Звёздная Кровь. Изгой X

Хозяин, в этот момент выглянувший из-за двери с кружками в руках, побледнел ещё сильнее, если это вообще было возможно, и едва не выронил ношу. Необычные гости ещё и Восходящими оказались.

Соам принял у трясущегося трактирщика кружки и, сорвав пробку с бочонка, принялся разливать пиво. Густая, тёмная жидкость лилась аккуратно, без спешки, образуя плотную шапку белоснежной пены.

Я, прикрыв глаза, сделал первый глоток. Плотное, горьковатое, с нотками жжёного сахара. Настоящее. Такое, какое варили на родине моего друга.

– Параллельно я занят укреплением «Красной Роты», – сказал я, не отрываясь от кружки и глядя, как пена оседает на стенках. – Сначала это будет орудие Пипы и щит Манаана. А потом – независимая сила. Сила, с которой придётся считаться всем.

Витория посмотрела на меня внимательно, прищурившись, словно целилась, но смолчала, а я продолжил.

– Впереди война, – продолжил я, понизив голос. – И осада Манаана. Это известно наверняка. Я готовлю город к внешней угрозе, и времени у нас мало. Катастрофически мало.

Повисла пауза, нарушаемая лишь свистом ветра в щелях навеса.

– Переходите ко мне, – сказал я прямо, устав ходить вокруг да около. – В «Красную Роту». Вы мне пригодитесь. Мне нужны не просто солдаты, мне нужны офицеры и настоящие проверенные друзья.

Соам молчал, разглядывая муху, ползущую по краю стола, и прикладываясь к кружке.

Витория фыркнула, с шумом отставила кружку, расплескав немного драгоценного напитка.

– Ля, Кир… – сказала она, и голос её неожиданно смягчился. – Предложение, конечно, заманчивое. Но… Пока мы живы, присягу не нарушим. Мы давали клятву. Мы будем сражаться за Магду Стерн. Ты же знаешь наши законы. Честь – это не то, что можно снять вместе с грязными сапогами.

Я кивнул. Отказ был ожидаем, но попытка не пытка.

– Понимаю. Честь есть честь. Но ваша помощь всё равно не помешала бы в грядущей заварухе. Хотя бы как союзников.

Соам медленно, словно взвешивая каждое движение, поднял свою кружку. Сделал глоток. Вытер пену с губ тыльной стороной ладони.

– И тебя тоже связывает присяга, – сказал он тихо, глядя в сторону, на бескрайнюю серую степь. – Ты боевой офицер Легиона, а не манаанский магистрат.

– Был боевым офицером, присяга связывала, – спокойно поправил его я. – Со смертью Императора я свободен. Мой сюзерен мёртв, и мои обязательства ушли вместе с ним в могилу. Теперь я сам по себе.

– Магда – его наследница…

– Соам, так и Поднебесный Лорд Альтара наследник покойного Императора Лотара. Или я где-то ошибаюсь?

Соам пожал плечами. Поставил кружку на стол с глухим стуком. Повернул голову и посмотрел на меня своим тяжёлым, пронзительным взглядом. Так смотрят перед тем, как ударить ножом или сказать что-то, что перевернёт мир с ног на голову.

– А что, если я скажу тебе, Кир, – произнёс он очень тихо, почти шёпотом, но каждое слово падало, как булыжник, – что Император Лотар вовсе не покойный? Что если я скажу, что его не убили? Что Император всё ещё жив? Что он просто находится в плену у Поднебесного Лорда Альтара?

Слова эти легли между нами тяжело, давящей плитой. И ветер под навесом вдруг стал ледяным, пронизывающим до костей, и показалось, что даже негасимый игг-свет на миг померк, скрывшись за свинцовыми тучами. Мир, который я только начал выстраивать заново, снова пошатнулся.

444.

