Сон Эртугрула. Заря империи. Книга I

При имени брата Конур резко подался вперед, судорожно глотнув воздух, и его пальцы до хруста впились в кожаный ремень портупеи. У самого Османа внутри будто отпустило тугую железную пружину: Аксунгар жив! За двое мрачных суток это была первая весть, дававшая надежду. Однако лицо молодого бея осталось каменным.

— С чего вдруг правителю Ярхисара так печься о жизни тюркского разведчика? — прищурился Осман, подходя к сотнику на шаг ближе. — Какая выгода Кёсе Михалу идти поперек своего единокровного соседа? Говори прямо, без византийских кружев.

Леон выдержал паузу, словно взвешивая, сколько правды дозволено открыть сейчас.

— Текфур Константин за последнее лето стал слишком заносчив и опасен, Осман-бей, — негромко проговорил он. — Получив тайную подмогу со стороны Пруссы, он возомнил себя хозяином всех здешних перевалов и уже грозит прибрать к рукам купеческие дороги Ярхисара. Мой господин Михаил Коссес дорожит миром и честным торгом, которые держались между нами еще при твоем покойном отце Эртугруле. Он видит в тебе молодую, растущую силу, способную удержать границу от произвола Биледжика. Поэтому он предлагает тебе не только способ вызволить пленника, но и твердый союз против Константина.

Союз с византийским правителем против другой греческой крепости звучал дерзко и непривычно, но в словах бывалого сотника крылся трезвый пограничный расчет. В этих горах слабых съедали быстро, а общий враг роднил крепче старых клятв.

— Передай своему господину, что я услышал его слова, — после долгого молчания произнес Осман. — Но прежде чем говорить о союзе, я должен увидеть дела. Если Кёсе Михал действительно укажет нам путь к темнице Аксунгара, мы сядем с ним за один ковер. Каково его условие?

— Условие одно, вождь: личная встреча, — поклонился Леон. — Мой господин не может доверить тайну крепостных ходов Биледжика бумаге или чужим ушам. Назначь сам нейтральное место между нашими землями, куда вы оба прибудете с малой охраной, и он изложит тебе все с глазу на глаз.

Когда греческий сотник спустился к броду и вместе со своими всадниками скрылся за речной излучиной, Осман повернулся к соратникам. В глазах Конура впервые после ночной бойни горел живой, лихорадочный огонь.

— Мой бей, мы не можем упустить этот случай! — горячо выдохнул он. — Если Аксунгар еще дышит в том подземелье, каждый лишний день стоит ему крови!

Акче Коджа, напротив, стоял мрачнее тучи, потирая здоровой ладонью седую бороду.

— Личная встреча с греческим текфуром на открытом месте слишком опасна, Осман-бей, — глухо предупредил старик. — А ну как Михал и Константин поют в одну дудку? В караван-сарае им не удалось достать тебя копьем, так теперь они хотят выманить вождя Кайы малым числом и накинуть аркан!

— Я помню урок караван-сарая, Акче-ага, каждый шрам на ребрах о нем напоминает, — жестко ответил Осман. — Вторую такую ошибку я не совершу. Место и час встречи назначу я сам, и каждый куст там будет под прицелом наших луков. Но бросить Аксунгара гнить заживо ради собственной осторожности я не могу. Да и в одиночку против трех крепостей и Пруссы нам сейчас не выстоять: чтобы свалить матерого медведя, иной раз не грех пустить по его следу чужого волка.

Он повернул голову к Конуру и твердо посмотрел ему в глаза:

— Мы вытащим твоего брата из Биледжика, Конур. Либо вернемся с ним, либо сами сложим головы у тех стен. Даю тебе слово.

Весь остаток дня и долгую душную ночь Осман провел в раздумьях, вглядываясь в карту пограничья и продумывая каждый шаг завтрашнего утра. На дворе у коновязи до самой полуночи было слышно, как Конур проверяет ремни на седле братова вороного коня, готовя его к скорой дороге. А едва над черными пиками Доманича забрезжила серая предутренняя прохлада, молодой вождь вышел из шатра к ожидавшим его соратникам.

— Седлайте двадцать лучших коней, — коротко распорядился он. — Акче-ага, Конур, Тургут и Бамсы поедут со мной. Место встречи мы уже передали гонцу: старая водяная мельница на острове посреди Гёксу. Там открытая вода со всех сторон и ни одного камня для засады. Кёсе Михал прибудет туда не более чем с четырьмя телохранителями. Посмотрим в глаза этому безбородому лису и узнаем, чего стоит его честное слово.

