашли край трусиков, и по телу пробежала дрожь.

Матвей развернул её, укладывая на спину. Кожа сиденья холодом обожгла разгорячённую спину, и Маша вздрогнула. Он навис над ней – глаза потемнели от желания, дыхание прерывистое. Пальцы снова нашли внутреннюю поверхность бедра и продолжили восхождение – настойчивее, увереннее.

И вдруг что-то изменилось. Сквозь туман желания в сознание девушки пробилась мысль – ясная и отчётливая. Её пальцы сжали запястье Матвея, останавливая руку.

– Не здесь. Не так.

Голос дрожал, но в нём была решимость.

Парень замер. Глаза, затуманенные страстью, медленно фокусировались.

– Что? – спросил он хрипло, словно не понимая значения слов.

Маша медленно села, поправляя платье, но не отпуская его запястье.

– Я хочу, чтобы наш первый раз был особенным. Не торопливым свиданием в машине. Чтобы это было что-то, что мы оба запомним.

Матвей смотрел на неё. В его глазах читалось разочарование, удивление, уважение – и что-то ещё, чего она не могла определить. Тело требовало продолжения, возбуждение стало почти болезненным. Но что-то в её словах, в прямом взгляде заставило отступить.

– Ты сводишь меня с ума, – хрипло сказал он, отодвигаясь. – Знаешь об этом?

В голосе не было обвинения – только констатация и нотка восхищения. Это был не первый раз, когда Маша останавливала их на пороге близости, но сейчас он ожидал другого. Клуб, танцы, её инициатива – всё говорило о том, что сегодня она готова. И снова – неожиданная остановка, требование чего-то большего, чем он привык давать.

– Знаю, – ответила она с лёгкой улыбкой. Она провела рукой по его щеке, чувствуя лёгкую щетину. – Но ты сам говорил, что я стою того, чтобы подождать.

Матвей перехватил её руку и поцеловал ладонь – нежно, почти целомудренно, что странно контрастировало с тем, что происходило минуту назад.

– И повторю. Ты стоишь ожидания. Но это не делает его менее мучительным.

Они рассмеялись, и напряжение немного рассеялось, хотя желание никуда не делось – просто отступило, затаилось. Матвей откинулся на сиденье, глубоко дыша, стараясь успокоить тело.

Через запотевшие стёкла пробивались приглушённые огни города. Где-то вдалеке всё ещё слышались басы клубной музыки – настойчивые, как сердцебиение. В салоне висело почти осязаемое напряжение – смесь неудовлетворённого желания и невысказанных обещаний.

Маша смотрела на профиль Матвея, вырисовывающийся на фоне тёмного стекла. Черты заострились, губы сжаты – он всё ещё боролся с собой. Она чувствовала странное смешение: сожаление о прерванном моменте, гордость за свою принципиальность и где-то глубоко – тревогу, предчувствие чего-то неизбежного.

– Я отвезу тебя домой, – сказал Матвей, заводя мотор. Машина ожила, вибрируя под ними.

– Да, – согласилась Маша, возвращаясь на переднее пассажирское сиденье. – Завтра экзамен по литературе. Не хотелось бы проспать.

Упоминание об экзамене напомнило Матвею о его собственном задании – сонете Шекспира для Елизаветы Андреевны. Образ учительницы снова возник в сознании, вытесняя Машу.

Они выехали на дорогу. Молчание не было неловким – оно было наполнено невысказанными мыслями, предвкушением. Девушка смотрела на проносящиеся огни, Матвей сосредоточенно вёл машину, изредка бросая взгляды на её профиль.

Никто из них не подозревал, что обоих связывает нечто большее, чем они думают. Нечто, уходящее корнями в прошлое, о котором они не имели представления.

Ночная Москва скользила за окном размытыми пятнами фонарей и неоновых вывесок. Маша прислонилась лбом к прохладному стеклу, наблюдая, как капли недавнего дождя собираются в причудливые узоры и тут же разбиваются встречным потоком воздуха.

