Месть-дело семейное

Матвей посмотрел на неё с удивлением и лёгкой досадой. Его рука, только что исследовавшая самые интимные части её тела, теперь неловко зависла в воздухе. Он явно не ожидал такого резкого переключения.

– Сонеты Шекспира? – переспросил он с недоумением. – Сейчас?

– Именно сейчас. – Елизавета указала на открытую страницу. – Сонет 129. О вожделении. Очень подходящая тема, не находите?

Она улыбнулась с профессиональной любезностью, которая никак не соответствовала тому, что происходило между ними минуту назад. Сердце всё ещё билось слишком быстро, а между ног пульсировало прерванное желание, но внешне она выглядела почти спокойной.

– Знаете, Матвей, – продолжила она, глядя ему прямо в глаза, – вы можете продолжить своё исследование, если выучите этот сонет наизусть и напишете глубокий анализ его подтекста.

Молодой человек моргнул, затем его губы медленно растянулись в понимающей улыбке. Он оценил её ход – не отвержение, но отсрочка, не запрет, но условие. Игра продолжалась, просто правила немного изменились.

– А если я откажусь? – спросил он с вызовом, и в этом вызове Елизавета вдруг увидела отголосок его отца – ту же самоуверенность, ту же убеждённость в своём праве получать всё, что он хочет.

Не меняя выражения лица, сохраняя невозмутимую улыбку учительницы, Елизавета опустила руку под стол. Её пальцы безошибочно нашли его пах, ощутили возбуждение через ткань брюк – и резко сжали.

Лицо Матвея исказилось от внезапной боли. Он дёрнулся, пытаясь отстраниться, но хватка была неожиданно сильной. В глазах мелькнуло удивление, смешанное со страхом и – она не могла этого не заметить – с возросшим интересом.

– Тогда наши занятия придётся прекратить, – произнесла она тихо, постепенно ослабляя хватку. – Я не терплю учеников, которые не выполняют домашние задания.

Матвей выдохнул с облегчением, когда давление ослабло. На его лице отразилась странная смесь эмоций – боль постепенно уступала место чему-то более сложному. Он смотрел на неё теперь с новым уважением, словно впервые по-настоящему увидел.

– Хорошо, – сказал он наконец, потирая место, где только что были её пальцы. – Я выучу ваш сонет. И напишу анализ. Такой глубокий, что вы будете… впечатлены.

Последнее слово он произнёс с особой интонацией, превращая его почти в непристойность. А затем улыбнулся – и эта улыбка, самоуверенная, немного наглая, с лёгким прищуром голубых глаз, ударила Елизавету в самое сердце. Именно так улыбался Савелий двадцать лет назад, когда впервые пригласил её в кино, когда поцеловал на улице под проливным дождём, когда сказал, что любит, не любя на самом деле.

Сходство было физически болезненным, но вместе с тем укрепляло её решимость. Она улыбнулась в ответ, но в её глазах была холодная решимость, которой Матвей, при всей своей наблюдательности, не мог разглядеть.

– Не сомневаюсь, – произнесла она спокойно. – У вас есть все задатки отличного ученика. Нужно только приложить усилия.

Матвей коснулся страницы с сонетом – те самые пальцы, что только что были внутри неё, теперь скользили по словам Шекспира. Елизавета почувствовала странное смешение отвращения и возбуждения от этой метаморфозы, от перехода от плотского к интеллектуальному.

Она медленно закрыла том, ощущая, как кончики пальцев чуть подрагивают от напряжения. Сердце колотилось где-то в горле, а внутри разливалось противоречивое чувство – смесь удовлетворения от удачного хода и чего-то совершенно неуместного, почти постыдного. Она начала собирать вещи, стараясь, чтобы движения выглядели обычными, размеренными.

– Итак, жду ваш анализ сонета к следующему занятию, – произнесла она, не поднимая глаз, методично укладывая книги в сумку. – Можете использовать любые источники, но главное – собственное понимание текста.

Матвей откинулся на спинку кресла, не отрывая от неё взгляда. Он больше не выглядел обескураженным её внезапным отказом – скорее заинтригованным. Одной рукой он слегка массировал место, где её пальцы только что причинили резкую боль, другой постукивал по полированной поверхности стола. В его взгляде смешивались лёгкая досада, растущий интерес и что-то новое, похожее на уважение.