Глава 6. Встреча на мельнице

Всадники Кайы вышли к речной долине Гёксу с первыми косыми лучами восходящего солнца. Двадцать два отборных конника двигались рысью по росистой прибрежной траве, храня суровое молчание: впереди ехал сам Осман, рядом с ним держались перевязанный, но прямо сидящий в седле Акче Коджа и сжатый, точно стальная пружина, Конур, а следом вели десяток зорких стрелков неразлучные богатыри Тургут и Бамсы.

После ночной бойни у караван-сарая каждый всадник вглядывался в прибрежные заросли с утроенной бдительностью. Любой вскрик вспугнутой цапли в камышах или шорох осыпавшейся с обрыва гальки заставлял пальцы плотнее ложиться на тетиву. Осман ехал молча, мысленно проигрывая все возможные повороты предстоящего разговора: он понимал, что одно неверное слово на этом островке может стоить жизни и Аксунгару, и всему отряду.

Старая каменная мельница, сложенная еще при прежних византийских императорах, стояла на продолговатом галечном острове посреди быстрой, пенистой реки. С обоими берегами островок соединяли узкие, почерневшие от речной сырости деревянные мостки на дубовых сваях. Место было выбрано безошибочно: пологие песчаные отмели и редкий ивняк вокруг воды просматривались на две сотни шагов в любую сторону, так что скрытно подвести сюда засадный полк было невозможно.

Тем не менее Осман натянул поводья у прибрежных валунов и вполголоса приказал:

— Тургут, Бамсы, остаетесь здесь с десятком лучников. Укройтесь в тальнике у самой воды и держите под прицелом западный мост и двор мельницы. Еще девять всадников перейдут со мной на эту сторону острова и встанут у свай. Если заметите хоть один блеск стали за спиной греков, бейте без команды.

Когда тюрки подъехали к деревянному настилу, на острове у замшелой стены мельницы уже виднелись пятеро спешившихся всадников. Четверо воинов, среди которых Осман сразу узнал вчерашнего сотника Леона со шрамом на скуле, держали лошадей у старой коновязи, а пятый, в добротном темно-синем плаще, подбитом куньим мехом, и легкой чешуйчатой броне с золоченой пряжкой на плече, стоял один у края воды. Это был сам текфур Ярхисара Михаил Коссес.

Оставив своих конников у начала моста, Осман в сопровождении лишь Акче Коджи и Конура медленно зашагал по мокрым от тумана сосновым доскам. Каждый шаг отдавался гулким скрипом над шумом речного переката. Внизу, под зелеными сваями, с мерным тяжелым вздохом ворочалось старое дубовое колесо, разбрызгивая студеную воду; в воздухе густо пахло речной тиной, мокрой ивовой корой и старой прелой мукой.

Кёсе Михал шагнул им навстречу. Вблизи правитель Ярхисара оказался сухощавым, жилистым мужчиной лет сорока пяти, среднего роста, с высоким открытым лбом и редкой светло-русой бородкой, едва прикрывавшей резкий подбородок. В его осанке не было напыщенной важности столичных вельмож, зато в пристальном взгляде серо-голубых глаз под выгоревшими бровями читался острый, цепкий ум человека, привыкшего жить на острие ножа между двумя враждующими мирами.

— Приветствую тебя, Осман-бей, — негромко произнес Кёсе Михал на хорошем пограничном тюркском наречии, уважительно склонив голову. — Рад, что ты принял мой зов. Приехать сюда после вероломства, которое учинил мой сосед Константин, требует немалой отваги.

— Я приехал сюда не за похвалами, текфур, — голос Османа звучал ровно и сухо, перекрывая плеск мельничного колеса. — Вчера твой сотник Леон сказал, что мой разведчик Аксунгар жив и ты знаешь, как вытащить его из каменного мешка в Биледжике. Я пришел услышать твое слово и узнать твои условия.

Михаил Коссес внимательно посмотрел в темные глаза молодого вождя, словно проверяя глубину его выдержки, и коротко кивнул.

