Собака

«Он приедет, не сможет отказаться от удовольствия. Алвис как-то говорил о прощении, читал письмо своего родственника, отправленного в ссылку. Но посмотрев в его глаза, я теперь точно знаю: нет в природе никакого сожаления и прощения, нет никакого божьего суда, есть только суд человеческий. Есть закон, который можно обойти, купить или проигнорировать. Есть только «невыгодные» и «выгодные» поступки, просчёты и успехи. Нет никакого страха возмездия свыше. Злодей должен бояться земных последствий, но не небесных. Потребность души в искуплении – глупость, придуманная лохами. Душа для этого молодого гения экономики – абстракция. Я и есть для него и бог, и суд, и душа. И искупление. И пойду вперед, не оглядываясь».

Весь вечер Люба нарезала круги по вестибюлю отеля. Затем села в такси и отправилась на тот самый перекресток. Ждала. И не ошиблась. Он приехал, опоздав всего на пять минут. Пьяный блеск в глазах, початая бутылка дорогого виски в руке. Люба махнула шоферу, стоящему на другой стороне у частных домов, и, забравшись со своим спутником на заднее сиденье, протянула пятитысячную купюру:

– Как и договаривались.

Когда приехали, Люба заплатила еще столько же, и таксист кивнул, подтвердив, что будет ждать, сколько потребуется.

– А мы быстро не умеем, – пошутил Арташ.

Люба молча шла, уводя его от центральной улицы вглубь частного сектора к пустырю. Сначала он так же молча тащился следом, периодически отпивая из бутылки. Наконец, остановившись под фонарем, выкрикнул:

– Где твой арендованный подвал, сучка? Долго еще?

Люба развернулась и, сильно сжав рукоять ножа, подошла к нему вплотную.

– Тебе правда ни капельки не совестно за случившееся?

– Чего? – не понял он.

– Пожалуйста, попроси у меня прощения и скажи, что ты реально сожалеешь о случившемся. Пожалуйста, не заставляй меня это делать, – прошептала Люба, прикрыв глаза.

– Чего ты там блеешь, овца? Где подвал?

Пошел снег. В голове заиграла мелодия: красивая симфония скрипок, альтов и виолончели. Совсем успокоившись, Люба перестала думать о том, кто сейчас стоит перед ней, оскорбляя ее и унижая в очередной раз. Она улыбнулась самой себе, поняв, что неслучайно привезла его именно под этот фонарь. Снег перестает быть обычной замёрзшей водой. Он становится сценой, на которой разыгрывается немой спектакль мести. Каждая снежинка, войдя в конус света, вспыхивает на мгновение алмазной звездой, чтобы тут же кануть во тьму. Так же будет и с ним, ее обидчиком. Это миг жизни, отпущенный ему под этим фонарем для последнего танца. И в этой непрерывной череде рождений и угасаний суета мира замедляется, расплывается, теряет четкие границы. Резкие звуки гаснут, поглощенные рыхлым покрывалом. Острые углы домов смягчаются. Мир обволакивается белой ватой, и в этом коконе рождается абсолютная безмятежность. Фонарь здесь – не просто источник света. Он проводник, медиум. Он приглашает снег в свой круг, делает его танец видимым, превращает хаотичное падение в осмысленное священнодействие. Сейчас здесь состоится жертвоприношение! Смотреть на это – все равно что созерцать вечность через замочную скважину. И вот ты уже не просто палач, ты наблюдатель рождающейся справедливости. Ты – точка отсчета. Ты – тот самый фонарь, в свете которого вселенная мягко кружится, чтобы убаюкать твое сомневающееся «я». Даже мудрый Муршид говорил: «Если нужно бить, значит, нужно брать и бить без промедления, не задумываясь, так, чтобы враг не поднялся никогда. А если не можешь, даже не браться за нож». Если решил падать, падай до конца! Ты растворяешься в этом падении, становишься его частью, обретаешь покой. Так рождается принятие своего права на справедливое возмездие.

Люба сунула руку под пуховик и освободив пояс извлекла нож из ножен. Сначала сильно сжала, но тут же расслабила ладонь, осторожно поиграла рукоятью в руке и резко ударила в его правый глаз.

Арташ сморщил губы так, будто ему в глаз попала соринка или залетел комар. Люба отшатнулась, испугавшись. Почему-то она думала, что он непременно упадет замертво. Но парень грязно выругался и шагнул к ней навстречу.

