Звёздная Кровь. Изгой X

Когда Имп вышел к месту, указанному разведкой, картина, открывшаяся моим сенсорам, полностью подтвердила худшие опасения. Примерно в дне пути от Манаана, перекрыв главную дорогу, стоял внушительный лагерь. Несколько сотен человек, вооружённых чем попало – от старых винтовок до охотничьих ружей и арбалетов. По периметру стояли грузовые платформы и бронированные паровые тракторы, образуя импровизированные баррикады. Плантаторы… И их вооружённые холопы.

При виде их лощёных, самодовольных лиц, даже искажённых гневом, во мне вскипела глухая ярость. Рабовладельцы. Паразиты, чьё благополучие строилось на чужом горе. Больше всего на свете мне хотелось сейчас направить на них Импа, пройтись огнём и сталью по их лагерю, размазать их по плодородной земле, которую они считали своей. И я мог это сделать. Легко…

Надо мне поменьше общаться с импом – слишком уж нейросопряжение влияет на мозги.

Пока холодный голос рассудка был громче юношеских порывов меха, он шептал иное: военная необходимость, политика. Эти ублюдки держали в руках продовольственную безопасность города. Из‑за этого сейчас важнее не уничтожать их, а договариваться.

Первоначальный эффект от появления пятнадцатиметрового боевого меха был именно таким, как я и рассчитывал: паника. Люди бросились врассыпную; кто‑то пытался стрелять, но пули лишь бессильно высекали искры из брони импа.

441.

– ПРЕКРАТИТЬ ЭТУ БЕССМЫСЛЕННУЮ СТРЕЛЬБУ, НАСЕКОМЫЕ! – проревел я/мы через внешние динамики. – Я КАРАЮЩИЙ МЕЧ ВОЗМЕЗДИЯ! И Я ПРЕВРАЩУ ЭТО МЕСТО В ОДНУ БОЛЬШУЮ ДЫМЯЩУЮСЯ ВОРОНКУ! МНЕ ОТМЩЕНИЕ! АЗ ВОЗДАМ!

Стрельба моментально прекратилась. Когда пыль немного улеглась, я открыл кокпит и спустился на землю. Без шлема, в простом камзоле, я казался крошечным рядом со своим боевым мехом.

Из‑за баррикады навстречу мне вышли несколько человек. Судя по дорогой одежде и уверенной манере держаться, это были главари бунта. Двое из них были Восходящими – я это сразу почувствовал. Один – дерево, второй – бронза.

Я стоял перед главарями бунта, ощущая, как в воздухе сгущается напряжение. Пятнадцатиметровый Имп замер за моей спиной – молчаливый, грозный аргумент в грядущих переговорах. Его тень накрыла баррикады, словно предвестие неотвратимой бури.

– Кто ты такой?! – выкрикнул тот, что был повыше, с седыми бакенбардами и лицом цвета перезрелой свёклы. – Что это значит?!

– Я – Кир из Небесных Людей, командир наёмного отряда «Красная Рота», – произнёс я спокойно, выдерживая взгляд седобородого бунтовщика. – И, что важней всего, новый магистрат Манаана. А это… – я кивнул на Импа, – мой уполномоченный по решению спорных вопросов. Что вас волнует, подданые?

Второй, помоложе, скривил губы в усмешке:

– Магистрат? Мы слышали, что в городе новый любовник баронессы получил пост магистрата. И что с того? Мы не подчиняемся узурпаторам!

Внутри меня всколыхнулась волна холодной ярости. Эти люди, сытые и самодовольные, не понимали, что играют с огнём. Их бунт мог обернуться катастрофой для всего города – но они видели лишь собственные интересы, свою выгоду.

– Я здесь не для того, чтобы требовать твоего подчинения, молокосос, – шагнул я вперёд, сокращая дистанцию. – А чтобы понять, какого маблана вы творите. Вы хотите уморить город голодом накануне вторжения?

