Собака

– Папа! – кричит Люба и начинает задыхаться. – Папочка, родненький, не оставляй меня одну. Папа, я здесь, я люблю тебя.

Папа…

Виталик вел себя иначе. Вечером Любу выпроваживали из коммунальной комнаты во двор. Соседка тетя Галя, сидя на лавочке у подъезда, курила папиросы «Беломор», предварительно оснастив картонную гильзу небольшим кусочком ваты. Она смотрела на девочку мыльными глазами и, еле шевеля толстыми рыбьими губами, повторяла:

– Трахаются они там, а ты лишняя. Вот подрастешь, и они тебя к себе позовут.

– А что такое «трахаться»? – спрашивала Люба.

– Подрастёшь, узнаешь. А пока ты никому не сдалась.

Люба подросла, но ничего не изменилось.

В лагере для никому не нужных детей она впервые. Мальчишки за изгородью показывают ей непристойные жесты и машут руками, зовя к себе. Люба брезгливо отвернулась.

Слева направо стоят деревянные одноэтажные строения – бараки. Орет дурацкая музыка. Холодно. Чужие облака, чужое небо, все какое-то выброшенное, поломанное.

Любино небо – это бесконечная щемящая синева, чистая и глубокая, как воды сказочно теплого моря. Небо тянется над бескрайними лесами, и в его синеве тонут взгляд и время. Облака плывут медленно, величаво, отражаясь в зеркальной глади тысяч озёр, и кажется, будто земля и небо – это два одинаковых мира, разделённых лишь тонкой прозрачной плёнкой горизонта. Сейчас небо над ее головой иное: дырявое, дешевое. Перед глазами вновь встает отец. Он укоризненно смотрит на выросшую дочь и, четко проговаривая каждое слово, произносит:

– Я не пойму, почему тебе должно быть страшно, ты же дочь шахтера. Знаешь, как страшно опускаться под землю? Помнится, мы садимся бригадой в лифт, и у всех руки трясутся. На лицах дебильные улыбки и такой же блеск в глазах. Боялись все, но никто, ты слышишь, никто об этом не говорил и не смел показывать. Вот и ты не смей.

Люба приткнула коричневый потертый чемодан к ногам. Захотелось закрыть лицо руками и завыть. Но папа качал выставленным в ее сторону указательным пальцем и цокал языком. Значит, нужно не бояться.

Эта девочка подошла первой и протянула руку:

– Меня зовут Кристина, ты из какого отряда?

Люба пристально ее осмотрела: стройные загорелые ножки, чуть прикрытые коротенькой юбочкой. Обтягивающая футболка персикового цвета с Микки Маусом на груди. Распущенные, разящие белизной волосы. Девочка-конфетка.

Люба особой красотой не отличалась: худющая, угловатая дылда, коротко стриженная и сутулая. «Доска, два соска» – говорила про неё мать. Пальцы-сардельки, россыпь веснушек на курносом носу и редкие, будто кусками выдранные ресницы. Еще эта дурацкая щель между передними зубами.

Кристина по сравнению с ней выглядела как испанская королева.

«Какая красавица!» – решила Люба, и ее щеки зарделись. Кристина схватила ее чемодан и, развернувшись к деревенским, резко выкрикнула:

– А ну пошли на хер, задроты!

– А ты крутая, – похвалила Люба и доверчиво пошла за смелой девочкой.

Оказалось, что они из одного отряда, и кровати их стоят рядом. Кристина взяла шефство над скромной Любой, будучи в лагере не впервые. Она показала, где находится столовая и как в ней можно добывать «ништяки». Пробираясь вечером в каморку вечно пьющего завхоза, они прятались за стеллажами с крупами и мукой. А когда завхоз уходил, забывая запереть склад, девочки проникали туда и объедались изюмом, печеньем, повидлом или сгущенным молоком.

Вечером сидели на большом деревянном крыльце их корпуса, делились сокровенным. Однажды Кристина спросила:

– Ты кого-нибудь ненавидишь? Но не просто так, а по-настоящему? Чтобы взять нож и всадить в брюхо без сожаления!

– Нож? – испуганно повторила Люба, будто поранившись об это слово.

– Ну да, нож. А что тут такого? Я однажды в парке «бабочкой» от двух утырков отмахивалась. Одного даже резанула по щеке. Знаешь, как он орал!

Люба серьезно задумалась.