— Аксунгар жив, Осман-бей. Его держат в самом глубоком нижнем каземате главной башни Биледжика. Люди Константина допрашивали его, пытаясь выбить сведения о числе твоих сабель и зимних запасах стойбища, но твой юноша оказался крепкого корня и не проронил ни слова. По крайней мере, так донесли мои люди вчера к вечеру.

Текфур понизил голос и оглянулся на бурлящую воду:

— Должен сказать тебе больше: в ту ночь в караван-сарае против тебя бились не только стражники Биледжика. За день до вашей вылазки к Константину тайно приезжал важный гость из Пруссы с отрядом отборных наемников. Именно они и устроили ту бойню. Но в самой крепости Биледжик у меня есть давний тайный лаз, о котором не ведает даже нынешний начальник стражи. Он ведет через старый, наполовину засыпанный каменный водосток под северной башней прямо в заброшенные погреба цитадели, в сотне шагов от темниц.

При этих словах Конур невольно подался вперед, жадно ловя каждое слово грека, но Осман едва заметным движением локтя удержал его на месте.

— Я передам тебе подробный чертеж этого подземного хода и укажу часы смены караулов, — продолжил Кёсе Михал. — Однако идти туда большой силой нельзя: заметит дозор на стене, и тогда не спастись ни пленнику, ни тем, кто пойдет за ним. Нужна горстка самых ловких и бесшумных бойцов.

— И какова же цена за этот чертеж, Кёсе Михал? — прямо спросил Осман. — В наших горах даже родниковая вода у перевала имеет свою плату, а ты предлагаешь мне ключи от ворот своего соседа.

Грек тонко улыбнулся уголком губ, и в его голубых глазах мелькнула усталая горечь.

— Ты не по годам прозорлив, сын Эртугрула. Да, я не святой угодник. Взамен я хочу крепкого, нерушимого договора между Ярхисаром и племенем Кайы. Текфур Константин и те, кто дергает его за нитки из Пруссы, решили подмять под себя все пограничье. Сегодня они заманили в капкан тебя, а завтра, когда сочтут меня слишком строптивым, пришлют убийц и в мой дом. Если мы соединим наши клинки и будем предупреждать друг друга об опасности, мы сумеем обломать Константину зубы прежде, чем он сожрет нас поодиночке.

Осман молчал, глядя, как мутная речная пена кружится у осклизлых дубовых свай. Союз с христианским правителем против другого грека был шагом рискованным и неслыханным для многих стариков племени, но разум подсказывал, что в словах Михала кроется железная правда. И все же тень сомнения не отпускала: что, если этот чертеж тайного хода лишь хитрая приманка, чтобы завести самого Османа в подземелья Биледжика и захлопнуть крышку гроба?

Стоявший справа Акче Коджа глухо кашлянул и шагнул на полшага вперед.

— Твои речи складны, правитель Ярхисара, — хрипло проговорил старый воин, глядя греку прямо в переносицу. — Но чем ты поручишься, что этот подземный водосток не приведет нашего молодого бея прямиком на копья биледжикской стражи? Слово на ветру весит мало, когда на кону стоит голова вождя.

Кёсе Михал с уважением посмотрел на седую бороду и перевязанную руку старика.

— Я ждал этого вопроса, почтенный Акче-ага. На границе верят не клятвам, а залогам. Поэтому я привез вам живой залог своей чести.

Текфур обернулся к мельнице и негромко позвал:

— Леон! Подойди сюда.

Из-за угла каменной кладки вышел вчерашний сотник со шрамом на скуле, уже без меча и кинжала на поясе, и спокойно встал рядом со своим господином.

— Леон не просто начальник моей личной стражи, он мой побратим, спасший мне жизнь в трех походах, — твердо сказал Кёсе Михал. — Он отправится с вами в стойбище Доманича как добровольный заложник и останется в твоих руках, Осман-бей, до тех самых пор, пока ты и освобожденный Аксунгар не вернетесь из Биледжика живыми и невредимыми. Если в моих словах обнаружится хоть капля обмана или вы попадете в засаду по моей вине, ты волен снести ему голову в ту же минуту.

Это был ход человека, ставящего на кон самое дорогое. Осман перевел взгляд на Леона: грек стоял прямо, глядя спокойно и ровно, как человек, полностью доверяющий слову своего господина. Рядом с Османом тяжело дышал Конур, в чьих глазах читалась безмолвная, отчаянная мольба: ради спасения младшего брата он готов был броситься хоть в самую пасть шайтана.