Улицы были почти пусты – час между ночной жизнью и утренними заботами, когда город позволяет себе передышку. Машина плавно скользила по блестящему асфальту. Светофоры мигали жёлтым.

– О чём думаешь? – негромко спросил Матвей.

– О том, что могла бы уже лежать в твоей постели, – ответила Маша с лёгкой улыбкой, смешивая правду с шуткой.

Парень хмыкнул, на секунду сжав руль сильнее.

– Вместо этого будешь дома зубрить Достоевского?

– Не только его. Ещё Блока, Бальмонта и всю остальную компанию. Профессор Соколов не прощает неточностей.

– Как будто тебе есть о чём беспокоиться. Ты же знаешь их всех наизусть.

Маша промолчала. В такие моменты она особенно остро ощущала разницу между ними. Его часы стоили как семестр в университете. Когда он говорил о будущем, упоминал какие-то отцовские связи, неясные деловые перспективы. Для Матвея экзамены были досадной формальностью. Для неё – ступенями к жизни, которую она намеревалась построить собственными руками.

Свет фонарей ритмично скользил по салону, высвечивая то её лицо, то ладони Матвея на руле – загорелые, с аккуратным маникюром и дорогими часами. Эти руки полчаса назад блуждали по её телу, и у Маши перехватывало дыхание даже от воспоминания. Теперь та же рука непринуждённо лежала на рычаге переключения передач. Что было бы, если бы она не остановилась? Если бы позволила ночи развиваться без ограничений?

Три месяца прошло с их первой встречи, а она до сих пор помнила, как он смотрел на неё через весь клуб, как подошёл, как они кричали друг другу в ухо, пытаясь перекрыть музыку. Она сразу почувствовала – этот парень из другого мира. Дорогие часы, небрежно упомянутый отец-бизнесмен, рассказы о Лондоне. И всё же он слушал её рассуждения о Блоке с таким вниманием, будто это была самая увлекательная тема на свете.

Она до сих пор не понимала, почему тогда он просто проводил её до метро, поцеловал в щёку и ушёл. Может, именно поэтому она и согласилась на второе свидание. А теперь – три месяца вместе, а она всё ещё держит его на расстоянии, словно боясь, что их миры при полном соприкосновении взорвутся.

– Мы почти приехали, – голос Матвея вырвал её из воспоминаний.

За окном мелькали знакомые хрущёвки-пятиэтажки Бибирево, панельные девятиэтажки, редкие островки новостроек. Свет фар выхватывал из темноты детские площадки с облупившейся краской, лавочки у подъездов, мусорные баки. Всё это так отличалось от сверкающего стеклом района Остоженки, где жил Матвей.

– Вот здесь налево, – машинально произнесла она, хотя за три месяца он наверняка запомнил дорогу.

Дождь прекратился, но влажный асфальт отражал огни фар. Мерседес смотрелся в этом дворе как инопланетный корабль среди обычных «Лад» и старых «Фольксвагенов».

– Знаешь, ты могла бы переночевать у меня, – вдруг сказал Матвей, остановив машину напротив подъезда. – Я бы разбудил тебя рано, привёз на экзамен…

В голосе не было настойчивости – скорее мягкая просьба. Маша покачала головой.

– Если бы я поехала к тебе, мы бы не спали. Оба знаем это. А завтра мне нужна ясная голова.

Она потянулась и легко поцеловала его – быстрое, почти невесомое прикосновение. Матвей попытался углубить поцелуй, но она отстранилась, зная, что ещё немного – и решимость рухнет.

– Ты невыносимая, – пробормотал он без настоящей обиды. – Иди уже, пока я не передумал тебя отпускать.

Маша рассмеялась, подхватила сумочку и вышла в прохладный ночной воздух. Проходя мимо капота, коснулась пальцами полированного металла – странная привычка, появившаяся в последние недели.