– А какой у нас выбор?! – взорвался первый, его лицо побагровело от гнева. – К нам приехал чиновник из магистрата, Каспиэл Акилла, и объявил, что по новому указу всё наше продовольствие подлежит безвозмездной реквизиции на нужды обороны! Всё! До последнего зёрнышка!

Я слушал их гневные выкрики – и пазл в моей голове начал складываться. Бюрократы… А скорее всего, за этим стоял лично Каспиэл Акилла. Под предлогом войны этот ублюдок решил просто ограбить плантаторов, набив собственные карманы. Это сталкивало Дом Джарнов с гражданской войной – а, как известно, внутренний раздор страшнее любого внешнего врага.

– Допустим, – сказал я, поднимая руку, чтобы остановить поток их возмущённых речей. – Но разве перекрытие поставок – это решение? Вы думаете, что город сдастся? Что мы будем умолять вас о пощаде?

– Мы хотим справедливого договора! – выкрикнул молодой. – Чтобы наши семьи не остались без средств к существованию!

– Справедливость – вещь тонкая, – ответил я, холодно глядя ему в глаза. – Особенно когда речь идёт о выживании целого города. Вы готовы поставить на весы жизни тысяч людей ради своих амбиций?

В его взгляде мелькнула тень сомнения – но тут же исчезла, поглощённая гневом.

– Вы не понимаете! – воскликнул седобородый. – Если мы отдадим всё, у нас не останется ничего! Мы не сможем сеять, не сможем кормить себя!

– А если город падёт, вы думаете, у вас останется хоть что‑то? – возразил я. – Враг не станет разбираться, кто прав, кто виноват. Он возьмёт всё. И тогда ваши поля превратятся в пепел, а дома – в руины.

На мгновение повисла тишина. Я видел, как их лица искажаются от внутренней борьбы – страх за семьи, гнев на несправедливость и холодная логика выживания сплетались в один клубок противоречий.

– Что вы предлагаете? – наконец спросил молодой, чуть тише.

Я сделал глубокий вдох. Сейчас решалось многое – не только судьба города, но и моё место в нём. Если я ошибусь, если не смогу найти баланс между силой и дипломатией, всё пойдёт прахом.

– Во‑первых, – начал я, выделяя каждое слово, – вы возобновляете поставки продовольствия в город. Не всё сразу, но достаточно, чтобы избежать голода. Во‑вторых, мы создаём комиссию по распределению ресурсов – в неё войдут представители плантаторов и городской администрации. В‑третьих, я гарантирую, что ни одно ваше зерно не уйдёт на сторону. Всё будет идти на нужды обороны и на прокорм жителей.

Седобородый нахмурился:

– И как мы можем верить вашим обещаниям?

– Потому что у вас нет другого выхода, – ответил я прямо. – Либо мы находим компромисс, либо город умирает. А вместе с ним – и ваши семьи.

Он переглянулся с молодым, затем медленно кивнул:

– Хорошо. Мы согласны обсудить условия. Но если вы нас обманете…

– Если я вас обману, – перебил я, – вы будете первыми, кто узнает об этом. И тогда мы поговорим иначе. А теперь – к делу. Где сейчас находятся ваши обозы?

– Они стоят у перекрёстка трёх дорог, – кивнул молодой. – В двух часах отсюда.

– Отлично. Вы отправляете гонца, чтобы их немедленно направили в город. Я даю вам час на принятие решения. Если через час обозы не двинутся – я вернусь сюда с «Красной Ротой». И тогда наш разговор будет короче.

Они переглянулись, затем седобородый кивнул:

– Кир… Вы правда думаете, что мы сможем договориться?

В его глазах читалась не только злость, но и усталость, и страх – страх за будущее, которое он не мог контролировать.

А я… Я оказался между молотом и наковальней. Нельзя было сейчас раскачивать лодку, устраивать публичную порку Акилле и его шайке. Это подорвало бы и без того хрупкую власть баронессы и мою собственную. Но и оставить всё как есть было нельзя.

– Покажите мне этот указ, – потребовал я.

