Сон Эртугрула. Заря империи. Книга I

Сон Эртугрула. Заря империи. Книга I

Глава 1. Тень сокола

Августовский зной стоял над предгорьями Доманича, густой и тягучий, точно уваренный в медных котлах виноградный сок. Полуденное солнце зависло в самом зените, выжигая траву на пологих склонах до сухой рыжей колкости и заставляя воздух мелко дрожать над раскаленным известняком. Даже под раскидистыми кронами вековых чинар тень казалась короткой и душной, не дающей желанной прохлады.

В такие часы просторное кочевье племени Кайы, раскинувшее свои черные, пропитанные дымом войлочные шатры у лесистого подножия горы, замирало от жары. Над утоптанной землей висел горьковатый дух сухой полыни, овечьего руна и остывшей печной золы. Лишь несмолкаемый, сухой, будто звон мелких железных чешуек, стрекот цикад в колючем кустарнике да ленивое всхрапывание стреноженных коней под навесами нарушали эту вязкую дремоту.

Осман, младший сын недавно ушедшего в иной мир Эртугрула-бея, стоял на каменистом выступе кургана, откуда вся речная долина и западные теснины просматривались как на ладони. Ему едва минуло двадцать три года: пора, когда кровь в жилах спорит с горным потоком, а рука сама тянется к рукояти сабли в жажде славы и ратных дел. Но сейчас его худощавое лицо, обветренное степными суховеями и тронутое загаром до цвета старой меди, хранило суровую сосредоточенность человека, на чьи плечи раньше срока легла тяжесть отцовского наследия.

Черные, с холодным блеском глаза, унаследованные от матери Халиме-хатун, хищно и зорко ощупывали далекий гребень холмов. Он словно пытался разглядеть сквозь зыбкое марево над выжженной травой саму непредсказуемую судьбу своего рода. Тревожные, неясные предчувствия с самого рассвета точили его сердце, а большой палец правой руки по давней привычке медленно проворачивал гладкое костяное кольцо лучника с глубокой бороздкой от тетивы, снятое с руки покойного отца.

В трех шагах позади, на выщербленном сером валуне, примостился Акче Коджа, один из самых верных и испытанных соратников Эртугрула, ставший для молодого бея наставником, советником и живой памятью племени. Густая, белая как январский снег на вершинах Улудага борода старика спадала на широкую, все еще могучую грудь. Его прищуренные глаза, выцветшие от ветров и десятков сеч, смотрели туда же, куда и взгляд Османа: на северо-запад, к близким византийским рубежам. Он был одним из немногих стариков в стойбище, кто помнил еще деда Османа, Сулеймана Шаха, и долгий, кровавый исход Кайы из далеких азиатских степей.

— Все тихо, мой бей, — пророкотал старик привычным к ратному крику, хрипловатым голосом, даже не поворачивая головы. — Греки после той хорошей трепки, что мы задали им весной у Инегёля, сидят за своими каменными стенами тише мыши под метлой. Наместник из Биледжика, этот лис Константин, говорят, даже собирается прислать к осени богатые дары за право спокойно гонять купеческие обозы мимо наших пастбищ. Даст Аллах, их страх продержится до самых зимних холодов.

Осман медленно кивнул, не отрывая взгляда от тусклой серебряной нитки реки Гёксу, петлявшей внизу меж прибрежных ив.

— Тишина, Акче-ага, бывает обманчивее любого боевого клича, — негромко ответил он. — Иной раз она предвещает бурю, а не покой. Слишком уж притихли эти византийские текфуры в своих орлиных гнездах. Будто гадюка, пригревшаяся на горячем камне: лежит смирно, пока не наступишь, а потом ужалит в пяту. Да и вести от сельджукского султана из Коньи, что приносят купцы с восточными караванами, с каждой неделей все мрачнее. Власть престола обратилась в пустую тень, а султанские визири грызутся за монгольские подачки, не стыдясь белого дня.

Он перевел дыхание, чувствуя на губах сухой привкус дорожной пыли, которую тянуло ветром с низины.