– У меня есть друг, его зовут Муршид. Он очень злой, но это не от ненависти, а потому что у него такая природа. Иногда мы обсуждаем с ним всякое, и он говорит, что в жизни все нужно делать честно: умирать честно, любить честно, ненавидеть тоже честно. И даже если потребуется убить, нужно честно брать и бить. Так, чтобы твой враг не поднялся с ног. А если не честно, то и не стоит начинать.

Кристина возмутилась:

– Да кто он такой, этот твой Му-Му? Я же тебя по делу спрашиваю, а ты мне про друзей рассказываешь. При чем тут друзья? Нахер твоих друзей.

– Муршид. По-арабски значит проводник или учитель. Он мой самый лучший друг. Мне когда-то соседка Розалия посоветовала найти своего наставника, я и нашла.

Кристина вытаращила на Любу глаза:

– А ненависть? Я же спросила тебя о твоей личной ненависти? Или, хочешь сказать, что тебе некого ненавидеть, и ты вся такая белая и пушистая?

Люба растерялась и поэтому переспросила:

– А у тебя?

– В нашей коммуналке на комоде стояла кукла. Мать называла ее Маринка и шила ей всякие прикиды: зимой в снегурку одевала, летом в платье в горошек. Короче, мастерила ей одежду как родной дочери. Я блин так круто не одевалась как эта сука на комоде.

– Красивая, наверное, была кукла, – сказала Люба.

– Почему была, она и сейчас есть, тварь поганая. Я ее ненавижу больше жизни, – стиснув зубы, прошипела Кристина. – Знаешь, о чем я мечтаю? Когда вырасту, возьму Маринку и увезу к ней на могилу. К матери. Ведь она к тому времени сдохнет, обязательно сдохнет. Я припрусь к ней на могилу и раздену ее гребаную куклу. И чтобы обязательно холодный дождь, и чтобы эта сука сидела и мокла. Вот так!

Люба вздрогнула.

«Ненавидеть, кого бы я могла так же неистово ненавидеть?»

Начала вспоминать. Вот она маленькая, заходит в комнату с трехлитровой банкой болотной воды. Папа на смене в шахте. Ей восемь лет. Внутри плавают черные головастики – будущие лягушки. Мать сидит за швейной машинкой.

– Что ты там притащила опять? – строгий голос матери останавливает ее на полпути к заветной тумбочке, где она планировала спрятать банку.

– Это очень поразительно, мама, – девочка показала плавающих головастиков. – Пацаны во дворе сказали, что у них на глазах появляются лапки.

– Ты что, недоношенной у меня родилась, бестолочь, – женщина оставила шитье и, подойдя к дочери, нагло отняла банку.

– Отдай, они же живые, отдай…

– Лучше бы матери помогла, непутевая корова.

– Мамочка, а давай я их обратно в лужу унесу, а? – на глазах девочки навернулись слезы. – Давай я унесу… а?

– На вот тебе, неси на здоровье! – злобно выкрикнула мать и вылила содержимое банки на голову дочери. Головастики упали к ее ногам, дёргаясь в образовавшейся луже.

– Вот тебе лапки, вот тебе… – мать растаптывала маленьких головастиков тяжелой ногой, смеясь.

Мокрое платье прилипло к худеньким бедрам. Истонченные в обиде детские губы посинели и затряслись в такт затрепетавшему сердцу:

– Я не люблю тебя, не люблю, я никогда не буду такой как ты и никогда, никогда не прощу! – выкрикнула Люба и убежала прочь.

«Взрослые заводят детей, чтобы им было кого ненавидеть», – укоренилось в её голове.

– Так и что, есть кого по-настоящему ненавидеть? – вновь спросила Кристина.

– Да, – ответила Люба, и они обнимаются. Затем Люба сменила тему:

– А чего тем пацанам за оградой надо?

– Как-нибудь расскажу, – Кристина встала и ушла.

Люба обернулась. Муршид все это время сидел у нее за спиной и спокойно слушал. Спросил с укором:

– Зачем ты каждой встречной поперечной обо мне рассказываешь?

– Она все равно ничего про тебя не поняла, – попыталась оправдаться Люба и улыбнулась. – Мы разговаривали о ненависти. Оказывается, Кристина тоже не нужна своим родителям. Матери уж точно, как и я.

Муршид недовольно оскалился.