После недолгих препирательств мне сунули в руки официальный бланк с печатями. Я пробежал его взглядом. Всё так. Безвозмездная реквизиция. Грабительский документ, не оставляющий этим людям ничего.

– Этот указ – ошибка, – заявил я. – Произошло недоразумение.

Они недоверчиво переглянулись.

– Я – новый магистрат, – повторил я. – И я отменяю этот приказ. Но продовольствие городу необходимо. Поэтому мы поступим так. Я назначу вам нового сборщика. Это будет мой человек. Он будет здесь, с вами, и будет вести строгий учёт всей изъятой продукции. Каждое яйцо, каждый мешок зерна будут записаны. Вы получите официальные расписки. И после войны, когда мы отобьёмся от врага, город выплатит вам всё, что причитается. С процентами.

Я сделал паузу, давая им переварить сказанное.

– Я понимаю, что это не лучшее решение в мирное время. Но сейчас не мирное время. Если мы не выстоим, если город падёт, то ваши поместья, ваши поля и ваши жизни не будут стоить и ломаной уны. Нашему миру придёт конец. Выбирайте.

Плантаторы молчали. На их лицах отчётливо отображалась борьба. Жадность боролась со страхом. Недовольство – с инстинктом самосохранения. Мои слова, подкреплённые явлением боевого меха и давлением ауры серебряного Восходящего, медленно, но верно делали своё дело. Они смотрели на меня, потом на гигантского робота, который молчаливо возвышался за моей спиной, и понимали, что выбора у них, по сути, нет. Я предлагал им не идеальный, но единственный работающий компромисс. Рука, которая только что угрожала их раздавить, теперь даровала им спасение

И они согласились, а я направился к импу. Машина ожила, её металлические суставы заскрипели. Я забрался в кабину, закрыл люк.

– НУ ЧТО, МОТЫЛЁК-ОДНОДНЕВКА, – прогремел Имп в моём сознании, – МЫ ВЕРНУЛИСЬ К СКУЧНОЙ ПОЛИТИКЕ?

– К необходимой политике, – ответил я, запуская системы. – Иногда лучше договориться, чем стрелять.

– ИНОГДА, – согласился он, – НО НЕ ВСЕГДА. ЛУЧШЕ БЫ Я ИХ РАСТОПТАЛ.

Я улыбнулся. Иногда с этой машиной было почти приятно иметь дело.

– Возможно, ты прав, – ответил я, запуская системы. – но я должен был так поступить.

Дела не ждали. Я/мы развернулись и уже собирались двинуться обратно в город. Имп мне ответил.

– КОНЕЧНО Я ПРАВ, БОЛВАН! А ТЫ ТЕРЯЕШЬ КОНЦЕНТРАЦИЮ! РАСКРОЙ ГЛАЗА! ВОЗДУХ!!!

442.

Порывы ветра цеплялись за рельеф, словно кто‑то невидимый гладил землю против шерсти. Я уже собирался развернуть сенсоры широкополосного обнаружения, когда имп коротко щёлкнул по каналу предупреждения. Сенсорная картина на тактическом дисплее дрогнула, рассыпалась на миг в статический шум – и тотчас собралась вновь, сфокусировавшись с кристаллической чёткостью на одном‑единственном участке мертвенно‑лилового неба.

– Две воздушные цели. Сектор три‑пять. Высота – тысяча сто, – пророкотал он утробным металлическим басом.

Я вывел изображение на максимальное разрешение, отсекая цифровые помехи, и тут же поймал в перекрестье знакомые до боли силуэты. Крылья. Живые, не механические, с той характерной, едва уловимой асимметрией маха, которая выдаёт плоть и кровь.

Чтоб меня! Гиппоптеры. Рабочие крылатые звери прославленной Кавалерии Поднебесного Аркадона. Присмотревшись, я разглядел и сбрую, и сёдла. Они шли под верховыми.

Узнавание пришло практически сразу – упругой, горячей волной, поднявшейся от живота к самому горлу. Я даже усмехнулся, сам себе не поверив. Потом ещё раз изучил картинку, убрал последние помехи от восходящих потоков воздуха – и сомнений не осталось.