Подойдя к подъезду, она обернулась. Матвей сидел за рулём, наблюдая за ней. Девушка помахала рукой, и только тогда он кивнул, завёл двигатель и тронулся. Она стояла, пока красные огни не скрылись за поворотом, и лишь потом достала ключи.

Подъезд встретил привычным запахом – кошачья моча, борщ из квартиры на первом этаже, сырость. Маша начала подниматься по лестнице – лифт в их доме работал через раз, полагаться на него в час ночи было рискованно.

С каждым пролётом она словно сбрасывала частичку другой жизни – той, что на несколько часов позволяла почувствовать себя иначе. Шаг за шагом возвращались мысли об экзамене. Восемнадцатый билет – философская проблематика у Достоевского. Девятнадцатый – символизм Серебряного века. Двадцатый – эволюция женского образа в литературе конца XIX века. Темы, тезисы, цитаты складывались в голове в стройную систему, вытесняя воспоминания о горячих руках и прерывистом дыхании в машине.

На седьмом этаже Маша остановилась перевести дыхание. Каблуки, удобные для танцпола, оказались пыткой для подъёма по лестнице. Она прислонилась к стене и прикрыла глаза. В груди покалывало – то ли от быстрого подъёма, то ли от неразрешённого желания.

Правильно ли она поступила? Три месяца они балансировали на грани, но каждый раз она останавливалась, будто ожидая какого-то особенного момента. Может, его и не существует?

Она тряхнула головой. Нет, решение было правильным. Интуиция подсказывала: ещё не время. Что-то должно измениться, прежде чем она сделает этот шаг.

Квартира встретила приглушённым светом настольной лампы в прихожей. Мама всегда оставляла свет, если дочь задерживалась – традиция с тех пор, как дочь начала самостоятельно возвращаться из школы. Она осторожно разулась, стараясь не шуметь, но скрипучий паркет выдал её.

– Маша? Ты вернулась?

– Да, мам. Извини, что так поздно.

Елизавета Андреевна появилась в проёме – в домашнем халате, с книгой в руках, волосы собраны в небрежный пучок. Несмотря на поздний час, она выглядела бодрой, только тени под глазами выдавали усталость.

– Ничего, я всё равно не спала, проверяла тетради. – Она окинула дочь внимательным взглядом. – Готова к экзамену?

– Почти. Осталось повторить пару тем. Ты же знаешь Соколова – он любит детали.

Елизавета прислонилась к дверному косяку, наблюдая, как дочь жадно пьёт воду.

– Опять допоздна гуляла?

Вопрос прозвучал обыденно, без упрёка.

– Да. Были в клубе, потом он подвёз меня.

Елизавета на мгновение замерла, словно хотела спросить что-то ещё, но лишь поджала губы. Между ними существовало негласное соглашение – никаких расспросов о личной жизни. Маша никогда не приводила ухажёров домой, а Елизавета не настаивала на знакомстве.

– Ложись спать, – мягко сказала она. – Завтра важный день.

Девушка кивнула, подошла и легко поцеловала мать в щёку.

– Ты тоже. Не засиживайся с тетрадями.

Елизавета улыбнулась и провела рукой по волосам дочери.

– Иди уже, умница моя.

Маша прошла в свою комнату и закрыла дверь. Их квартира была маленькой: две крохотные спальни, кухня размером со шкаф и тесная ванная. Но в этой тесноте было столько тепла, что никакие хоромы не могли с ней сравниться.

Комната Маши – светлая, несмотря на скромные размеры, с книжными полками вдоль стен, узкой кроватью у окна и письменным столом, заваленным конспектами. Каждый сантиметр использовался с максимальной эффективностью, но здесь не было ощущения тесноты – только уют.

Маша сбросила платье, освобождаясь от тесной ткани, и натянула старую футболку с логотипом университета. Затем села на край кровати и выдохнула. Странная ночь. Странные чувства.