– Можно вопрос, Елизавета Андреевна? – в голосе проскользнула неуверенность, почти несвойственная ему. – Все ваши ученики получают такие особенные методы педагогического воздействия?

Елизавета на мгновение замерла, затем подняла глаза.

– Только те, кто пытается схитрить и получить результат без усилий, – ответила она ровно, защёлкивая сумку. – К тому же мне показалось, что вам не чужд определённый риск. Иначе вы бы не начали нашу дискуссию с физических аргументов.

Матвей усмехнулся, и эта усмешка была настолько знакомой, что Елизавета на долю секунды увидела перед собой Савелия – точно такой же изгиб губ, такой же прищур глаз. Но она тут же отогнала видение, напомнив себе, что не должна путать их. Савелий – враг, объект мести. Матвей – всего лишь инструмент.

– Не могу не восхититься вашей выдержкой, – заметил Матвей, поднимаясь и подходя к столу. – Большинство женщин в подобной ситуации либо дали бы мне пощёчину, либо сделали вид, что ничего не происходит.

Елизавета взяла ежедневник, чтобы отметить дату следующего занятия, но руки предательски дрожали. Она уронила ручку, и та с пластиковым стуком покатилась по столу.

Они одновременно потянулись к ней. Пальцы соприкоснулись, и по телу словно пробежал электрический ток. Несколько бесконечных секунд они оставались в этой позе – руки почти переплетены над упавшей ручкой, глаза встретились. В его взгляде она видела отражение собственной растерянности.

Но что поразило её – эти глаза, их цвет… Точно такие же смотрели на неё двадцать лет назад в маленьком кафе возле университета, когда она сообщила Савелию о беременности. Тот же оттенок голубого – не яркий, не кричащий, а глубокий, почти серьёзный, приобретающий стальные нотки при определённом освещении. Глаза, которые она любила и ненавидела всю взрослую жизнь.

Елизавета резко отдёрнула руку, словно обжёгшись. Матвей не спеша подобрал ручку и протянул ей, держа двумя пальцами, как драгоценность.

– Мне кажется, эта ручка хочет, чтобы её вернули законной владелице, – сказал он с лёгкой улыбкой.

Елизавета взяла ручку, стараясь не касаться его пальцев. Ощущение от прикосновения всё ещё покалывало кончики пальцев.

– Благодарю, – произнесла она сухо, быстро открывая ежедневник. – Итак, через два дня, в то же время?

– Буду ждать с нетерпением, – ответил Матвей, и в голосе звучало не просто согласие, а обещание. – Возможно, к тому времени я уже выучу этот сонет… и не только его.

Елизавета закрыла ежедневник и спрятала в сумку. Ей хотелось поскорее выйти из этой комнаты, где воздух был наэлектризован, где каждый вздох приобретал двойной смысл. Но она не могла не признать, что этот заряд притягивал её, заставлял тело вспоминать полузабытые ощущения.

– Сонета будет вполне достаточно, – сказала она, поднимая сумку. – Особенно если вы действительно вникнете в его смысл.

Матвей подошёл ближе, нарушая личное пространство. Между ними осталось не больше полуметра. Елизавета чувствовала аромат его парфюма – свежий, с древесными нотками, совсем не похожий на резкий одеколон, который предпочитал отец. Парадоксально, но контраст только усиливал воспоминания.

– Сонет сто двадцать девятый, – произнёс Матвей задумчиво, передразнивая её. – О вожделении. Очень актуальная тема, не находите?

Елизавета посмотрела ему прямо в глаза. В этой игре нельзя было показывать слабость, нельзя было дать понять, насколько сильно его присутствие действовало на неё. Месть – вот что было главным. Остальные чувства – лишь помехи.

– Шекспир исследует тёмные стороны человеческой натуры, – ответила она ровно. – Страсть, похоть, одержимость – всё то, что делает нас уязвимыми. Возможно, этот урок будет полезен вам не только в академическом смысле.

Матвей внимательно смотрел на неё, словно пытался разглядеть что-то за маской спокойного профессионализма.

– Знаете, – сказал он тихо, – мне ещё никогда не приходилось работать так усердно ради… учёбы.

Елизавета поняла двусмысленность фразы, но предпочла оставить её без комментария. Просто кивнула, забросила сумку на плечо и направилась к двери.

– До встречи, Матвей, – сказала она, не оборачиваясь.