– Ты охуела? – сплевывая слюну и дергая головой, спросил он.

Люба почувствовала, что прямо сейчас потеряет сознание: голова закружилась, и фонарь вместе с вихрем снежинок поплыл перед глазами.

– Сучара поганая. – яростно выкрикнул Арташ.

Этот крик отрезвил Любу, вернув из полуобморочного состояния. Она сделала уверенный шаг вперед и, крепко ухватившись за рукоять, оттянула нож на себя. И тут же ответным движением, будто к ее кисти была приторочена невидимая дверная пружина, поразила своего врага в шею и в грудь. Ее рука заработала как профессиональная швейная машинка. Арташ, задыхаясь, захрипел. Из образовавшихся ран брызнула кровь. Одна струя попала Любе в лицо, окатив горячим. Арташ обмяк, опустившись на колени, и упал к ногам своего палача. Схватился за шею, пытаясь обеими руками заткнуть кровоточащие раны. Из его рта вырывались сдавленные звуки, похожие то на бульканье кипящего масла в сотейнике, то на храп пьяницы. Он перебирал пальцами по шее, не понимая, откуда выливается жизнь. Кровь густыми струями пробивалась сквозь скользкие пальцы, не оставляя шансов на спасение. Единственным глазом он посмотрел на Любу, стоящую над ним с ножом, и прохрипел:

– Помоги.

Снег вокруг его головы окрасился кровью. Его ноги подгибались к животу и резко распрямлялись. Цепляясь за жизнь, он с легкостью с ней расставался. Люба наклонилась. Его горло, содрогнувшись в последней конвульсии, исторгло рвотно-кровавую массу прямо ей в лицо. Потом он еще шевелил пальцами на руках, как будто настраивая небесную виолончель. Но спустя минуту затих и страшно, с животным рыком, выдохнув грешную душу, сдох.

Люба упала возле бездыханного тела на колени, начала собирать руками кровавый снег вокруг его головы и пихать ему в открытый рот.

– Жри, жри, тварь! – скулила она, будто неудовлетворённая его смертью. Затем она схватила нож и стала вонзать его в уже умершее тело: в грудь, живот, пах.

Она плохо помнила, как остановилась. Вся в крови и блевотине, попробовала умыться свежим снегом, терла им подбородок, щеки, лоб, под глазами. Потом вспомнила, что таксист все еще ожидает. Кое-как дошла до машины и бухнулась на заднее сиденье.

В салоне было темно. Люба достала из внутреннего кармана пятьдесят тысяч пятерками и дрожащей рукой протянула. Шофер оценивающе посмотрел на нее в зеркало заднего вида, но промолчал. Тронулся с места.

– За тридцать лет работы в такси я и не такое видел, – неожиданно произнес мужчина. А потом, выдержав паузу, спросил: – Знаешь, почему бог не отомстил Каину за Авеля?

– Не знаю, – мертвым голосом ответила Люба.

– Эту идею придумал мой внук. Он учится в университете: умный, собака.

При слове «собака» Люба вздрогнула.

– Так вот, мой внук как-то сказал, что бог создал только двух людей: мужчину и женщину, Адама и Еву. А остальных людей, типа, создали сами люди. Но мой внук понял, что кроме Адама и Евы на Земле больше нет никаких других людей. Втыкаешь?

– Нет, – пытаясь не сойти с ума, ответила Люба. Окровавленный нож в ножнах запульсировал, как сумасшедший метроном. Она прижала его к бедру сквозь пуховик, пытаясь не показать на лице гибель собственной человечности. Кто-то темный у левого уха зашептал: «Прикнокай его, он же свидетель».

– А это означает, – продолжил таксист, – что все мы одинаковые. Нет, нам, конечно, кажется, что мы каждый сам себе индивидуальность. Но, как ты уже понимаешь, все это херня.

Люба сунула руку под пуховик, сжала скользкую от крови рукоять и приготовилась бить.

Он резко затормозил. Снова посмотрел на ее грязное лицо и бешеные глаза в зеркало.