Под дощатым, тронутым гнилью навесом стало тесно. Тесно не от наших тел, хотя мои товарищи в меховых лётных комбинезонах занимали немало места, а от нахлынувших слов, воспоминаний и громкого солдатского смеха, способного, казалось, расколоть эти ветхие столбы. Разговор наш, поначалу настороженный, ещё какое-то время катился сам собой, без усилий, попадая в старую, наезженную дружбой общую колею. По ней идти было удобно, не глядя под ноги, не опасаясь оступиться в яму недопонимания или напороться на острый сук обиды.

Соам Уа, устроившись вполоборота на скамье, которая жалобно скрипела под его весом, лениво, с той особой, тягучей интонацией бывалого рассказчика, повествовал байку про недавний разведвылет над Великими Солончаками. История эта, должно быть, случилась совсем недавно, ибо в голосе его ещё жило эхо пережитых волнений, тщательно замаскированное иронией.

– Идём мы, значит, на бреющем, – гудел Соам, покручивая в огромной лапе кружку, которая казалась в его пальцах напёрстком. – Высота – метров десять, не больше. Соль внизу блестит так, что слезы из глаз вышибает, чистое зеркало. И тут мой «Старик», чтоб его Хитрейший отодрал, видит внизу какую-то тень. Может, рыба там плеснула в рассоле, а может, просто глюк от жары. И этот крылатый идиот, забыв, что он боевой гиппоптер, а не чайка помойная, решает нырнуть.

Он сделал паузу, отхлебнул пива, давая нам возможность представить картину.

– Я тяну поводья на себя, да так, что жилы трещат, а он, скотина, складывает крылья и камнем вниз! Ветер свистит, вода, то есть рассол этот проклятый, несется навстречу. Я уже вижу, как мы сейчас превратимся в соленое мясо. У меня вся жизнь перед взором пронеслась, и картина это была нескучная. В самый последний момент, когда я уже мысленно попрощался с Копьём, этот упырь раскрывает крылья. Удар воздуха такой, что у меня позвоночник захрустел. Брызги во все стороны, мы чертим брюхом по воде, поднимаем волну и выходим свечой вверх. А в зубах у него – пучок гнилых водорослей. Охотник, тьфу!

Витория, сидевшая напротив, фыркнула, едва не поперхнувшись пеной. Она перебивала, язвила, вставляла свои «пять копеек», добавляя деталей, превращая и без того красочный рассказ в фарс.

– Ля, Соам, ты забыл добавить, что ты при этом визжал как старая дева, завидевшая паука! – хохотала она, откидывая голову назад. – Я же ведомым с ним шла и слышала всё! Там такие рулады были, что оперные кастраты удавились бы от зависти!

Соаму оставалось только криво усмехнуться, признавая поражение перед женским коварством, и молча прикладываться к кружке.

Я слушал их, этих людей, ставших мне ближе, чем многие кровные родственники, и чувствовал, как внутри разжимается пружина, скрученная напряжением последних недель. Иногда я вставлял слово, иногда просто кивал, поддерживая ритм беседы. Мы говорили о всякой сущей ерунде – о капризной погоде; о местных трактирах, в которых подают пойло, способное, кажется, растворить даже броню импа; о старых, выживших из ума кавалерийских гипопптерах, которых ещё и к новобранцам приписывали. Ирония текла рекой, шутки ложились точно в цель, без натуги. Так говорят люди, прошедшие вместе через огонь и воду, которым не нужно ничего доказывать друг другу, не нужно казаться лучше, умнее или храбрее. Мы знали цену друг другу, и цена эта была высока. Но к разговору о присяге и императоре мы больше не возвращались.

В какой-то момент Витория, прищурившись и став похожей на хищную птицу, вдруг ткнула пальцем, обтянутым перчаткой, в сторону моего импа. Громада машины возвышалась над нами безмолвным стражем, отбрасывая длинную тень на пыльную дорогу.

– Всё-таки, ля, скажи… Только честно, Кир, без твоих обычных увиливаний. Он так и орёт на тебя? – спросила она, и в голосе её прозвучало странное сочетание любопытства и суеверного опасения. – Даже после того, как ты его починил? Или ля стал шёлковым?