– Странные вы существа: рожаете детей, а потом ненавидите их. Причем ненависть вы не выдумывали, она уже в вас изначально пребывает. Ты в курсе, что черви, которые жрут человеческий труп после захоронения, не водятся в земле? Эти черви – ненависть, которая сидит в каждом человеке с рождения. Ты можешь себе представить: ты учишься, влюбляешься, спишь, ешь, молишься, а черви сидят у твоего сердца и выжидают.

– Можно подумать, у собак нет червей, – спокойно возразила Люба и погладила Муршида но испещренной рубцами морде. – Может, именно поэтому отец не любил собак. Он говорил: «Если присесть вечером у открытого настежь окна, свесить ноги и глупо уставиться в небо, то, я вас уверяю, кроме бескрайней синевы, подернутой белоснежными барашками облаков, кроме бесконечного купола, кроме алеющего, шипящего, остывающего в море солнца, кроме чернеющей кромки закатного неба можно увидеть пролетающего кота-пилота. Кот будет летать, если его не нервировать, не приземлять, не гладить против шерсти и никогда не обещать ему ничего несусветного. Коты – легковерные и доверчивые существа. Психика их соткана из тончайших иллюзорных нитей. Душа проста и уютна. Кот долго помнит обиду и никогда не забывает обещанное. Не обманывайте своих кошек».

Муршид недовольно поморщился и спросил:

– Твой отец верил в летающих кошек?

– Мой отец говорил: «Не обманывайте своих кошек. Не обманывайте своих близких. Не обманывайте себя».

– Лучше посмотри, какое небо, – заметил Муршид, задрав огромную собачью башку вверх. – Ненависть – это эмоция, но над миром суеты есть иное пространство.

– Дурацкое небо. Зачем оно, если под ним никто никому не нужен, – отмахнулась Люба, еще раз погладив Муршида по морде. – Про нож Крис, конечно, сильно сказала. Я бы так никогда не смогла.

«Как-нибудь расскажу» случилось через три дня, когда девочки пошли с отрядом на реку. Их путь лежал мимо песчаных оврагов. В них местные пацаны рыли пещеры и беспризорно обитали там все лето, рыбача и воруя с ближайших огородов. Когда девчонки шли вдоль импровизированных укрытий, лохматые головы местных высовывались из нор. Пацаны провожали их свистом и пошлыми возгласами:

– Эй, городская красотка, иди к нам, чего покажу! У нас тут есть сладенькое!

Люба стыдливо прятала глаза; на ней, в отличие от Кристины, был закрытый купальник. Кристина в раздельном бикини вальяжно дефилировала мимо пацанов. А потом схватила Любу за плечо и прошептала на ушко:

– Я однажды ходила к ним, и ты знаешь, как хорошо мне было. Давай сходим сейчас вместе.

– Ты что, они же уроды, – не поняла Люба.

Кристина издевательски рассмеялась: мол, ты чего, детка, ведешь себя как малолетняя. И схватив Любу за вторую руку, потащила наверх:

– Пошли, никто там тебе плохого не сделает. Потом еще просить будешь.

Люба влезла в просторную нору. Со всех сторон на нее смотрели наглые глаза. Двое парней спустились с песочных уступов и, подсев к Кристине, начали гладить ее по ногам и животу. Люба отсела в противоположный угол, испуганно прижавшись к песчаной стене.

– Крис, ты чего? Пошли, нам пора, – дрожащим голосом бросила в ее сторону.

– Твоей подружке намного лучше, чем тебе.

Люба подняла голову. Перед ней стоял парень. На вид ему было лет семнадцать: оголенный мускулистый торс, выцветшие на солнце джинсовые шорты, русая копна волос и перепачканные глиной и песком бесстыжие руки. Люба посмотрела направо и увидела невообразимую картину: рослый пацан целовал ее подружку в губы. Кристина отвечала ему без стеснения, сосалась как в пошлых фильмах, которые Виталик тайком смотрел в отсутствие матери.

– Крис, что ты делаешь? – Любу затошнило.

Рыжий пацан улегся рядом и нагло ухватился за ее выступающую грудь. Заржал. Второй пристроился с другой стороны и бесцеремонно всунул ладонь под купальник. Начал грубо водить ею по животу.

– Что вы делаете, прекратите! – прошептала Люба. Ее затрясло от ужаса.

– Ничего, детка, все будет тип-топ. Вон, твоя подружка уже получает кайф. Расслабься.