— Крупные тюркские правители вокруг нас, что Караманиды на юге, что Гермияниды, смотрят только в свой котел, забыв о прежнем братстве. Великая держава Сельджуков расползается по швам, как старый, изъеденный молью войлок, и каждый норовит урвать себе лоскут пожирнее.

Акче Коджа тяжело вздохнул. В этом вздохе смешались горечь старого воина и усталость прожитых десятилетий. Слова юноши попали в самое больное место: некогда грозный Конийский султанат, служивший надежным щитом для всех пограничных тюркских племен Анатолии, доживал свой век. Монгольская дань, точно ржавчина, разъела его казну и войско, а бесконечные дворцовые смуты и своеволие местных беев довершали распад.

— Твой отец, Эртугрул Гази, да упокоит Всевышний его светлую душу в райских садах, — старик на мгновение прикрыл веки, отдавая дань памяти вождю, — часто повторял мне у ночного костра: «Сила вождя, Акче, не в тучности его отар и не в длине его клинка, а в согласии его пастухов и верности его всадников». Уж он-то знал в этом толк, хвала Аллаху. Умел усадить за один достархан даже тех, кто исподтишка точил на него кинжал за пазухой или пускал по кочевьям дурные слухи. Его слово весило больше золота, потому что за словом всегда стояла сталь.

Осман криво усмехнулся, но темные глаза его оставались холодными и строгими.

— Отец был великим вождем, спору нет. Его имя знали от берегов теплого моря до армянских нагорий. Мне же еще только предстоит выковать собственное имя в огне схваток и тяжелых решений. Пока мы, Кайы, лишь одно из многих кочевых племен на этом пограничье, ищущее свою долю, свой надежный угол, где наши женщины могли бы без страха растить сыновей, а табунщики гонять коней. Но сегодня перед рассветом я снова видел сон, Акче-ага. Сон, который жжет мне грудь и не дает покоя.

Старый воин мгновенно подобрался, подавшись вперед всем своим грузным телом и упершись жилистыми ладонями в колени. О вещих снах младшего сына Эртугрула в стойбище уже давно ходили осторожные, полные суеверного почтения пересуды, передаваемые шепотом от шатра к шатру. Особенно часто старики вспоминали видение, пришедшее к Осману несколько лет назад в скромной обители праведного шейха Эдебали, чью дочь, красавицу Малхун-хатун, молодой бей мечтал назвать своей женой. В том памятном сне полная сияющая луна выплыла из груди седого мудреца и опустилась в сердце самого Османа, а следом из его груди проросло могучее чинаровое древо, чья густая крона накрыла спасительной тенью хребты, полноводные реки и белокаменные города. Тогда шейх Эдебали, чье слово на границе ценилось превыше султанских указов, предрек Осману и его потомкам рождение невиданной державы.

— Что же привиделось тебе на этот раз, Осман-бей? — голос Акче Коджи упал до глухого, почти благоговейного шепота.

— Я видел сокола, — медленно, словно заново всматриваясь в ночное видение, проговорил Осман, глядя в ту далекую полосу на западе, где сизые предгорья сливались с выцветшим небом. — Огромного, с антрацитово-черным оперением и глазами, горящими как два кузнечных угля. Он кружил на недосягаемой высоте над нашими теснинами, над рекой, над шатрами Доманича. Тень от его широких крыльев ложилась на землю не страхом, а крепким щитом. А потом, прямо в поднебесье, черная птица вдруг обратилась в наше племенное знамя: синее полотнище с белым тугим луком и двумя скрещенными стрелами. Оно взметнулось так высоко, что, казалось, достало до самых небесных врат. А внизу стояли тысячи людей, наших людей, и смотрели вверх с такой чистой надеждой на лицах, что у меня перехватило дух.

Акче Коджа долго молчал, неторопливо разглаживая пальцами седую бороду. Спокойный, негромкий голос молодого вождя таил в себе странную, завораживающую силу. В нем больше не слышалось мальчишеской порывистости: так говорил человек, уже принявший свою судьбу.