Соам Уа летел первым. Его могучий, матёрый гиппоптер держал курс лениво, с тем невыразимым презрением к турбулентности, которое бывает только у старых, обстрелянных кавалерийских животных. Широкая, как сундук, грудь зверя шла ровно; могучие крылья работали экономно – без единого лишнего движения, без суеты. А в седле – знакомая, почти медвежья фигура: плотный меховой комбинезон, видавшая виды шинель, небрежно перекинутая через плечо, посадка монолитная, спокойная, как у человека, который никогда и никуда не торопится, потому что твёрдо знает – он всё равно везде успеет.

Чуть правее и ниже, уступая ветерану ведущую позицию, держалась Витория ван дер Аристер. Её гиппоптер был моложе, легче, резче в манёвре – настоящий сгусток нервов и мышц. И вела она его куда агрессивнее, чем предписывал любой устав: то прижимаясь к самому гребню холма, то резко взмывая вверх. Узнать Ви можно было даже без всякой оптики – по одной лишь манере держаться в седле, по этой вызывающе расслабленной позе, в которой всегда сквозило неизменное обещание скорых неприятностей для всех окружающих.

Имп громогласно, на весь внутренний канал, хмыкнул, сопроводив звук вибрацией по спинке пилотского кресла.

– Биосигнатура объекта «Витория ван дер Аристер» подтверждена с вероятностью 97,2 %. Вероятность дружественного контакта – высокая. Рекомендую не открывать огонь.

– Ты сегодня удивительно прозорлив, – проворчал я в вокс‑канал и, переключив управление на внешние манипуляторы, поднял трёхпалую стальную ладонь в приветственном жесте.

Затем я разорвал нейросопряжение – ощутив привычную лёгкую тошноту – и, откинув фонарь кабины, выбрался на покатое, испещрённое боевыми шрамами плечо своего меха.

Ветер тут же ударил в лицо. Естественно, они меня заметили. Опознали или нет – для меня осталось загадкой, но решили проверить, что за наглец на боевом Импе подаёт им сигналы в этой глуши.

Они сели в полусотне метров от меня, грамотно, с безупречным расчётом выбрав ровную площадку – без лишней пыли, без суеты. Соам спрыгнул первым, как всегда неторопливо, с кряхтящей грацией ветерана, чьи кости помнят сотню сражений. Витория приземлилась следом – лёгким, кошачьим прыжком. Тут же стянула с головы лётный шлем, тряхнула головой – и грива ярко‑рыжих волос рассыпалась по плечам. Она сразу же, без всяких предисловий, выдала своим низким, чуть хрипловатым голосом:

– Ля, я же говорила, что это он! С таким видом только Небесный и встречает Крылатых Кавалеристов. Видал? Будто мы ему задолжали ун…

К этому моменту я уже спустился и спрыгнул с брони нижнего манипулятора. Что я в этот момент почувствовал? Как это ни странно, намного больше, чем во время знакомства с сыном. Чудовищное напряжение последних дней начало медленно спадать с плеч, отпускать стиснутые мышцы лица.

Мы молчали несколько тягучих секунд, просто глядя друг на друга. Три фигуры посреди бескрайнего, равнодушного поля с молодыми пирамидками початков кхеры – на фоне огороженной сельскохозяйственной техникой территории и перепуганных плантаторов, настороженно наблюдавших за нашей встречей.

Потом Соам усмехнулся своей фирменной кривой усмешкой.

– Ну, здравствуй, Кир, – сказал он, и голос его прозвучал так же надёжно и основательно, как он сам. – А я уж решил, что ты либо мёртв, либо забрался так высоко, что брезгуешь якшаться со старым Соамом.

– Второе ближе к истине, – ответил я, чувствуя, как по лицу расползается улыбка. – Рад видеть вас живыми, друзья.