Кристина лежала в нескольких метрах и, не моргая, смотрела на нее. Деревенские целовали ей шею, гладили по ногам, животу.

– Ты не такая красивая, как Кристина, но тоже свежая булочка, – произнес один из пацанов. Он довольно сплюнул на песок и решительно полез рукой выше.

Люба схватила его за волосы и сильно мотнула в сторону. Его рука выскочила из-под купальника, и он завопил на всю пещеру. Второму она ударила в лицо ладонью и, воспользовавшись моментом, вскочила и резко устремилась к спасительному выходу.

– Крис, подружка у тебя дикая? Не хочешь, так и скажи, нахер тогда приперлась, – схватившись за глаз, крикнул второй пацан.

Перед тем как выпрыгнуть из песчаной пещеры, Люба оглянулась. Кристину не увидела. Ее тело уже обвили, обступили и жадно поедали деревенские. Люба бегом, задыхаясь, вернулась в корпус, наспех собрала чемодан и устремилась из лагеря. Она бежала так быстро, как только могла, хватая воздухом рот. Перед глазами стояла Кристина, обвитая сотнями грязных рук. Руки срывали одежду и трогали ее повсюду. Руки не имели туловищ и походили на уродливых слепых змей, жаждущих человеческого, но не тела. Казалось, что они не просто шарят по спине, животу, бедрам и шее, а ищут те самые тайные отверстия, чтобы влезть внутрь и полакомиться душой.

Девочка пришла домой за полночь. Ее уже ожидал директор лагеря и несколько сотрудников: обнаружив пропажу Любы, все были подняты на ноги. Мама что-то кричала ей в лицо. Виталик тряс пальчиком. Но Любе было наплевать. Она больше никогда в жизни не хотела в ту пещеру. Она больше никогда не хотела встретить девочку Кристину. И забыть, поскорее забыть. Она не такая и никогда такой не будет.

Никогда!

«Девочки заводят подруг, чтобы потом ненавидеть их», – пульсировало в висках.

Только Муршид был с этим не согласен. Он с укором смотрел на нее и говорил:

– Ненависть – это мерзкий клоп, которого нужно раздавить пальцами и попытаться отмыть от этой вони свои руки. Твой отец говорил, что самое главное в человеке – это любовь. Если ты любишь, то все вселенные и миры предстают перед тобой во всем своем великолепии. И ты понимаешь, какое место здесь отведено именно тебе. Ты… такой маленький, ты – песчинка на ладони бога. Иногда тебе кажется, что он забыл о тебе. Тогда почему не сдует в небытие, как ненужный мусор? Почему бережно держит на большой и теплой ладони? Может, именно поэтому папа назвал тебя Любовью.

– Бог тоже ненавидит нас, – со слезами на глазах спорила Люба. – Иначе все были бы счастливы.

– А все и так счастливы, просто зажрались этим счастьем настолько, что перестали его видеть, – Муршид мотнул увесистой головой и лениво зевнул.

Спустя несколько месяцев октябрьским утром Люба шла в школу. На детской площадке стая кобелей собралась возле течной сучки. Кобели сначала яростно дрались, чтобы определить очередность. Их морды были в кровавой слюне, лапы и спины изодраны, но они стояли и ждали своей очереди.

Тогда Люба вспомнила про Кристину. Накатила такая липкая злость, что девочка схватила первую попавшуюся под руку палку и кинулась на стаю возбужденных кобелей.

– А ну пошли вон, псы поганые!

Один из кобелей, обогнув Любу сзади, вцепился зубами ей в ногу. Палка из ее руки выпала. Спереди напали еще двое: первый схватил за кисть левой руки и начал рвать, второму удалось добраться до предплечья. Остальные псы тоже ринулись на беззащитную девочку, кусая за руки, ноги, голову.

Люба кричала что есть силы. Собаки рвали на ней одежду, рвали на ней мясо, рвали, рвали, рвали.

Сначала ей было очень больно, но потом тело сковало стальными обручами, и наступило отупение. Люба наблюдала, как псы терзают её, но не кричала и не сопротивлялась. Она смотрела в глаза сучке, за которую заступилась, и не понимала, почему та не убегает. Собака стояла, задрав хвост, и ожидала конца потасовки. А потом Любе показалось, что на нее смотрела не собака, а та самая девочка, с которой она познакомилась в лагере. На нее смотрела Кристина.