Взгляд упал на книги, разложенные на столе – Достоевский, сборник поэзии Серебряного века, конспекты с разноцветными закладками. Экзамен должен был занимать все мысли, но она снова возвращалась к моменту в машине – к рукам Матвея, к его глазам, потемневшим от желания, к ощущению губ на шее.

Маша легла, не выключая света. За окном начинало светать – самое тихое время суток. Она закрыла глаза, и перед внутренним взором возникло лицо Матвея – красивое, открытое. Она улыбнулась, поворачиваясь на бок.

Она не знала, что эти голубые глаза унаследованы от человека, который двадцать лет назад бросил её беременную мать. Что её Матвей – сын молочного магната Савелия Шмыгина. Что пока она мечтает о возлюбленном, её собственная мать планирует месть, в которой Маша станет невольной пешкой.

С мыслью о Матвее она провалилась в сон.

Глава 4. В западне

Ночная Москва тонула в тумане, когда Матвей вошёл в холл элитного жилого комплекса «Империал». Охранник привычно кивнул – не заметив напряжения, с которым молодой человек стискивал ключи от машины. В зеркальной кабине лифта парень рассмотрел своё отражение: расширенные зрачки, румянец на скулах, небрежно оттянутый галстук. Физическое возбуждение, не нашедшее выхода с Машей, превращалось в глухое раздражение, готовое выплеснуться на первого встречного.

Двери лифта бесшумно раскрылись на двадцать третьем этаже. Матвей шагнул в прохладный коридор пентхауса. Стук ботинок по мрамору казался чрезмерно громким в ночной тишине. Он медленно выдохнул, стараясь успокоиться. Маша снова оставила его на полпути. Этот отказ, уже не первый, вызывал странную смесь досады и восхищения. Любая другая давно бы сдалась, растворилась в объятиях где-нибудь на заднем сиденье. Но Маша… В ней было что-то непокорное, неподвластное – это одновременно бесило и притягивало.

Дверь в гостиную была приоткрыта, из щели пробивался приглушённый свет. Матвей замедлил шаг. Отец должен был находиться в деловой поездке в Екатеринбурге, квартира – пустовать. Впрочем, мачеха вполне могла вернуться из очередного спа или шопинга. Эта мысль вызвала гримасу отвращения. Ольга Скурская, третья жена отца, была предметом его плохо скрываемого презрения. Бывшая модель, на пятнадцать лет моложе Савелия, она появилась в их жизни три года назад и с тех пор только тратила отцовские деньги да строила из себя светскую львицу.

Матвей толкнул дверь и остановился на пороге. Огромная гостиная с панорамными окнами от пола до потолка была погружена в полумрак. Только настольная лампа у дивана создавала островок мягкого янтарного света. За окнами раскинулась ночная Москва – россыпь огней, мерцающих в темноте. В другое время можно было бы залюбоваться этим видом, но сейчас его внимание было приковано к фигуре на диване.

Ольга полулежала на кремовой коже, вытянув длинные ноги и небрежно закинув руку за голову. На ней был тонкий шёлковый халат – настолько прозрачный, что скорее подчёркивал, чем скрывал контуры тела. Свет лампы падал так, что сквозь ткань отчётливо просматривались изгибы груди и бёдер. В правой руке – хрустальный бокал с янтарной жидкостью; судя по запаху, дорогой коньяк.

– О, Матвей, – протянула Ольга, заметив пасынка. Голос низкий, с хрипотцой, которая появляется после пары бокалов крепкого алкоголя. – Ты уже вернулся? А я думала, что сегодня буду ночевать совсем одна.

Она чуть приподнялась, и халат соскользнул с плеча, обнажив ключицу и часть груди. Жест казался случайным, но Матвей хорошо знал: в исполнении Ольги случайностей не бывает.

– Где отец? – спросил он, не двигаясь с места, холодным взглядом демонстративно игнорируя обнажившееся тело.