Витория подошла ближе. Её походка – пружинистая, хищная – не оставляла сомнений: передо мной была всё та же фурия из Крылатой Кавалерии. Она смерила меня быстрым, цепким взглядом с головы до ног, словно проверяя, все ли конечности на месте, а затем её внимание полностью переключилось на меха. Она обошла его по дуге; её взгляд профессионала скользил по свежей броне, по заделанным пробоинам, по гладкой поверхности восстановленных манипуляторов. Брови поползли вверх, собирая на лбу морщинки недоумения.

– Небесный! Ты уже Серебро?! И… это же тот самый Имп? Я ничего не путаю? – переспросила она, и в её голосе прозвучало такое неподдельное изумление, будто я только что заявил, что намерен взлететь без всякого гиппоптера, просто взмахнув руками. – Или это какой‑то лядский розыгрыш?

– Я что? – Я пожал плечами, позволяя себе кривую усмешку. – Очень похож на шутника, устраивающего представления для местных плантаторов?

Она фыркнула – коротко, зло, – и в этом фырканье было почти животное удовольствие от осознания абсурдности происходящего.

– Если подумать, то… – начал было Соам, но был безжалостно перебит Ви.

– Ля, мир точно катится в лядскую бездну! А ты всё тот же невыносимый сукин сын!

Витория шагнула ко мне и порывисто обняла, впечатавшись в мою грудь. Я почувствовал аромат чего‑то неуловимо женского, что всегда её сопровождало. Объятие было коротким и крепким, как рукопожатие старого солдата.

Соам молчал дольше. Он не двигался с места, лишь смотрел на меня – внимательно, оценивающе, без всякой сентиментальности. Так опытные кавалеристы смотрят на нового необъезженного гиппоптера, прикидывая его норов, силу и скрытые пороки. Его взгляд задержался на моём лице, потом снова вернулся к безупречному состоянию Импа. Наконец он медленно кивнул, словно вынося вердикт.

– Значит, Серебро, – подвёл итог он, и это прозвучало не как вопрос, а как неоспоримый, хотя и крайне удивительный факт. – И имп восстановлен. Мы тут, выходит, на разведке, а ты уже успел обжиться и пустить корни.

– Не просто обжился, – сказал я и почувствовал, как напряглось тело Витории, всё ещё стоявшей рядом. – Я сейчас командую наёмным отрядом.

Пауза, повисшая между нами, вышла хорошая – тяжёлая, вязкая и долгая. Витория прекратила меня тискать, отстранилась и снова внимательно всмотрелась мне в лицо, словно пытаясь найти там ответ на невысказанный вопрос.

– Вот как? – наконец протянул Соам, и в его голосе не было ни удивления, ни осуждения – только сухой, деловой интерес. – И как у тебя с контрактами?

Я позволил себе кривую ухмылку.

– Постоянный. Дом ван дер Джарн. Не сказать, что особо выгодный, но живём сейчас не хуже, чем в Легионе.

Витория резко, почти истерически рассмеялась.

– Ля! – выдохнула она, хлопнув себя по бедру. – А я‑то всё голову ломала, как эта пигалица ван дер Джарн умудрилась поставить генерала Витора ван дер Киила себе в подчинение! А оно вон как…

Соам медленно, словно нехотя, повернул ко мне свою тяжёлую голову. Взгляд его сделался острым и внимательным.

– Это правда? – спросил он тихо и очень спокойно.

Так спокойно, что по спине у меня пробежал холодок.

– Витор ван дер Киил сейчас служит у меня, – отчеканил я каждое слово. – Он командир в моём наёмном отряде «Красная Рота».

Несколько секунд они оба молчали, переваривая услышанное. Ветер свистнул над равниной, принеся с собой запах грядущего дождя. Потом Соам медленно выдохнул.

– Ну ты и докатился, Кир. И как только дошёл до жизни такой?

Я коротко, без лишних деталей и украшательств, пересказал им всю цепь событий, приведших меня сюда. Когда я закончил, по площадке снова прошёлся порыв ветра – и мне вдруг стало совершенно ясно: это лишь начало долгого разговора.