Я посмотрел на меха.

– Орёт, – подтвердил я со вздохом, в котором, впрочем, не было сожаления. – Ещё как орёт. Критикует мои тактические решения. Иногда даже по делу.

– Вот видишь! – Витория удовлетворённо кивнула и хлопнула ладонью по столу. – Значит, некоторые вещи в этом мире не меняются. Стабильность, ля! С другой стороны… Если бы он вдруг начал с тобой сюсюкать, называть «хозяином» и предлагать тапочки – вот тогда бы я действительно насторожилась.

Соам хмыкнул и покачал своей тяжёлой, как мельничный жернов, головой. Взгляд его стал задумчивым, устремлённым куда-то сквозь меня, сквозь время.

– Серебро… Магистрат… Командир собственного отряда, – пробормотал он, словно пробуя эти слова на вкус, и вкус этот был ему странен. – Результат вроде перед глазами. Вот ты сидишь, живой, целый. Пьём нормальное пиво, а не эту местную кислятину, от которой сводит скулы. А всё равно… не верится. Слишком резкий взлёт, Кир. От изгоя до Серебра.

Я ухмыльнулся, глядя на янтарную жидкость в своей кружке.

– Титулы – это пыль, Соам. Сегодня ты на цезаре, завтра цезарь на тебе. Для вас я таким и останусь, друзья.

Слова эти повисли в воздухе, но они не тянули вниз. Они не были ложью или пустой бравадой. Они просто обозначили момент, зафиксировали его в вечности, как муху в янтаре. Мы знали цену словам и цену молчанию.

Отведённое время подошло к концу. Первыми поднялись они. Без пафоса, без долгих, слезливых прощаний и театральных жестов. У кавалеристов это вообще не принято – прощаться так, будто видишься в последний раз, дурная примета. Витория натянула шлем и сразу превратилась из весёлой собутыльницы в смертоносную валькирию. Она быстро наклонилась ко мне и коротко обняла.

– Береги свою задницу, Кир, – шепнула она мне на ухо, и в этом шёпоте было больше заботы, чем в сотне молитв. – Она у тебя вечно ищет неприятности.

Соам встал, расправил плечи, и тень его накрыла полстола. Он крепко хлопнул меня по плечу.

– Пора нам, – прогудел он басом, от которого, казалось, завибрировала посуда. – Разведывательный маршрут сам себя не пролетит. Служба не ждёт, да и гиппоптеры застоялись. Береги себя, Кир.

Они направились к своим зверям. Гиппоптеры, почуяв хозяев, встрепенулись. Могучие мышцы перекатывались под кожей, крылья с шелестом расправлялись, поднимая вихри пыли. Я смотрел, как они ловко, с привычной грацией взлетают в сёдла. Звери присели на лапах и мощным толчком, от которого дрогнула земля, взмыли в серое небо.

Соам задержался на мгновение дольше, уже в воздухе развернув зверя. Он посмотрел на меня сверху вниз. Внимательно. Так смотрят перед очередным боевым вылетом в зону плотного зенитного огня, когда ещё можно что-то сказать, что-то важное, главное, но уже не нужно, потому что всё и так понятно. Он заложил крутой вираж, ушёл в сторону горизонта, догоняя Виторию.

Я остался один под покосившимся навесом в компании пустого бочонка и ветра, который теперь казался ещё холоднее. Когда шум крыльев растворился в сыром воздухе, навалилось одиночество. Не то, чтобы резкое, как зубная боль, и не то, чтобы болезненное, как удар под дых. Оно было вязким, тягучим, словно болотная жижа. Я вдруг со всей ясностью осознал, что за моей спиной больше не стоит военная машина Легиона и больше нет неисчерпаемых запасов всего Поднебесного Аркадона. Исчезла та незримая, но ощутимая стальная стена из знамён, прокуренных штабных карт, бесконечной цепочки приказов, уходящей в заоблачные выси.