– Я же не дурак, полтинник за Порт-Артур ночью с перепугу не отваливают. Да и кровищей от тебя несет за версту. Если честно, мне плевать, куда ты привезла своего мужичка и где оставила: твои дела не мои. Я муж, я дед, я дожить хочу свое отмеренное по-людски. Так что давай, девчуля, так решим: я тебя везу откуда забрал и забываю о твоем существовании. А ты руку свою из-под пуховичка достаёшь и успокаиваешься.

Люба заплакала. Таксист еще с минуту подождал и поехал.

Подвезя к ларьку на перекрестке, осторожно спросил:

– Хоть за дело?

Люба вылезла из такси и, перед тем как захлопнуть дверь, прошептала:

– Бог мне судья.

А потом обернулась.

– Я так и не поняла, почему бог не отомстил Каину за Авеля.

Люба в очередной раз с благодарностью вспомнила Амалию Арутюнову: ведь в той сумке, что она бросила к ее ногам тогда, была приличная сумма денег. Ровно столько стоила шкура собаки по имени Люба. Деньги эти были унизительными, но без них она бы не обрела Алвиса.

Вспоминать об этом не хотелось. До отеля Люба пошла пешком. По дороге зашла в какой-то круглосуточный бар и воспользовавшись туалетной комнатой, умылась. Вывернула пуховик на изнанку и отмыла от крови нож. По дороге выбросила его в какую-то урну на остановке общественного транспорта. Пришла в отель, просочилась в лифт и далее в номер. Скинула всю одежду и упаковала в заранее приготовленные вакуумные пакеты. Приготовила на выброс. Вошла в душевую и начала тщательно отмывать кровь теплой водой. Через минуту ее по-настоящему накрыло: стало выворачивать и спазмировать. Она крутилась юлой, бросаясь на стены как сомнамбула. Она хотела сдохнуть здесь и сейчас. С одной стороны, она нашла одного из них, а с другой – хладнокровно убила человека.

ЧЕЛОВЕКА – рвало и саднило в левом подреберье.

– Тв -а-а-а-а-рь! – вырвалось из нее истошным плевком.

Она включила холодную воду, и струи разрезали ее пополам. Дыхание перехватило, Люба сгруппировалась и тут же распрямилась, как уродливая ржавая пружина. Выключив воду, она с трудом раздвинула створки душевой кабины и вывалилась как никому не нужный мусор на дорогой персиковый коврик с Микки Маусом.

Перед глазами появилась девочка Кристина в коротенькой футболке с голливудской мышью и чуть оголенным животиком. Она, вся такая стройная, красивая, стояла и нравоучительно говорила Любе:

– Дерьмо случается, Любаша, как у Каина после убийства Авеля: бог не убивает его, но ставит знак – печать вечного свидетельства. Месть была бы проще, не правда ли: жизнь за жизнь. Но божественная кара оказывается и страшнее, и милосерднее – это обречённость жить с собой. С тем, кем ты стал. Вот и у меня теперь к тебе вопрос, сучка: а кем ты стала, Любаша?

Краснодар. Июль 2026-го года. Максимов.

Произведя первичный беглый осмотр и сделав пометки в блокноте, Максимов решил пройтись по дому для более детального исследования.

Профайлер на месте преступления действует как переводчик с языка вещей на язык поведения. Он ищет не улики в криминалистическом смысле, а психологические следы: отражение привычек, темперамента и образа жизни людей, обитающих здесь. Профайлер смотрит, как пространство делится на зоны и насколько это соответствует «норме» для данного класса жилья. Что выставлено напоказ, а что спрятано? Книги по саморазвитию, дипломы, фото на камине или плесень в углу – все это незримые маркеры. Ритм жизни, даже если она угасла. К примеру, если кровать разобрана на двоих, но подушка нарочито находится в центре, возможно, жертва спала одна, несмотря на брак. Если матрас с одной стороны провис сильнее, возможно, это привычка подолгу сидеть на кровати или есть в постели, что зачастую говорит о депрессии.

На кухне и в гостиной все как на ладони, словно для опытного хироманта. Здесь раскрывается истинный характер жильцов. Грязная посуда в раковине или идеальный порядок в шкафах могут о многом рассказать внимательному наблюдателю. Вот на полочке расставлены фигурки коллекционных слоников. Максимов разглядывает их, фотографирует с разных ракурсов. Как они расположены? Строгая симметрия предупреждает, – не следует нас трогать! Одинаковый угол поворота к окну указывает на паранойю или расстройство аутистического спектра. Хаотичное нагромождение – на импульсивность. Эти стоят вразброс, как попало. Их спины покрывает пыль. Это может говорить о том, что перед смертью хозяин дома был безразличен к происходящему вовне и сосредоточен на своей внутренней проблеме.