– Ладно, – сказала Витория, решительно надевая шлем и защёлкивая фиксаторы. – Значит, жив и даже при деле. А с остальным разберёмся, ля. Не впервой.

Соам кивнул, соглашаясь с её прагматичным выводом.

– Тогда пошли? – произнёс он с той самой тяжёлой иронией, за которую я его всегда ценил. – Разведка, я полагаю, может подождать пару часиков. Мы тут пролетали совсем недавно одну весьма примечательную кантину… Обещаю, что выпивка там отвратительная, а компания ещё хуже. В самый раз для нашей компании.

Я усмехнулся и кивнул. Старые друзья, старые привычки.

443.

Дорога до той самой кантины, о которой с такой многозначительностью упомянул Соам, заняла у нас менее часа, хотя по внутреннему ощущению времени, растянутого ожиданием и тяжёлыми думами, прошла целая вечность. Боевые крылатые звери кружили вокруг моего механического исполина, словно назойливые мухи вокруг слона. Они шли низко, стелились над самой землёй, едва не касаясь крыльями верхушек деревьев, и их тени, длинные и изломанные, плясали по оврагам. Я же, управляя многотонным импом, вынужден был огибать возделанные поля и редкие, убогие хозяйственные постройки, дабы не превратить скудный урожай местных бедолаг в грязное месиво.

Деревянное здание возникло перед нами внезапно, как это всегда и бывает в подобных местах, где пространство имеет свойство скрадывать расстояния. Казалось, что это строение и не возводили вовсе человеческие руки, а просто кто-то, обладающий весьма дурным вкусом, забыл убрать гигантскую, сколоченную из гнилья детскую игрушку. Потемневшие от времени и дождей брёвна, напоминающие рёбра давно сдохшего голиафа, перекошенная вывеска, на которой уже невозможно было разобрать ни единой буквы, вросшие в жирную землю ступени крыльца. Крыша просела, словно под тяжестью грехов всех, кто когда-либо пил под ней, а навес держался на честном слове и двух кривых столбах, покрытых лишаем. Кантина эта жила не благодаря своему внешнему виду, а вопреки ему, вопреки законам физики и здравому смыслу.

Появление двух гиппоптеров произвело на местную публику эффект, сравнимый разве что с падением метеорита или явлением пророка. Люди высыпали наружу, точно тараканы из щелей, когда на кухне выключают свет. Кто с жестяной кружкой, кто с деревянной ложкой, а кто и просто так, бессмысленно вытирая грязные руки о ещё более грязные штаны. Крылатая Кавалерия здесь, в этом захолустье, была зрелищем редким, почти сказочным, сродни цирку уродов или королевскому кортежу. Шум поднялся мгновенно и повис над округой бестолковым гвалтом. Один старик открывал и закрывал рот, бабы, прикрывая рты ладонями, пятились назад, мальчишки тыкали пальцами в небо, визжа от восторга и ужаса.

Когда же над всей этой мышиной суетой, заслоняя собой серое небо, вырос, лязгая сервоприводами, угловатый силуэт боевого импа, шум оборвался. Его словно отрезали тупым ножом. Наступила та звенящая, ватная тишина, которая бывает перед казнью или перед грозой.

Пятнадцатиметровая стальная махина остановилась чуть поодаль, даже не стараясь выглядеть мирно. Земля под ногами людей дрогнула, передавая вибрацию тяжёлого меха в самые их печёнки, ветхий навес жалобно, по-старчески скрипнул. Хозяин кантины – коренастый, седоватый мужик с лицом, на котором застыло вечное выражение глубокого недовольства мирозданием – замер в дверях. Кровь отлила от его лица, превратив его в маску из несвежего теста. Он пошатнулся и медленно, неловко опустился на колени прямо в дорожную пыль. И было в этом движении не расчётливое подобострастие, не желание угодить сильным мира сего, а чистый, животный, искренний ужас перед неведомой силой. Он так и остался стоять, превратившись в соляной столб, пока остальные посетители, придя в себя, понемногу, бочком, стали рассасываться, исчезая в кустах и за углами.