– До встречи, Елизавета Андреевна, – ответил он, и она буквально кожей чувствовала его взгляд до самого выхода.

Закрыв за собой дверь, Елизавета глубоко вдохнула. Коридор был пуст и прохладен. Потребовалось несколько секунд, чтобы восстановить самообладание перед встречей с домработницей.

Когда двери лифта закрылись, она прислонилась к зеркальной стенке и закрыла глаза. Сердце колотилось как безумное. Внизу живота пульсировало неудовлетворённое желание. Она прижала прохладную ладонь ко лбу, пытаясь успокоиться.

Что с ней происходило? Неужели, несмотря на всех мужчин за эти двадцать лет – случайных и не очень, нежных и грубых, – именно прикосновения этого юноши, сына её врага, заставили тело предать разум? Или дело в сходстве с Савелием – той юной версией Савелия, которую она когда-то любила?

Елизавета открыла глаза и посмотрела на своё отражение. Женщина в зеркале казалась одновременно знакомой и чужой. В уголках глаз – первые морщинки, намёк на седину в тёмных волосах, но также лихорадочный блеск, румянец на скулах, лёгкая припухлость губ. Она выглядела живой. Не холодной мстительницей, какой считала себя все эти годы.

«Это просто реакция тела, – сказала она себе. – Физиология, не больше. Используй это».

Но рациональные мысли не заглушали воспоминание о прикосновениях Матвея. Она должна была играть роль соблазнительницы, но неожиданно начала чувствовать реальное желание. Это усложняло план и делало его опаснее.

Лифт остановился. Елизавета выпрямилась, поправила платье и волосы. Нельзя позволять физическому влечению контролировать ситуацию. Она должна оставаться хозяйкой положения, иначе месть превратится в фарс. Савелий не заслуживал поблажек за то, что сделал. А Матвей был средством, инструментом. То, что он оказался привлекательным, умным и чувственным, просто делало игру интереснее.

Елизавета вышла с высоко поднятой головой, с выражением спокойной уверенности на лице. Никто из встретившихся в холле не мог догадаться о буре внутри. Внешне она была образцом сдержанности – элегантная женщина, учительница литературы, возвращающаяся с частного урока.

Но внутри продолжалась борьба между рациональной частью, решившей отомстить, и внезапно пробудившимся женским началом. Тело требовало признать простую истину: Матвей привлекал её не только как средство достижения цели.

«Возьми себя в руки, – приказала она себе, выходя на промозглый осенний воздух. – Ты не имеешь права на слабость. Не теперь».

Ветер ударил в лицо, словно пощёчина, возвращая к реальности. Елизавета поплотнее запахнула пальто и пошла вперёд, не оглядываясь на роскошный фасад здания. Плата за месть всегда высока. Но есть обиды, которые невозможно простить.

И двадцать лет назад Савелий нанёс ей именно такую.

Глава 3. Снова отказ

Музыка обрушивалась на тело тяжёлыми волнами, проникала под кожу, заставляла сердце биться в такт безжалостным басам. Маша медленно продвигалась сквозь толпу, чувствуя, как чужие руки, плечи, бёдра невольно соприкасаются с ней в странном танце, где каждый одновременно вместе и сам по себе. Чёрное платье, купленное на первую стипендию, облегало фигуру с почти неприличной откровенностью, а неоновые лучи выхватывали из полумрака блестящие от пота участки кожи.

Маша прикрыла глаза, позволяя телу двигаться по инерции. Где-то на границе сознания, как назойливая мошка, кружилась мысль о завтрашнем экзамене по русской литературе. Восемнадцатый билет – анализ философской проблематики в «Преступлении и наказании». В этом была вся она: даже посреди грохочущего клуба, среди вспышек неона и бьющих по ушам басов, не могла полностью отключить аналитическую часть мозга. Мать всегда называла это «синдромом перфекционизма», полушутя предупреждая, что от чрезмерного усердия даже айфон не спасёт от ранних морщин. Но иначе Маша не умела – полумеры претили её натуре.

Парень с неестественно синими волосами попытался приобнять её за талию, но она ловко вывернулась, не замедляя шага. Без грубости, без резкости – просто мягко ускользнув, будто это было частью танца. За годы студенческих вечеринок она отточила этот навык до автоматизма. Мужские прикосновения имели право на её тело только с разрешения её разума.