Пальцы Османа в последний раз провернули костяное отцовское кольцо на большом пальце. Сомнения кончились.

— Хорошо, Кёсе Михал, — твердо произнес он и протянул руку. — Я принимаю твой залог и твое слово. Когда Аксунгар ступит на траву моего стойбища, мы скрепим наш союз как равные. Твой сотник поедет с нами. А теперь показывай чертеж.

Они укрылись под каменным навесом старой мельницы, где на перевернутом мучном ларе Михаил Коссес развернул плотный кусок пергамента, исчерченный углем и рыжими чернилами. В течение получаса грек подробно, шаг за шагом объяснял Осману и Конуру приметы заросшей кустарником расщелины под северным откосом Биледжика, повороты подземного водостока, ведущего в подвалы старой угловой башни, и расположение нижних казематов. План был дерзким, отчаянным, требовавшим стальных нервов и кошачьей тишины, но он давал реальный шанс проникнуть в самое чрево неприступной крепости.

Когда все тонкости и условные знаки были обговорены и утреннее солнце уже поднялось высоко над лесистыми холмами, Кёсе Михал свернул пергамент, передал его Осману и задержал его ладонь в своем крепком рукопожатии.

— Времена меняются, Осман-бей, — негромко сказал византиец, глядя на сверкающую под солнцем быстрину реки. — Старые царства дряхлеют и осыпаются, как эта заброшенная мельница, а из степей и предгорий поднимается новая сила. В такую пору выстоит лишь тот, кто сумеет вовремя отличить истинного союзника от врага, даже если мы говорим на разных языках и молимся разными словами.

Текфур коротко кивнул остающемуся Леону, развернулся и зашагал со своими тремя воинами по скрипучему мосту к западному берегу. Осман долго смотрел ему вслед, сжимая за пазухой тугой свиток с планом вражеской цитадели. Жребий был брошен: этой ночью ему предстояло впятером проползти под стенами Биледжика и либо вырвать брата из когтей смерти, либо навсегда остаться в каменных подземельях врага.

Глава 7. Тайный ход в Биледжик

Вернувшись со старой мельницы в стойбище, Осман не дал себе ни часа передышки и сразу созвал в шатер самый ближний круг. Кроме раненого Акче Коджи и не находившего себе места Конура, на войлочном ковре сидели трое испытанных батыров, чья рука не знала промаха: кряжистый великан Бамсы-бейрек, широкоплечий и молчаливый Тургут, да молодой зоркий стрелок Доган, ровесник и неразлучный товарищ детских игр самого Османа.

Посреди ковра, придавленный по углам ножнами кинжалов, лежал пергамент Кёсе Михала. Замысел правителя Ярхисара отличался отчаянной дерзостью: через старый каменный водосток, проложенный еще римлянами под крутым северным откосом холма, пробраться в заброшенные погреба угловой башни Биледжика, а оттуда по внутренним переходам спуститься в самое дно главной цитадели, где держали узников.

— Узкое горлышко, — первым нарушил молчание Акче Коджа, хмуро разглядывая угольные линии чертежа. — Если Безбородый Михал продал нас Константину, этот подземный желоб станет для вас каменным гробом, из которого не выбраться. Но если грек сказал правду, другого пути вытащить мальца без осады всей крепости у нас нет.

Сидевший у края ковра Конур до белизны в суставах сжал кулаки, глядя на вождя воспаленными глазами:

— Мы обязаны рискнуть, мой бей! Позволь мне ползти первым! Ради Аксунгара я зубами разгрызу любую решетку!

Осман твердо опустил ладонь на плечо разведчика.

— Ты пойдешь со мной, Конур. И с нами пойдут Тургут, Бамсы и Доган, — он поочередно обвел взглядом троих воинов. — Впятером мы проскользнем в темноте как тени, а большему числу в узких переходах цитадели не развернуться. Акче-ага, ты с перевязанной рукой останешься в стойбище: будешь беречь людей и не спускать глаз с заложника Михала, сотника Леона.

Молодой вождь понизил голос, и его скулы отвердели:

— Если мы не подадим весть к рассвету второго дня или если человек Михала попытается подать знак в сторону Биледжика, ты знаешь, как поступить по праву крови.