Максимов открывает кладовку и выдвигает мусорный контейнер. Видит пустые бутылки в углу. Дорогой робот-пылесос. На стеллажах аккуратными рядами консервированные овощи, компоты.

«А это уже интересно», – размышляет психолог.

Теперь важно понять: Арут планировал свое будущее или жил одним днем? Обилие бутылок дорогого спиртного кричит о склонности к зависимостям. Максимов открывает огромный холодильник. Там нет приготовленной еды. Еды в заказной, картонной или пластиковой таре тоже нет. Лежит половинка сырокопченой колбасы. Нарезанный на тарелке лимон, две бутылки спиртного. Очевидно, это не признаки семейного и счастливого человека, а памятник борьбы с унынием. Дорогой пылесос, но при этом пыль на полу и мусор на коврах. В углу гостиной у стола рассыпана какая-то крупа. Сколько она там лежит?

Видимо, Аруту было на все это наплевать. Дорогой престижный дом, статусная мебель, но все захламлено. Как будто хозяин знал, как надо, но у него не было ресурсов это делать. Или желания. Или это перестало его волновать. Значит, что-то стало более важным, затмив элементарные требования гигиены в собственном жилище. Но что?

Налицо обсессивно-компульсивное расстройство. Человек в таком состоянии не видит бардака, не голоден и не общителен. Он пребывает в своем собственном, единоличном аду.

Максимов идет в спальню. Здесь бросается в глаза разделение вещей в общем пространстве. Крайне любопытны мелочи: чья кружка стоит отдельно? Где чье полотенце? Какого оно цвета и как висит? Визуальные маркеры повсюду. Жена хозяина дома пропала два года назад. Почему любящий муж убрал с полок в дальний шкаф ее вещи? Где ее любимые платья на вешалках? Где шкатулка с бижутерией? А ведь ее здесь не ждали! В углу старинный инкрустированный кристаллами столик. На нем – прожжённая сигаретой дешевая скатерть, которую не выбросили. А вот это уже очевидная терпимость к насилию или дефицит контроля у одного из партнеров.

Максимов делает пометки в блокноте. Проводит пальцами по спинке кровати. Там тоже пыль. Максимов вспоминает, что под фотографией Кристины на каминной полке не было следов долгого пребывания. И пыли на ней тоже не было. Она вообще резко выделялась на фоне нагромождённого. Значит, кто-то заботливо поставил ее туда совсем недавно. В супружеской спальне нет ни одной фотографии жены. Нет совместных фото, свадебных. Значит, вряд ли на камин ее поставил Арут. Тогда кто? Может, убийца? Тогда для чего он это сделал?

Закончив осмотр и выйдя из дома, Максимов впервые за долгое время услышал долгожданный звонок. На вызов от Лены стояла ее любимая песня «Прекрасное далёко». Поэтому Максимов каждый раз безошибочно определял абонента.

– Здравствуй, Леночка.

– Привет, – немного грустным голосом произнесла дочь. – Как дела?

– Пока не знаю, не понимаю. Анализирую. Черников пытается слепить два одинаковых убийства в серию. Многое пока зыбко и беспочвенно. Что ты думаешь по этому поводу?

– Зачем ты украл портрет этой девушки с камина? – строго спросила Лена.

Максимов достал его из портфеля. Рассмотрел.

– Нужно узнать, что она за человек, где родилась и где росла. Что у нее там было с матерью? Во-первых, интересно, как девушка из другого сословия попала в эту семью. И во-вторых, куда она пропала? Если Черников прав, и это серия, может, она тоже жертва, и ее еще просто не нашли. А если появление ее портрета на камине – это напоминание хозяину дома?

– А почему? – тем же тоном спросила дочь. – Почему она тебя заинтересовала? Ее детство?

– Детство всегда важно в определении поведения взрослого человека. В моей практике было много тяжелых случаев. Я слушал крики избитых жен, угрозы параноиков и тихий бред шизофреников. Но есть голос, который снится мне до сих пор. Голос того, который убил тридцать четыре человека, но при этом был сама вежливость. Его звали Сергей, а в прессе ему дали прозвище «Корректор», потому что он «исправлял ошибки» взрослых людей.