Осталось лишь моё Копьё – острое, опасное, но одинокое. Как же нам ещё далеко до того же Копья ван дер Кронка. Ещё в активе наёмный отряд «Красная Рота». Были люди, живые, тёплые люди, решившие почему-то поверить мне. Это почти семья. По крайней мере, на сегодняшний день. Казалось бы, я не один, вокруг кипит жизнь, лязгает металл, слышна брань. Я ни в ком из них не сомневался. И всё же…

445.

Хватит ли сил этой горстки, когда на нас нахлынет настоящая приливная волна? Когда история решит перевернуть страницу, и кровь пойдёт не ручейками, а сплошным багровым потоком, заливая горизонт? А когда накроет девятым валом, сметая и правых, и виноватых?

Насколько мне было известно, баронесса Пипа ван дер Джарн, женщина железная и, пожалуй, лишённая инстинкта самосохранения в его примитивном понимании, эвакуацию не планировала. Да и куда бежать с тонущего корабля, если вокруг лишь океан враждебности? Город Манаан либо выстоит, вцепившись зубами в эту каменистую землю, либо утонет, захлебнувшись в собственной крови и чужой ненависти. Третьего не дано.

Мои размышления, тяжёлые и мрачные, прервал шорох. Осмелевший хозяин кантины, тот самый, что трясся и падал на колени, наконец решился выйти из своего укрытия. Он подошёл ко мне, но не прямо, а как-то бочком, крадучись, согнувшись в три погибели, будто опасался, что я вдруг сорвусь и укушу. Лицо его, помятое и серое, выражало сложную гамму чувств: от подобострастия до хитрого расчёта.

– Сударь… Ваше высокородие… – заискивающе, слащавым тенорком начал он, теребя край засаленного фартука. – А не изволите ли… не принести ли вам чего-нибудь эдакого? Настоящего? Может, закусить чем бог послал? Или выпить стопочку для сугреву? У меня и ветчина имеется, и самогон на жемчужных ягодках, своя, не покупная…

Я медленно, словно поворачивая тяжёлую башню орудия, поднял на него взгляд.

– Ты же утверждал, любезнейший, – произнёс я сухо. – что у тебя в закромах шаром покати. Что, кроме этой помойной карзы, ничего и нету. Или память мне изменяет?

Он заулыбался, закивал торопливо, мелко и глазки его, маленькие, маслянистые, забегали.

– Так то ж кавалеристы… – зашептал он заговорщицки, кивая в небо, где уже скрылись мои друзья. – Народ лихой, лютый и наглый… Летают, понимаешь, воздух сотрясают, дерутся за непонятное что-то. Сегодня они здесь, завтра там. А от них, кроме пыли да зуботычин, и ждать нечего. Заплатят уну, а гонору – на сотню. А по вам сразу видно – нашенский. Основательный. Свойский. Мы, конечно, к войне готовимся, времена нынче суровые…

– И? – я с любопытством наблюдал за этой проституцией духа, за тем, как ловко, словно уж, извивается его когнитивная активность в поисках выгоды.

– Запасы делаем, стало быть… – он понизил голос до шепота, оглядываясь по сторонам, не подслушивают ли доски. – Припрятываем кое-что от лихого глаза. Сами понимаете, придут, ограбят, и имени не спросят.

– Это правильно, – похвалил я без тени улыбки. – Запасливость – добродетель мещанина.

– Во-во! – обрадовался он поддержке. – А для Восходящего, для защитника нашего, который этих наглых плантаторов, кровопийц эдаких, в чувство приводит, уж чего-нибудь да сыщем. Для вас и погребок открыть не жалко. Вы ж теперь власть. Вы ж теперь закон.

Эта метаморфоза была столь отвратительна и одновременно естественна, что я даже испытал нечто вроде восхищения. Настолько всё плохо, что даже хорошо. Маленький человек всегда ищет, к чьему сапогу прильнуть, чтобы не раздавили. И сейчас самым большим сапогом в округе был я… Ну и да, мой имп.