Поздним вечером, когда костры в лагере прогорели до малиновых углей и над горами сгустилась сырая мгла, пятеро смельчаков заканчивали сборы у дальней коновязи. На них была темная, плотно подогнанная кожаная одежда без единой звенящей бляхи, мягкие сапоги с войлочной подошвой, короткие кривые сабли для боя в тесноте, длинные кинжалы и тугие роговые луки.

Проверяя оружие в отсветах догорающего очага, молодой Доган привычным движением наматывал на рукоять своего короткого клинка сыромятный ремешок с привязанным к нему крупным серым волчьим клыком. Заметив серьезный взгляд подошедшего Османа, Доган широко и белозубо улыбнулся, тряхнув черным чубом:

— Помнишь этого матерого волка, Осман-бей, которого мы с тобой вдвоем загнали в снежном буреломе на твоем пятнадцатом году? Ты тогда еще чуть сапог в промоине не утопил, пока я ему рогатину в пасть совал!

По суровому лицу Османа скользнула редкая теплая тень улыбки, и он крепко сжал предплечье друга:

— Помню, Доган. Тот клык не раз приносил нам удачу на охоте. Пусть послужит и этой ночью.

Перед тем как шагнуть в темноту ущелья, Осман на минуту остановился у крайней юрты и поднял глаза к высокому небу, где сквозь рваные тучи проглядывали холодные осенние звезды. Едва слышным шепотом он сотворил короткую молитву, прося Всевышнего не о богатой добыче и не о громкой славе, а о твердости руки и спасении брата, томящегося во вражеских оковах. Он твердо знал: судьба предначертана свыше, но клинок в ножнах сам по себе правого дела не вершит.

Путь до предгорий Биледжика занял три глухих ночных часа. Оставив коней с двумя пастухами в густом орешнике у старой заброшенной каменоломни, пятеро воинов пешими двинулись вверх по каменистому распадку. Ночь выдалась темной: ветер гнал с хребта низкие слоистые облака, наглухо закрывшие луну, и эта густая мгла служила им лучшим плащом. Конур шел впереди бесшумным рысьим шагом, безошибочно угадывая во мраке каждую рытвину и каждый сухой сук под ногой.

К полуночи прямо над их головами, на крутом скалистом гребне, выросла черная зубчатая громада крепости Биледжик. Высокие каменные стены, сложенные из тяжелых серых плит, казались неприступными; наверху, в продуваемых ветром дозорных башнях, красноватыми точками чадили смоляные факелы и изредка доносилась протяжная перекличка ночной стражи. Глядя снизу вверх на эту каменную твердыню, трудно было поверить, что горстка из пяти человек способна проникнуть в ее каменное чрево и выйти обратно живой.

Сверившись с приметами из чертежа Кёсе Михала, Конур повел товарищей вдоль самого северного, наиболее дикого и обрывистого склона холма, куда редко заглядывали даже крепостные дозорные. У подножия старой, наполовину осыпавшейся угловой башни, под густыми колючими зарослями дикой ежевики и бузины, чернел заваленный замшелыми камнями проем древнего водостока.

Работая молча и споро, Тургут и могучий Бамсы в четыре руки откатили в сторону тяжелые известняковые глыбы, сдирая в кровь ладони в жестких колючках. За камнями открылась узкая, не шире плеч взрослого мужчины, сводчатая труба, из которой тут же пахнуло ледяной подземной сыростью, гнилым мхом и затхлой тиной.

Первым в черную пасть лаза головой вперед нырнул Осман, за ним след в след полезли Конур, Тургут, Бамсы и замыкающий цепочку Доган. Уже через три десятка локтей каменный свод опустился так низко, что идти даже вполсгиба стало невозможно: пришлось встать на четвереньки и ползти по скользкой, ледяной жиже, обдирая локти и колени об острые сколы древней кладки. Широкие, как у медведя, плечи Бамсы то и дело со скрежетом застревали между просевшими от времени каменными плитами; великан тяжело, с надрывом сопел в бороду, стискивая зубы, чтобы не закашляться от сухой известковой пыли и болотной плесени. Воздух в узкой кишке был густым и спертым, каждое движение отдавалось в ушах глухим биением собственной крови в висках, а сверху давили тысячи пудов крепостного камня.

Они ползли в кромешной мгле почти час, пока наконец дно водостока не пошло круто на подъем. Впереди, сквозь проржавевшие прутья старой сливной решетки, забрезжил тусклый желтоватый отсвет и донесся запах горелого конопляного масла. Как и обещал Кёсе Михал, лаз выводил прямо в заброшенные нижние погреба старой северной башни.