Помню, как впервые отправился к нему на беседу. Я думал, что увижу монстра. Но в комнату для свиданий вошел мужчина лет сорока, гладко выбритый, в чистом свитере. Он сел напротив и спросил:

— Вам не холодно? Здесь всегда включают кондиционер на полную мощность. Беречь психиатров надо.

Это была его первая шутка. И последняя.

Я начал интервью с главного – его мотива. Маньяки обычно говорят о голосах, о травмах, об эротических фантазиях. Сергей молчал минуту, а потом спросил:

— Вы читали Библию, доктор? Там есть одна возмутительная строчка. «Почитай отца твоего и матерь твою». Даже не «люби», а «почитай». Даже если они выродки? Даже если они льют на тебя кипяток за то, что ты не так понял просьбы? Мой папочка был удивительной сукой. Однажды мы лепили пельмени, и ему не понравилось, как я заворачиваю маленькими пальчиками «медвежье ушко». Он ударил меня ногой в живот. А потом подскочил и начал пинать. Долго. Потом я записался в библиотеку, и когда толстая и теплая женщина с толстыми пальцами спросила, о чем бы я хотел почитать, я сказал, что хочу книгу про маэстро Джованни Баттиста Бугатти, палача, который за 65 лет работы казнил 516 человек. Толстая дама перекрестилась и выгнала меня. Но мечта уподобиться этому знаменитому мастеру укоренилась тогда в моей детской душе навсегда.

Его детство не было адом в прямом смысле — там не было подвалов и цепей. Его ад был бытовым. Отец-алкоголик, который считал сына конкурентом. Мать, которая работала в две смены и методично уничтожала в сыне волю словом «нельзя». Сергей не просил игрушек. Он просил тишины. Но получал ремнем по почкам, потому что «старшего надо уважать».

— Знаете, в чем парадокс? — сказал мне Сергей, когда мы уже устали от пустой болтовни. — Я начал убивать не тогда, когда меня избивали или делали больно. Я начал убивать тогда, когда понял, что они никогда не ответят за свои грехи перед детьми. Закон не наказывает мать, которая истерикой разрушила психику сына. Закон наказывает только того, кто берет в руки нож.

И он взял нож. Но не против родителей. С ними он говорил спокойно до самой их старости. Он решил, что мир болен. Что тысячи людей проходят мимо и делают вид, что ребёнок в синяках — это нормально. Его жертвами становились те, кто, по его мнению, «устраивали детство» — другие родители, поднимавшие руку на детей в общественных местах, учителя с садистскими наклонностями, тренеры-тираны. Лапающие потными руками учениц престарелые преподы.

— Я делал мир чище, — рассказывал он с абсолютно ясными глазами. — Я искал отцов, которые кричали на трехлетних пацанов в парке. Я находил матерей, которые шлепали дочерей за плохие оценки. Убивал их не в гневе. Спокойно. Потом просил прощения у их детей и уходил.

Он перекрутил заповедь «возлюби» в свою страшную формулу: «Ненависть к тем, кто избил тебя в детстве — это единственная честная заповедь».

Для Сергея это было не безумием. Это была математика. Если отец причинил боль, он должен умереть. Но настоящий отец стал слишком скучным объектом. Сергей расширил понятие. «Отец» — это любой взрослый, использующий силу против слабого.

Когда я спросил его о тридцати четырех трупах, он поправил меня:

— Доктор, это не трупы. Это исправленные ошибки. Каждый из них умер с мыслью: «Почему мой ребенок плачет?» До меня они об этом не думали. Ни разу.

Самый жуткий момент нашего общения произошел в конце. Я попытался надавить на его христианское воспитание, прочитал ту самую заповедь полностью. Он тихо засмеялся.

— «Дабы продлились дни твои на земле». Мои дни сократятся, доктор. Пожизненное меня доконает. А вот их дни... — он постучал пальцем по столу, где лежали папки с фотографиями жертв. — Их дни продлились ровно настолько, насколько долго они били своих детей. Я лишь провел черту.

Я сидел напротив человека, который не чувствовал вины. Он считал, что выполнил работу по уборке. Его мотивация была чудовищно проста: «Не бей того, кто меньше тебя. Если бьешь — будь готов встретиться со мной».