Поезд «Санкт Петербург – Хелюля». Август 2026-го года.

– Осторожно, двери закрываются, следующая станция Каменногорск.

Неожиданно проснулся телефон. Люба посмотрела на экран: звонил Алвис. Немного выждав, она ответила.

– Да, алло.

– Мне кажется, я знаю истинную причину твоих командировок в Краснодар, Ростов и Омск, – тихо, почти нерешительно произнес мужской голос в трубке.

– Здравствуй, Алвис, – Люба переложила телефон в левую руку и откинулась на спинку кресла. – Я же тебе сказала, что эта поездка будет последней. Скажи, пожалуйста, я когда-нибудь врала тебе?

Алвис выдержал паузу и спросил:

– Это не даст тебе освобождения, это погубит твою душу окончательно.

– Я собака, – огрызнулась Люба, – а у собак нет души, только инстинкты. Как у собаки Павлова: лампочка загорелась, и слюна потекла. Почему вы, мужчины, не можете понять, что любая женщина – это собака Павлова? Погладил ее и нажал на звоночек. А потом и гладить не обязательно – лишь жми на кнопочку, а она и рада будет хвостиком вилять.

– Люба, я люблю тебя, и ты прекрасно это знаешь. Услышь меня, пожалуйста…

– Скоро все закончится, – отрезала Люба и отключилась. Отвернувшись к окну, она сунула в рот кулак и сильно укусила себя до синих вмятин на коже. Зажмурилась от боли. Несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула, немного успокоилась. Нужно было отвлечься от накатывающего чувства вины перед этим прекрасным человеком, который так много сделал для нее. Она не имела права так с ним говорить. Но скоро она обязательно все исправит. И все будет хорошо.

Люба понимала, о чем говорит Алвис. Ее так называемая первая командировка случилась спонтанно. У нее тогда началась новая жизнь: Алвис окружил ее спокойствием и заботой. Однажды они шли по улице Генделя в сторону площади Победы в Калининграде и неспешно беседовали, как вдруг Люба увидела его. Она резко остановилась, одернув руку, и стеклянным взглядом уставилась куда-то за спину Алвиса. Он обернулся, но заметил лишь газетный ларек.

– Что-то не так?

Люба, не отвечая, обошла его и направилась к ларьку, наклонилась к приоткрытой форточке, о чем-то попросила продавца. Тот подал ей какой-то глянцевый журнал. Люба начала лихорадочно его листать, разыскивая что-то важное и понятное только ей. Алвис молча ожидал. Наконец Люба нашла. Алвис подошел сзади и из-за ее плеча прочел заголовок: «Будущее России в руках молодых гениев экономики». Это была статья о спикерах Сибирского форума молодых бизнесменов. В ней говорилось, что в начале февраля в городе Омске пройдет всероссийский экономический форум, посвященный новейшим технологиям в сфере искусственного интеллекта. Далее развёрнуто объяснялось, какие темы будут представлены, а также имелся список спикеров: молодых бизнесменов из разных уголков России.

Люба закрыла журнал. На обложке «глянца» красовался стройный парень в солидном костюме от Армани. В руках он держал какую-то загогулину в виде песочных часов, отчасти напоминающую умную колонку. Надпись под фото гласила: «Гений из Краснодара Арташ Карапетян поделится на Сибирском экономическом форуме новейшими разработками».

– Любаша, что случилось? – Алвис хотел понять, почему возлюбленная так себя повела.

Люба отдала журнал продавцу, просунув его в форточку, и, натянуто улыбнувшись, ответила:

– Ничего. Показалось.

Заканчивался январь, и Люба засобиралась в поездку. Выяснилось, что руководитель отправляет ее в срочную командировку.

– Раньше ты не ездила по поручениям своего шефа, что-то изменилось? – спросил Алвис.

– Не волнуйся, дорогой, лечу я одна и в гостинице буду одна.

– Я тебя не ревную, просто это как-то спонтанно, что ли. Не пойму, в чем срочность?

– Да я только туда и обратно. Омск, я даже не знаю, где это. В Сибири, наверное. У меня командировочные билеты: сначала в Москву, потом три часа лететь до Омска. Там пару дней и обратно. Ты даже не успеешь соскучиться.

Алвис выслушал ее и просто поцеловал.