Танцпол кипел, извергая волны жара, обрывки чужих разговоров и смеха. Сине-красные вспышки стробоскопов выхватывали из темноты искажённые экстазом лица, раскрытые в беззвучных криках рты, зажмуренные глаза, руки, тянущиеся к потолку. Маша отметила это с отстранённостью исследователя – танцпол как современный храм, где тело служит одновременно и жертвой, и жрецом.

Девятнадцатый билет – «Символизм в поэзии Серебряного века». Она мысленно пробежалась по именам: Блок, Белый, Бальмонт, Брюсов – четыре «Б», как в конспекте с разноцветными закладками. Даже сейчас, в мареве звуков и запахов, строки о «незнакомке, дыша духами и туманами» проступали в сознании с пугающей ясностью.

Из плотного кольца танцующих она вынырнула, словно из-под воды – резкий вдох, ощущение относительного простора. Бар располагался на возвышении, откуда зал просматривался целиком. Маша провела ладонью по влажному лбу, отбрасывая назад прилипшие к коже пряди тёмных волос. Лопатки между тонкими бретельками платья ощущали прохладу кондиционированного воздуха, струящегося откуда-то сверху.

И тогда она увидела его – Матвея.

Он сидел у дальнего края барной стойки, выделяясь среди других посетителей. Тёмно-синяя рубашка с закатанными до локтей рукавами, небрежно расстёгнутый воротник, волосы слегка растрёпанные – продуманная небрежность, за которой угадывались дисциплина и контроль. Перед ним стоял бокал с янтарной жидкостью и кубиками льда – виски, скорее всего. Матвей никогда не пил коктейлей, презрительно называя их «компотом для детей».

Маша невольно улыбнулась. Они познакомились здесь же, три месяца назад, когда она пришла с однокурсницами после блестящего ответа на все вопросы профессора Соколова о символизме. Матвей подошёл уверенно, без тени смущения, и вместо ожидаемого «Можно угостить тебя коктейлем?» вдруг начал рассуждать о невозможности объективного взгляда на историю. Маша замерла с бокалом у губ. Кто вообще заводит такие разговоры в ночном клубе, перекрикивая басы? Но в его голубых глазах читался такой живой интерес, что она поймала себя на том, как уже отвечает, забыв о своём железном правиле не знакомиться в клубах.

Сейчас, наблюдая, как он задумчиво поворачивает бокал в длинных пальцах, Маша ощутила знакомое тепло. Странно, как за эти месяцы этот парень смог пробить её защиту. С ним она чувствовала себя настоящей. Без необходимости соответствовать чужим ожиданиям, без страха показаться слишком умной, слишком серьёзной или недостаточно раскрепощённой.

Матвей поднял голову, словно почувствовав её присутствие. Их глаза встретились через расстояние, заполненное движущимися телами, вспышками света, клубами искусственного тумана. Его взгляд сразу изменился – из рассеянного стал сосредоточенным, цепким. Маша физически ощутила, как он окидывает её фигуру, задерживаясь на изгибе бёдер, на линии декольте, на обнажённых плечах. Этот взгляд был почти осязаемым – как прикосновение.

Она двинулась к нему, не разрывая визуального контакта. Клубная толпа словно расступалась, открывая прямой путь. В его глазах, ярко-голубых даже в полумраке бара, разгорался огонь, которого она ждала всю неделю – с их последней встречи.

Матвей наблюдал за приближением Маши с нарастающим напряжением во всём теле. Каждое её движение отдавалось почти болезненным возбуждением. Чёрное платье подчёркивало все изгибы стройной фигуры, а распущенные волосы, слегка влажные от танцев, придавали ей вид языческой богини, только что вышедшей из первобытных вод. Он сделал глоток виски, чувствуя, как алкоголь обжигает горло, смешиваясь с желанием, которое становилось почти нестерпимым.

Но даже сейчас, глядя на приближающуюся Машу, в глубине сознания мелькал образ другой женщины – старше, сдержаннее, загадочнее. Елизаветы Андреевны. Его нового репетитора по литературе, которая сегодня утром преподала ему урок контроля, остановив его руку на самом интересном месте и предложив выучить сонет Шекспира взамен на продолжение «исследования».

Елизавета Андреевна – имя, которое звучало в его мыслях с неожиданной настойчивостью. Женщина, которая не поддалась его обычным приёмам, сумела перехватить контроль и заставить играть по своим правилам. Новое ощущение для того, кто привык получать всё и сразу.