– Всё ещё в Екатеринбурге, – Ольга сделала глоток. – Деловая встреча затянулась, будет только завтра вечером. Я думала отметить это дело, – она поднесла бокал к губам и улыбнулась поверх него, – маленькой свободой.

Матвей почувствовал, как в груди закипает злость. Его всегда поражало, с какой наглостью эта женщина показывала своё истинное лицо – алчной, меркантильной хищницы, заинтересованной только в деньгах отца. Уже три года она играла роль любящей жены на публике, но стоило Савелию отвернуться, как маска слетала, обнажая её суть.

– Не думал, что тебя так тяготит общество мужа, – холодно заметил Матвей, делая шаг в сторону коридора.

– Ох, что ты, милый, – Ольга томно потянулась. – Я обожаю твоего отца. Но иногда женщине нужно немного… пространства. Расслабиться, побыть собой. Разве ты не понимаешь?

Её глаза, подведённые даже в столь поздний час, блеснули с хищным любопытством.

– Ты какой-то напряжённый, Матвей. Плохое свидание?

В голосе звучала насмешка. Матвей стиснул зубы.

– Не понимаю, о чём ты, – отрезал он, направляясь к коридору.

– Ну конечно, – Ольга тихо рассмеялась. – Знаешь, если бы ты был чуть дружелюбнее со мной, я могла бы дать тебе пару советов по женской психологии. В конце концов, я сама была молодой не так уж давно.

Матвей остановился и медленно повернулся к ней. Взгляд был настолько холоден, что Ольга невольно поёжилась, несмотря на тепло в комнате.

– Мне не нужны советы по «женской психологии» от женщины, которая вышла за моего отца исключительно из-за его денег, – произнёс он тихо, но каждое слово казалось вырезанным из льда. – Особенно учитывая твоё… прошлое.

Ольга замерла с бокалом в сантиметре от губ. В её глазах мелькнул испуг, быстро сменившийся деланным недоумением.

– Матвей, я не понимаю, к чему эти намёки. Что ты имеешь в виду?

– Думаю, ты прекрасно понимаешь, – он не стал развивать тему, просто развернулся и вышел из гостиной.

Проходя по длинному коридору, отделанному тёмным деревом, Матвей чувствовал, как напряжение в мышцах постепенно переходит в какой-то мрачный азарт. Образ Ольги в полупрозрачном халате вызывал только отвращение – от неё веяло дешёвой вульгарностью, несмотря на дорогой парфюм. Отвратительна была не внешность – объективно Ольга считалась красивой женщиной – а её суть. То, как она пыталась манипулировать отцом, то, как изображала интерес к Матвею, когда муж был рядом, и едва скрываемое пренебрежение наедине.

Его комната, расположенная в дальней части пентхауса, встретила привычным порядком и прохладой. Матвей щёлкнул выключателем – пространство в шестьдесят квадратных метров залило мягким, приглушённым светом. Здесь всё было устроено согласно его вкусу: минималистичная мебель из тёмного дерева и металла, широкая кровать с тёмно-синим бельём, книжные полки вдоль одной стены, заполненные старательно подобранной литературой – от классики до современников. Большой стол у окна, развёрнутый так, чтобы сидящий за ним мог видеть панораму Москвы, был оборудован мощным компьютером с двумя мониторами.

Матвей сбросил пиджак на кресло, ослабил галстук. Физическое возбуждение после свидания с Машей всё ещё не отпускало, но к нему теперь примешивалось другое чувство – холодная ярость, направленная на Ольгу. Эта женщина с самого начала была угрозой. Она постепенно вытесняла всех, кто был близок отцу, пыталась контролировать финансы, влезала в управление компанией. Матвей видел, как разочаровывались и увольнялись сотрудники, проработавшие с отцом долгие годы, как один за другим исчезали из его окружения старые друзья.

Но у Матвея было оружие против неё – собиравшееся по крупицам в течение последних двух лет.