Я усмехнулся – криво, одними губами. Полез в карман, нащупал холодный металл. Достал уну – плату за аренду кружек, которыми мы пользовались, и с силой, так, что побелели костяшки пальцев, вдавил её в рассохшуюся столешницу. Доски жалобно, протяжно скрипнули, принимая плату. Монета вошла в дерево, как в масло, оставив глубокую вмятину.

– В другой раз, – сказал я веско, поднимаясь со скамьи. Моя тень упала на трактирщика, и он невольно отшатнулся. – После победы. Если она будет, эта победа. И если ты, душа моя, сохранишь свою ветчину до того светлого дня.

– Так вы ж обороните нас? …

– А если нет – урги нагрянут. Сожрут и ветчину, и… – я ушёл недоговорив.

А внутри общего душного зала кантины уже гудели. Страх прошёл, уступив место привычному пьяному угару. Смех, пьяные голоса, звон битой посуды, чья-то разухабистая песня. Люди пили, ели, спорили и жили, совершенно не ведая и, главное, не желая ведать, что где-то там, в недосягаемых высях, Император, возможно, жив и томится в плену. Что его дочь Магда Стерн собирает сторонников. Люди не догадывались, что их привычный мир трещит по швам, как старый мешок, и нитки уже лопаются. Для них ровным счётом ничего не изменилось. Игг-Древо начало светить, Игг-Древо перестало светить, а в кружке плещется карза. И так древодень за древоднём. Блаженное неведение скота, идущего на бойню.

Я вышел из-под навеса прямо под дождь. Холодные струи ударили в лицо, смывая липкое ощущение от разговора с трактирщиком. Я прогнал тяжёлые мысли, как назойливых мух, и молча пошёл к своему импу. Громада машины стояла неподвижно, ожидая меня. Впереди был город. Стена. Работа. Долг, от которого нельзя уклониться.

Обратная дорога запомнилась лишь шумом дождя и мерным гудением реактора. Я слился с машиной, став её мозгом, её нервом, её волей. Мы шагали по раскисшей дороге, оставляя за собой глубокие воронки следов, наполнявшиеся мутной водой.

А через день, когда серое утро едва коснулось шпилей Манаана, боевой мех уже стоял у городских ворот. Гарнизонная жизнь, расхлябанная и ленивая в мирное время, столкнулась с железной дисциплиной, воплощённой в металле. Часовой, молодой парень с расстёгнутым воротником, имел неосторожность выйти на пост в неподобающем виде, полагая, что в такую рань начальство спит.

Но я/мы среагировали мгновенно. Внешние динамики, настроенные на максимальную мощность, рявкнули так, что эхо, отразившись от каменной кладки стен, ударило по перепонкам, заставляя птах взмыть в небо в панике, а штукатурку сыпаться с карнизов. Это был не голос человека, а глас оскорблённого устава:

– ГДЕ ТВОЙ ГОЛОВНОЙ УБОР, ОСТОЛОП?! – гремело над площадью, и в этом грохоте слышался лязг затворов и свист шпицрутенов. – НА ЧТО ТЫ КОКАРДУ ВЕШАТЬ БУДЕШЬ, МАБЛАНИЙ СЫН?! НА ЛОБ СЕБЕ ПРИКЛЕИШЬ?! СОВЕРШЕННО НЕВОЕННЫЙ ВИД… ПОЗОР! ГАУПТВАХТА ПО ТЕБЕ ПЛАЧЕТ, МЕРЗАВЕЦ!

Ополченец, оглушённый, прижатый звуковой волной к будке, лишь судорожно хватал ртом воздух, пытаясь найти упавшую фуражку, пока мой механический цербер продолжал отчитывать его с педантичностью штаб-сержанта Легиона. В этом было что-то комическое и одновременно жуткое – машина, требующая соблюдения формы одежды в преддверии локального конца света. Имп наслаждался своей ролью, фиксируя каждое нарушение, каждую незастёгнутую пуговицу.