В мыслях Матвея женщины странно переплетались – юная, страстная Маша и зрелая, невозмутимая Елизавета Андреевна. Сходства он не замечал – слишком разными были внешне. Но что-то в их характерах резонировало, создавая странную гармонию. В обеих чувствовалась внутренняя сила, непокорность, нежелание соответствовать стандартам.

Он поставил бокал на стойку и выпрямился. Низкие басы сотрясали пол клуба, отдаваясь вибрацией в теле, совпадая с ритмом пульса. Маша была уже совсем близко – ещё пара шагов, и он сможет почувствовать тепло её кожи, аромат духов, смешанный с запахом разгорячённого танцем тела.

– Ты опоздала, – произнёс он с лёгкой улыбкой, когда она наконец достигла его. – Я уже начал думать, что ты не придёшь.

Вместо ответа Маша положила руки ему на плечи, привстала на цыпочки и поцеловала – уверенно, глубоко, без обычных игр и прелюдий. Её язык скользнул в его рот, исследуя, требуя, утверждая своё право. Её тело прижалось к нему так тесно, что он почувствовал каждый изгиб, каждую линию сквозь тонкую ткань платья.

Матвей ответил с не меньшей страстью. Его ладони прошлись по её спине, очертили позвоночник, опустились к пояснице – сжали, притянули ближе, словно пытаясь преодолеть барьер одежды и кожи. Поцелуй углублялся, дыхание сбивалось, мир вокруг терял чёткость.

Но даже сейчас их мысли оставались разделёнными.

В голове Маши всплывали строчки Ахматовой – «Сжала руки под тёмной вуалью…» – а следом Блок, Цветаева, Мандельштам. Двадцатый билет по русской поэзии. Слова проступали на внутренней стороне век, пока губы Матвея скользили по её губам.

А он, обнимая Машу, невольно сравнивал её с Елизаветой Андреевной. Какой была бы преподавательница в такой ситуации? Менее порывистой, более сдержанной – но, возможно, глубже в реакциях? Раздвоение раздражало. Справиться с ним он не мог.

Они прервали поцелуй, чтобы глотнуть воздуха. Матвей отстранился ровно настолько, чтобы видеть её лицо – раскрасневшееся, с блестящими глазами, с припухшими от поцелуя губами. Она была хороша в этом состоянии – на границе желания и его исполнения.

– Соскучился? – спросила Маша, глядя ему в глаза.

В её голосе, несмотря на грохот музыки, он уловил хрипотцу – ту самую, которая появлялась, когда она возбуждена.

– Безумно, – ответил он.

И это не было ложью. По крайней мере, не полной. Его тело действительно тосковало по ней, по её прикосновениям, по минутам, когда всё остальное переставало существовать.

Музыка сменилась – что-то медленное, тягучее, с низким женским голосом, поющим о потерянной любви. Они стояли, прижавшись друг к другу, неподвижные посреди движущейся толпы. Маша положила голову ему на плечо, вдыхая запах одеколона, смешанный с теплом его кожи. Рука Матвея лежала на её талии, пока большой палец рассеянно поглаживал обнажённый участок спины между границей платья и поясницей.

Краем глаза Маша замечала взгляды – завистливые, восхищённые, откровенно голодные. У дальнего конца стойки застыла пара: мужчина средних лет в дорогом костюме и молодая блондинка. Они наблюдали за Машей и Матвеем с интересом коллекционеров, оценивающих чужую добычу.

Матвей тоже чувствовал эти взгляды. Он всегда их чувствовал – везде, где появлялся. Зависть, желание, иногда ненависть. К наследнику империи Шмыгиных, к его лицу, к запаху денег, который словно исходил от кожи. Обычно это льстило. Сейчас почему-то раздражало.

– Пойдём потанцуем, – шепнула Маша ему на ухо и, не дожидаясь ответа, потянула за руку.

Они двигались сквозь толпу. Подошвы туфель липли к полу – неизбежный след сотен пролитых напитков. Бармен с бритой головой и массивными серьгами проводил их понимающим взглядом. Он знал эту пару: появлялись раз в неделю, всегда вместе, никогда не оставались до закрытия – уходили раньше, торопясь уединиться.

Матвей поймал этот взгляд и чуть кивнул в ответ. Затем его внимание вернулось к Маше – к теплу её руки в его ладони, к покачиванию бёдер, которые двигались в такт музыке даже во время ходьбы.