Он подошёл к книжному стеллажу, отыскал взглядом нужный том – старое издание «Мастера и Маргариты», подаренное Елизаветой Андреевной на втором уроке. Что ж, литература действительно пригодилась, хотя и не так, как предполагала учительница. Матвей аккуратно вытащил книгу, за которой скрывалась чёрная папка из тонкой, но прочной кожи. Извлёк её и вернул том на место.

Подойдя к столу, он включил настольную лампу и раскрыл папку. Содержимое, тщательно разложенное по прозрачным файлам, являло собой результат долгой и кропотливой работы. Компрометирующие материалы, собранные через бывших «коллег» Ольги, через её любовников, через наёмных детективов, через хакеров – всё, что можно было найти о женщине, ставшей третьей женой молочного магната.

Первый раздел содержал фотографии: Ольга рекламировала элитный бордель «Рубин» в одном из северных пригородов Москвы. Снимки были сделаны восемь лет назад – молодая, с другим цветом волос, но несомненно она. Полуобнажённая, в откровенных позах, с неприкрытым предложением в глазах – она смотрела с глянцевых страниц, не подозревая, что эти изображения когда-нибудь окажутся в руках пасынка.

Второй раздел был ещё более откровенным – видеофайлы с клиентами борделя. Не порнография для широкого распространения, а частные записи для внутреннего архива заведения, выкупленные за значительную сумму. Матвей не стал включать видео – не было нужды пересматривать уже известные кадры. Вместо этого задумчиво провёл пальцем по обложке диска, где чёрным маркером была нанесена дата и имена участников.

Третий раздел содержал сведения о прошлом Ольги до «Рубина»: юная провинциалка из Вологды, приехавшая покорять Москву, проработавшая официанткой, продавщицей, затем промоутером в ночных клубах. Постепенное восхождение по социальной лестнице – любовница бандита средней руки, затем «девушка» стареющего банкира, модель в сомнительных журналах, наконец – «Рубин» и знакомство с Савелием.

Матвей методично перебирал материалы, отбирая наиболее красноречивые, чётко показывающие истинное лицо женщины, которую отец по какой-то необъяснимой слепоте сделал своей женой. Фотографии, распечатки банковских выписок, свидетельства бывших клиентов… Всё это ложилось в отдельную стопку.

Работа с материалами странным образом успокаивала. Физическое возбуждение, неудовлетворённое после свидания с Машей, постепенно сходило на нет, сменяясь холодной сосредоточенностью. Матвей чувствовал себя хирургом, готовящим инструменты для сложной, но необходимой операции. Ольга была опухолью, которую следовало удалить из жизни отца, из их семьи, из империи Шмыгиных.

Собрав необходимое, Матвей аккуратно сложил материалы в конверт из плотной бумаги. На губах играла лёгкая улыбка – не весёлая, скорее хищная. План созрел давно, и теперь пришло время действовать. Он не собирался требовать денег – слишком банально и недостойно. Нет, он требовал другого: чтобы она сама ушла от отца, добровольно отказавшись от всех претензий на его имущество. В противном случае компрометирующие материалы окажутся не только у Савелия, но и у совета директоров, у деловых партнёров, у прессы.

Отец, конечно, будет уничтожен. Скандал ударит по репутации компании. Но это будет чистый, быстрый удар, после которого можно выздороветь. Тогда как медленное отравление, которое устраивала Ольга, высасывая деньги, влияние и жизненные силы, могло закончиться только летальным исходом для всего, что создал Савелий Шмыгин.

Матвей взял конверт, последний раз проверил содержимое и вышел из комнаты. Он направлялся обратно в гостиную, где Ольга всё ещё ждала, нервно допивая коньяк. Он представлял её лицо, когда она увидит содержимое. Сначала недоумение, потом шок, затем – страх. Ей предстояло узнать, что значит связываться с наследником империи Шмыгиных.