После того как ворота открыли я всё же загнал меха в ангар, когда уже древодень полностью вошёл в свои права. Тяжёлые ворота сомкнулись за спиной, отрезая уличный шум. Здесь пахло смазкой. Покинув тесный, пропахший потом кокпит, я спустился по лесенке на бетонный пол. Ноги гудели, спина затекла.

Вздохнув, я стянул перчатки и бросил их на верстак. Магия власти осталась там, за броней. Здесь я был просто человеком, которому не помешало бы отдохнуть, но времени не было.

Относительно ровный пол ангара представлял собой зрелище, способное порадовать глаз любого педанта. Здесь, выстроившись в безупречные геометрические ряды, покоились заготовки. Сотни одинаковых, холодных на вид болванок – тяжёлых металлических чушек, принесённых главным инженером и его подручными ещё до моего возвращения. Работа была сделана добротно, я бы даже сказал, с аккуратностью и без свойственного местным умельцам халтурного блеска и ненужной суеты. Каждая болванка лежала точно на своём месте. Это был лишь материал, глина, из которой мне предстояло вылепить нечто куда более зловещее и совершенное.

Я остановился перед этим металлическим строем, заложив руки за спину. В тишине ангара слышалось лишь моё собственное дыхание. Окинул всё это обширное добро хозяйским взглядом и открыл Скрижаль. Рунный Круг всплыл в воздухе – сложная многослойная структура, сотканная из света и информации.

Мой взгляд безошибочно вычленил в этом хитросплетении знакомый глиф.

Руна Материя.

Серебро.

– Двадцать четыре капли Звёздной Крови.

446.

Дороговато. Весьма дороговато для одной манипуляции. Жаба, живущая в душе каждого, кто вынужден считать ресурсы, квакнула и недовольно заворочалась в груди. Однако трата была оправданна. Скупость в вопросах войны обычно оплачивается дырками в собственной шкуре, а этот вид валюты я ценил куда выше любого количества капель Звёздной Крови.

Мир на мгновение дрогнул. Звёздная Кровь уходила тихо, деловито, словно вода в песок.

Воздух над рядами металлических болванок пошёл едва заметной рябью, искажая перспективу. Казалось, пространство само по себе стало плотнее, насыщеннее. В этот момент законы физики, привычные и незыблемые, отступили, уступая место прямой воле. Моей воле.

Твёрдость перестала быть константой. Металл утратил чёткую структуру и потёк. Потёк, как густая вязкая масса, как воск под пальцами скульптора, реагируя на мой ментальный приказ.

Зрелище было завораживающим и, если вдуматься, глубоко противоестественным. Поверхность заготовок зашевелилась, пошла волнами, словно под стальной кожей проснулись и заиграли медленные, тяжёлые мышцы неведомого чудовища. Гладкие цилиндры начали менять очертания, вытягиваясь, заостряясь, обретая хищную аэродинамическую форму.

Я протянул руку, пальцы слегка подрагивали от напряжения. Я не касался металла физически, но чувствовал его так же ясно, как если бы мял его в ладонях.

Внутри каждой заготовки происходила сложнейшая метаморфоза, невидимая глазу, но отчётливо ощущаемая разумом. Монолитная структура распадалась и собиралась вновь. Внутренние каналы для подачи топлива прорастали сквозь толщу стали, словно кровеносные сосуды в эмбрионе. Усиливались перегородки, формировались камеры сгорания, возникали посадочные места под боевые блоки и сложнейшую электронику. Там, где секунду назад был грубый, примитивный кусок железа, рождалась сложная, многослойная геометрия смерти.

Симметрия соблюдалась идеально, до микрометра. Человеческая рука могла дрогнуть, резец станка мог затупиться, но Руна не знала усталости и не ведала ошибок. Она не «примерялась», не делала пробных надрезов. Она просто знала, как должно быть, извлекая идеальную форму из хаоса материи.

Материя текла и застывала, покорная моему замыслу. Из простецких чурбанов вытягивались острые носы ракет, формировались стабилизаторы, готовые рассекать воздух, вырисовывались сопла двигателей. Это было производство, лишённое шума, грязи и стружки. Без визга пил, без тяжелого дыхания гидравлических прессов, без неизбежного процента производственного брака. Чистый акт творения. Или, вернее сказать, разрушения, облечённого в форму созидания.