На краю танцпола девушка повернулась к нему. В полумраке её глаза казались почти чёрными. Она обвила руками его шею, прижалась всем телом и начала двигаться – в ритме, который был связан не столько с музыкой вокруг, сколько с их внутренним состоянием.

Матвей позволил рукам скользить по её телу, ощущая под ладонями тепло и гладкость кожи. Он мог бы взять её прямо здесь – увести в туалет, запереться в кабинке, задрать платье… Она бы не возражала. Он чувствовал это в её дыхании, в напряжении мышц под пальцами. Но что-то удерживало – не мораль, скорее эстетика. Она заслуживала лучшего. Они оба заслуживали.

– У меня дома отличное вино, – прошептал он, прикусив мочку её уха. – Итальянское. И никаких соседей за стеной.

Маша слегка отстранилась, глядя на него с лёгкой улыбкой.

– Думаешь, я такая доступная?

В её голосе не было обиды – только поддразнивание.

– Думаю, ты самая недоступная из всех, кого я встречал.

Она засмеялась – звонко, свободно. Поцеловала его снова, нежнее, без прежнего напора, но с чем-то более глубоким.

– Хорошо. Поехали. Но сначала я хочу ещё немного потанцевать. И не смотри так – я знаю, что ты не любишь. Просто постой рядом и делай вид, что тебе нравится.

Матвей улыбнулся. Эта девушка видела его насквозь – качество, которое одновременно привлекало и настораживало. Как и Елизавета Андреевна…

Снова. Снова её образ вторгся туда, где ему не место. Парень отогнал непрошеную мысль, заставив себя сосредоточиться на Маше – живой, тёплой, желанной.

Вокруг них кружился клуб – шумный, душный, пропитанный запахами пота, духов, алкоголя и сигаретного дыма, тянущегося с улицы сквозь постоянно открывающиеся двери. В этом вихре они двое были неподвижным центром – точкой, вокруг которой вращалось всё остальное.

Но где-то глубоко внутри, за желанием и нежностью, оба ощущали смутное беспокойство. Словно происходящее между ними было лишь частью чего-то большего – игры, правила которой им неизвестны.

Ночной воздух ударил в лицо прохладой. Музыка, секунду назад оглушавшая басами, теперь доносилась приглушённо, словно далёкий гром. Матвей крепко держал Машу за руку, чувствуя, как пульсирует кровь – не от алкоголя, а от предвкушения. Девушка шла рядом, слегка пошатываясь на каблуках, и улыбалась той особенной улыбкой, которая появляется только в минуты ничем не замутнённого счастья.

Они пересекли парковку, залитую синеватым светом фонарей. Матвей нажал кнопку на брелоке, и машина отозвалась миганием фар.

– Вот она, моя красавица, – сказал он с гордостью, которая всегда возникала, когда он подводил кого-то к своему «Мерседесу» – спортивному AMG GT цвета мокрого асфальта, с низкой посадкой и хищной линией кузова.

Маша провела пальцами по холодному металлу – как гладят опасное, но красивое животное. В этом жесте было что-то настолько интимное, что Матвей почувствовал, как кровь приливает к паху.

– Любишь её больше, чем меня?

Он только покачал головой, открывая перед ней дверь. Маша опустилась в кожаное сиденье, провела ладонью по мягкой коже, наслаждаясь прикосновением. Матвей обошёл машину, сел за руль. Двигатель отозвался низким рыком.

Они выехали с парковки и направились не к его дому, а в сторону старого парка, где Матвей знал укромное место – площадку за деревьями, скрытую от случайных глаз, но с видом на ночную Москву. Маша положила руку ему на колено, и это прикосновение пронзило его током.

Свернув с дороги, Матвей заглушил мотор. Машина замерла среди тёмных силуэтов деревьев. Через лобовое стекло открывался вид на огни города, рассыпанные внизу по чёрному бархату ночи.

Несколько секунд они сидели молча, пойманные очарованием момента – на границе между реальностью и сном. Матвей повернулся к Маше. Её глаза блестели в скупом свете приборной панели.

– Иди сюда, – прошептал он.

Она отстегнула ремень и скользнула к нему, гибкая, как кошка. Секунда неловкости между сиденьями – и вот она уже у него на коленях, её тепло растекается по телу, пробирается под кожу.