Я, доктор Максимов, видевший человеческое дно насквозь, тогда впервые замер. Потому что в его логике не было дыр. В ней была черная, притягательная простота, от которой рождаются монстры. Он возненавидел отца и мать — и распространил эту ненависть на всех, кто посмел занять их место в чужих судьбах. Поэтому детство — это важно.

Лена учтиво хмыкнула в ответ:

– Ее детство, папочка, и детство того парня, что лежит в окровавленной белой рубашке, безусловно имеет для тебя большую важность. Но мне кажется, что полковник пригласил тебя не для того, чтобы ты, папочка, копался в песочнице.

– Конечно, ты права. В первую очередь как профессионал я должен собрать все увиденное в единую картину преступления. Далее создать образ преступника.

– Ну и что у тебя с образом, папочка?

Максимов улыбнулся. Он любил этот чуть хамоватый тон Лены. Так она подстегивала его к действию. Максимов откашлялся и ответил:

– Что мы имеем? С точки зрения профайлера множественные ножевые ранения — это маркер не рационального убийства, а эмоционального срыва. Один-два удара говорят о цели устранить помеху, а десятки ударов — о глубоких внутренних конфликтах убийцы. Вот основные психологические причины, Леночка: во-первых, это выплеск ярости и бессилия. Нож — это оружие ближнего боя. Убийца испытывал сильнейший, давно накопившийся гнев. Он не просто убивает, он наказывает жертву за что-то, символически замещая её настоящим обидчиком – например, матерью или начальником. И в этом направлении мы тоже должны смотреть и думать.

Во-вторых, подобный способ неустанно колоть ножом – это гиперконтроль над жертвой. Каждый дополнительный удар — это попытка гарантировать абсолютное подчинение. Убийца как бы аннигилирует личность жертвы, доказывая себе, что она не живая субстанция, не человек, не душа, а объект. Впрочем, не следует забывать: чем более незначительным был предлог, например, отказ, тем больше ударов — так подавляется собственное чувство ничтожности.

В-третьих, это аффект и зацикленный автоматизм. В состоянии диссоциации мозг перестает анализировать. Убийца входит в «красный туман», где действие отделяется от осознания. Он может наносить удары даже после смерти жертвы, не замечая этого.

Ну и желание вызвать реакцию. Убийца хочет увидеть страх или услышать крики, но если жертва быстро теряет сознание, он продолжает удары, пытаясь достучаться до эмоций. Это делает убийство не просто лишением жизни, а садистским действием.

Мелочи в нанесении ударов ножом тоже важны. Если убийца нанёс много ударов в лицо или голову — это гнев к конкретной личности. Если удары хаотичны по всему телу — это, скорее всего, разрядка общего напряжения и незрелость психики. Если все удары в грудь или шею — возможно, элемент ритуала или попытка остановить свою психическую боль, перекрыв орган, символизирующий душу или дыхание.

Поэтому в расследовании это сразу сужает круг подозреваемых: почерк почти исключает киллеров, охотников за органами или убийц с психотическим бредом. Это признак эмоционально нестабильного, часто зависимого и социально неадаптированного человека, который обычно знал жертву. В нашем случае – жертв. А значит, это либо хороший знакомый семьи Арутюнян. Либо…

– Родственник, – подсказала Лена.

– В пользу этого утверждения кричит в этом доме все: стальные двери, в которые кто-то вошел без труда. Сложный кодовый замок открыт так же. В такой дом чужому сложно войти. Тот, кто пришел сюда с ножом, пришел не для того, чтобы обокрасть, он пришел мстить. Именно поэтому сперва мы ищем двух самых близких убитому женщин. Амалию Арутюнян – его мать, и Кристину Арутюнян – его жену.

– Хорошо, папочка. Ты у меня самый крутой.

Лена отключилась. Максимов убрал телефон в карман брюк.

На крыльцо вышел Черников и, расстегнув пиджак, сощурил глаза от яркого солнца.

– Ненавижу жару, – сказал он и как бы невзначай добавил: – Амалию Арутюновну Арутюнян нашли. Только что пришел ответ на мой утренний запрос. На прошлой неделе сын ее похоронил. Она на кладбище, Коля. Минус один подозреваемый.