Вместе со светом сверху донеслись ленивые, сонные голоса и глухое позвякивание железных колец о камень: в трех шагах за решеткой, у входа в узкий сводчатый переход, коротали ночную смену двое греческих караульных, освещая себе под ноги тусклой глиняной плошкой.

Осман коротким касанием руки остановил ползущих следом братьев. Подпиленный заранее напильником людей Михала нижний штырь решетки подался без единого скрипа, когда Тургут навалился на него могучим плечом. Бесшумно, точно две горные рыси, Осман и Тургут выскользнули из темного проема на каменные плиты погреба.

Византийские стражники даже не успели повернуть голов на легкий шорох: тяжелая граненая рукоять сабли Османа с глухим стуком опустилась на затылок первого под край железного шелома, а железный захват локтя Тургута мгновенно перекрыл дыхание второму. Через полминуты оба грека, накрепко спеленутые по рукам и ногам собственными поясными ремнями и с тугими тряпичными кляпами во рту, лежали в темном углу за пустыми винными бочками.

Путь внутрь цитадели был открыт, но самая страшная часть дороги только начиналась. Держась в густой тени сводчатых переходов и сырых винтовых лестниц, пятеро лазутчиков шаг за шагом спускались в нижний ярус главной башни. Крепость вокруг них жила своей ночной, утробной жизнью: где-то наверху, за толстыми каменными перекрытиями, слышался раскатистый храп отдыхающей в казармах стражи, во дворе брехали цепные псы, а из караулки у ворот доносился пьяный смех и стук игральных костей.

Миновав два пустых складских перехода и переждав в темной нише за каменным выступом проход сонного десятника с фонарем, они наконец спустились к самому дну каменного колодца цитадели. В конце глухого, сочащегося грунтовой водой коридора чернела низкая дубовая дверь, крест-накрест окованная ржавыми полосами железа. Судя по плану Михала, именно за ней находился одиночный каменный мешок для особо важных пленников.

Осман замер у угла, настороженно вглядываясь в полумрак. Удивительное дело: прямо у дверей темницы не было ни одного часового, лишь в настенном железном кольце догорала чадящая лучина. На долю мгновения у Османа под ложечкой неприятно кольнуло смутное чутье охотника, почуявшего слишком открытую тропу, но стоявший рядом Конур уже рванулся вперед и дрожащими от нетерпения пальцами взялся за тяжелый железный засов.

Окованная дверь подалась с протяжным, ржавым стоном. В лицо сразу ударил тяжелый, удушливый смрад гнилой соломы, нечистот и запекшейся крови. В тесной каменной клетушке без окон царил полумрак, но когда глаза привыкли к скупому свету коридорной лучины, все пятеро увидели его.

В дальнем углу на куче прелой подстилки полулежал человек, чьи руки были стянуты у груди короткими железными цепями. Рубаха на его теле висела бурыми от крови клочьями, черные волосы слиплись колтунами, а на осунувшемся, исхудавшем лице страшно выделялись глубоко запавшие глаза.

— Аксунгар, родной мой... — задыхающимся шепотом выдохнул Конур, в два прыжка пересекая темницу и падая на колени на грязную солому перед братом. — Живой! Слава Всевышнему, живой!

Пленник медленно, словно не веря собственным ушам, поднял голову. При виде брата и стоявшего в дверях Османа его расширенные зрачки вспыхнули почти безумным светом, но когда Конур порывисто прижал его к своей груди, Аксунгар вдруг мелко, судорожно содрогнулся всем телом, будто от прикосновения каленого железа. Его скованные пальцы с отчаянной, пугающей силой впились в рукав старшего брата, а взгляд на короткий миг виновато метнулся в сторону от глаз вождя.

— Конур... Осман-бей... — пересохшими, разбитыми в кровь губами прошептал он. — Зачем вы пришли сюда... Тут же смерть...

И в тот самый миг, когда Конур пытался голыми руками расшатать замок на его кандалах, сверху, с каменных ступеней винтовой лестницы, донесся гулкий, торопливый перестук кованых сапог и громкий греческий говор. К дверям темницы спускался свежий дозор, и путь назад по узкому коридору оказался наглухо отрезан.