Мы спешились. Витория, стянув шлем и встряхнув волосами, окинула строение быстрым, брезгливым взглядом. Она сморщила свой аккуратный нос с благородной горбинкой – тем самым фирменным жестом, после которого обычно начинались крупные неприятности для окружающих.

– Вот ля-а-а-а… – протянула она, и в голосе её слышалось искреннее страдание аристократки, вынужденной ступать по навозу. – Я в этот клоповник не сяду. Даже если меня сюда силком затащат и прикуют цепями. Там же воняет безнадёгой и кислым потом.

– Разумно… – буркнул Соам, поправляя перевязь. – Внутри наверняка душно, да и блохи там, пожалуй, размером с матёрого маблана.

Мы устроились под навесом снаружи, выбрав место, где ветер хоть немного разгонял застоявшийся запах перегара и гнили. Старые, рассохшиеся столы, испещрённые ножевыми порезами и непристойными надписями, лавки с выбитыми сучками, грозящие занозами. Ветер гулял здесь свободно и доносил обрывки разговоров и напряжённое перешёптывание из недр заведения.

Хозяин, всё ещё бледный как полотно, наконец смог подняться с колен и подошёл к нам на ватных, подгибающихся ногах. Руки его тряслись мелкой дрожью, и он прятал их за спину, словно нашкодивший школяр.

– Что у вас есть? – спросила Витория без лишних церемоний, глядя не на него, а сквозь него.

Он судорожно сглотнул, и кадык на его жилистой шее дёрнулся.

– Карза… только карза, госпожа. Ни вина, ни крепкого. И каша из кхеры. Мяса нет. Поставки… сами понимаете, война, разруха…

Витория закатила глаза к небу и громко фыркнула.

– Прекрасно. Просто прекрасно… Карза. Пойло для свиней.

Справедливости ради, нужно сказать, что я этот забродивший сок голубых ягод недолюбливал тоже. Но большинство местных его пили и не жаловались. Соам молча поднял тяжёлую руку, прерывая её тираду.

– Три чистые кружки, – сказал он спокойно, но веско. – И можешь не суетиться, любезный. Просто принеси тару. И чтоб чистая была, а не как твоя совесть.

Когда хозяин, кланяясь и бормоча извинения, исчез в дверном проёме, Соам повернулся к нам. Он двигался медленно, без спешки, как большая гора. Его широкая ладонь легла на стол, и доски жалобно скрипнули. Пальцы сжались в кулак и разжались.

– Кир, так ты, выходит, теперь магистрат? – спросил он так буднично, словно интересовался видами на урожай. – И что? Реально сейчас управляешь кризисами в Манаане?

Я пожал плечами, чувствуя на себе их внимательные взгляды.

– Можно сказать и так. Вот, буквально при вас, решил продовольственный бунт с местными плантаторами. Начал со взяточниками бороться. Методы, правда, пришлось применить радикальные. Повесил одного взяточника. Прямо на суку дерева возде ангара, на старой верёвке. Публично. Но Слава до сих пор капает по единице – две. Заключил союз с Народом Белого Озера. Пока, признаться, не вошёл в курс дела полностью, но жёсткую метлу уже взял в руки.

Витория присвистнула, и в этом звуке было уважение пополам с недоверием.

– Ты, я смотрю, лядского времени зря не теряешь. Вешаешь, договариваешься, строишь. Прямо отец народов, не иначе…

Соам кивнул, принимая информацию к сведению без лишних комментариев. В этот момент он коротким, почти ленивым движением дотронулся до шляпки своего Стигмата на запястье, а через секунду выбора нужной Руны, воздух над столом на мгновение пошёл рябью, закрутился и опал вихрь Звёздной Крови, и, с глухим, приятным стуком на столе материализовался бочонок тёмного пива. Он возник из ниоткуда, будто всегда здесь и стоял, ожидая своего часа.