Конечно, Люба его узнала, но ничего делать не планировала. Правда, в груди странно заныло. Когда она увидела его глаза, цинично смотревшие с глянцевой обложки, ей захотелось застать его в непринужденной обстановке и… «Что я хочу от этой встречи? – воспалилось в ее голове круговоротом мыслей, – может, просто поговорить? Увидеть раскаяние, услышать прощение?» Люба до конца не понимала, зачем ей встречаться с этим человеком, но все же ее тянуло к нему неведомым уродливым магнитом.

Она с легкостью перенесла дорогу, и когда самолет приземлился в омском аэропорту, отправилась в забронированный номер в центре города. Вечером, желая хорошо провести время, Люба пошла в ресторан, находящийся в шаговой доступности от отеля. Ресторан назывался «Колчак»: приятная музыка, уютная обстановка и изысканная кухня. Люба заказала ризотто с белыми грибами и бокал белого вина. Достала программку экономического форума. Выбор отеля был неслучайным: участники форума тоже размещались здесь.

«В таком случае, – думала Люба, – шанс встретиться с молодым гением экономики как минимум удваивается».

И она не прогадала. В тот же вечер Арташ Карапетян в компании прелестной блондинки появился в зале ресторана «Колчак». Он был в дорогом темно-синем костюме, она в вечернем платье, отороченном горностаем. Люба смотрела ему в спину, словно высверливала в ней дыру. Она ждала. Наконец он встал, поцеловал своей спутнице ручку и направился в курилку. Люба пошла следом. Он достал золотой портсигар и закурил. Выглядел расслабленно и непринужденно. Люба молча встала перед ним, не давая шанса ее не увидеть. И он увидел. И узнал.

Его взгляд – прямой, наглый, лишённый внутреннего огня и трепета –упирался в нее без тени смущения. Его зрачки были чёрными, почти без бликов. Он не отводил глаз, превращая зрительный контакт в инструмент давления. Люба не увидела так нужного ей «я виноват перед тобой» – лишь констатацию его позиции: «Я здесь хозяин».

В эту секунду она поняла, что не услышит от этого человека слов прощения и тем более раскаяния. А если так, то…

Его тяжёлые полуприкрытые веки намекали на скучающее превосходство. Морщинки в уголках глаз – от легкой усмешки. Брови скептически приподняты. Уголки рта подёрнуты чуть вверх. Это не улыбка радости, а гримаса самоутверждения. Губы тонкие, поджатые, уродливо выгнутые. Его рот начал двигаться, обнажая зубы в неприятном оскале.

– А ты, сука, какого хера тут делаешь? – спросил молодой гений экономики и брезгливо сплюнул в ее сторону.

– Понравилось, еще хочу, – как можно спокойнее ответила Люба.

Вдруг его мимика изменилась, и Люба увидела недоумение. Его лицо говорило: «В чём проблема? О чём ты вообще?» Но тут же все улетучилось, сменившись циничной усмешкой.

– Слабо верится. После того, что мы с тобой сделали…

– Я же говорю, понравилось, – Люба подошла к нему ближе и прижалась к груди. В нос ударил запах сигарет и дорогого парфюма.

– Ты живешь в Омске или проездом?

– Я остановилась в отеле, – Люба прильнула к его уху и зашептала: – Но сделать это я хочу, как и в прошлый раз, в подвале. Я сняла один такой. Он в частном секторе в районе улиц Северных, здесь недалеко. Что скажешь… милый? У меня всего два дня, и я уеду. Твой форум тоже послезавтра заканчивается. Так что думай.

Его глаза загорелись подлым, изумрудным огнем. Люба помнила этот животный блеск. Его ладони стали влажными, взгляд маслянистым, от виска по щеке потекла капелька пота. Он задрал подбородок и довольно заклокотал горлом.

Не дожидаясь ответа, Люба сказала, что будет ждать его в полночь на пересечении улиц Орджоникидзе и 7-й Северной и поспешила удалиться. Заказывать такси официально она не решилась; подошла к «бомбилам» на остановке и выбрав глазами мужика постарше, договорилась. Она решила везти экономического гения в Порт-Артур. В интернете она вычитала, что это один из самых неблагополучных районов Омска. Легко нашла охотничий магазин и купила обоюдоострый нож в кожаных ножнах с возможностью приторочить его к ремню.

В ее голове девятибалльным штормом кипели мысли и слова, а сердце ухало церковным колоколом.