Я работал молча, экономно, стараясь не делать лишних движений. Руки висели вдоль тела, лишь глаза скользили по рядам, контролируя процесс. Один мысленный шаблон, чёткий, как чертёж в голове инженера, – и десятки заготовок менялись разом, синхронно. Серебряная Руна позволяла этот масштаб. За одну активацию, пока действовал эффект, можно было наштамповать хоть легион таких игрушек, лишь бы хватило исходного материала и ментальных сил удерживать образ.

Через несколько минут всё было кончено.

Рябь в воздухе успокоилась и исчезла, словно её и не бывало. Реальность с облегчением вернула себе свои права. Металл вновь стал металлом – холодным, твёрдым, окончательным. Передо мной, там, где раньше лежали грубые болванки, теперь стояли ровные, хищные ряды готовых изделий.

Это была не кустарщина, сляпанная на коленке в полевых условиях. Это были полноценные боеприпасы, идеально соответствующие возможностям пусковой установки моего импа. Гладкие бока ракет тускло поблёскивали в электрическом свете, тая в себе угрозу.

Я подошёл ближе, провёл пальцем по прохладному оперению ближайшей ракеты. Естественно, я не удержался от того, чтобы внести некоторые коррективы в стандартную конструкцию. Начинку боевой части я изменил, руководствуясь своим опытом и здоровым цинизмом. Самую малость, совсем немного добавил ей убойной мощи и нестабильности. В конце концов, гуманизма по отношению к врагу я проявлять не собирался. Если уж бить, то так, чтобы не пришлось повторять.

Удовлетворение от проделанной работы смешивалось с лёгкой усталостью. Голова гудела, словно после долгого спора с глупцом. Но дело было сделано. Арсенал был пополнен, и пополнен качественно. В этом хаосе, где всё рушилось и менялось, приятно было осознавать, что хотя бы здесь, в этом ангаре, царит порядок и железная логика войны.

Я покинул чрево ангара. Утренний воздух ударил в лицо прохладой. После атмосферы мастерской, этот уличный дух показался мне даже приятным.

Манаан просыпался. Делал он это неохотно, без той суетливой бодрости, которая свойственна муравейникам, но и без расслабленной неги курорта. Город ворочался, кряхтел ставнями, гремел первыми повозками по брусчатке, словно старик, у которого ноют суставы перед дождём. В этом сером, предрассветном часе таилась странная, тревожная прелесть.

Мысль о доме, возникшая где-то на периферии сознания, внезапно обрела плотность физического тела. Стала навязчивой и невыносимо приятной. Баня. Горячая, пахнущая распаренным деревом и вениками, раскалённая до того состояния, когда кожа краснеет, а мысли плавятся и стекают вместе с потом. Мне необходимо было смыть с себя не только грязь, но усталость и холодную математику убийства.

А потом – еда. Нормальная и обильная, человеческая еда, поданная на чистой тарелке, а не то, чем я привык набивать желудок на бегу. Кусок мяса, истекающий соком, свежий хлеб, от которого идёт пар… Желудок предательски заурчал, подтверждая правоту моих фантазий.

Ну и жёны, разумеется. Мой тихий омут в этом бушующем океане безумия. Пора уделить им толику внимания, пока война окончательно не превратила меня в бронзовый памятник. Человеку нужна передышка. Краткая, как выстрел, пауза, после которой можно снова надевать на лицо непроницаемую маску лидера, застёгивать душу на все пуговицы и идти смотреть, как растёт стена. Работа никуда не денется. Человек же, лишенный передышки, лишённый простых радостей плоти и духа, стремительно вырождается. Он превращается в функцию. В придаток к собственному мечу или, в моём случае, к боевому меху. А функции не живут – они лишь функционируют. Потом ломаются, а неисправная функция никому не нужна.