— Пусть этот сон будет к добру, сынок, — наконец выдохнул старик, поднимая глаза к небу. — Такие знамения Всевышний посылает лишь тем, чьи плечи способны выдержать тяжесть великого дела. Твой дед Сулейман Шах вывел наш род из раскаленных песков Хорасана, спасая людей от монгольской сабли. Твой отец Эртугрул Гази привел нас в эти зеленые предгорья и удержал их мечом и мудрым договором. Быть может, именно тебе суждено сделать так, чтобы эти долины перестали быть для Кайы временным летним пастбищем или зимней стоянкой, а стали вечным домом и родиной для всех, кто встанет под твое знамя.

Не успели последние слова старика растаять в знойном воздухе, как со стороны западного ущелья, откуда вилась каменистая тропа от византийских рубежей, донесся глухой, стремительно нарастающий перестук копыт.

Осман и Акче Коджа одновременно повернули головы. Из-за рыжего выступа скалы вымахнули два всадника. Они гнали взмыленных, посеревших от дорожной пыли коней во весь опор, низко пригнувшись к самым гривам. По упругой степной посадке и знакомым кожаным налучьям у седел Осман сразу узнал своих лучших лазутчиков: родных братьев Конура и Аксунгара, которых он трое суток назад тайно отправил к самым стенам византийской крепости Биледжик.

Лицо молодого вождя мгновенно отвердело, скулы заострились. От прежней задумчивости не осталось и следа.

— Похоже, наша полуденная тишина кончилась, Акче-ага, — негромко произнес Осман, и в его голосе прорезался сухой холод клинка, выходящего из ножен. — Пойдем узнаем, с чем вернулись братья: с доброй вестью или с грозой.

Он широким, пружинистым шагом двинулся вниз по каменистой тропе, на ходу привычно поправляя тяжелый кожаный пояс с изогнутой отцовской саблей и широким кинжалом. Акче Коджа, глухо крякнув от боли в старых коленях, поднялся с валуна и зашагал следом. В его прищуренных глазах под косматыми бровями вспыхнул знакомый огонек, в котором тревога смешивалась с давним охотничьим азартом. Старик видел в походке Османа ту же неукротимую силу, что когда-то вела в бой Эртугрула, но приправленную новой, пугающей дерзостью. Эта дерзость могла либо вознести их небольшое племя к небывалой славе, либо сбросить в пропасть, откуда уже не выбираются.

Спускаясь к крайним юртам, Осман окинул быстрым взглядом пробуждающееся стойбище. Над каменными очагами уже тянулись к небу сизые струйки кизячного дыма: женщины в ярких платках замешивали тесто и раскатывали пресные лепешки к вечерней трапезе. Босоногие мальчишки, очнувшись от дневного пекла, с гиканьем гоняли деревянными саблями бурого козленка между коновязями. У кузнечного навеса могучий, широкоплечий богатырь Бамсы-бейрек, добродушно посмеиваясь в густую окладистую бороду, точил серым оселком лезвие своей тяжелой двусторонней секиры; заметив быстрый шаг вождя, великан посерьезнел, отложил точильный камень и машинально коснулся ладонью ворота рубахи, под которым на кожаном шнурке прятался крошечный, потемневший от времени серебряный медальон в форме слезы.

Это были его люди, его кровь и его опора. Ради них Осман готов был шагнуть в любое пекло, ради них он обязан был обратить свои вещие сны в быль. Солнце все так же нещадно жгло землю, но воздух над Доманичем уже не казался сонным: он звенел, точно туго натянутая перед выстрелом тетива.

Глава 2. Тайный сговор раскрыт: Осман принимает судьбоносное решение

Мелкая щебенка с сухим шорохом осыпалась из-под мягких кожаных сапог Османа, когда он спустился с кургана на главную улочку стойбища. Акче Коджа, тяжело дыша в усы, шел след в след за молодым беем: старый воин скорее упал бы замертво, чем позволил себе отстать и выказать немощь на глазах у племени.

Полуденная истома, еще четверть часа назад укрывавшая лагерь, слетела мгновенно. Воины откладывали работу, выходили из тени навесов и молча поворачивали головы к широкой площадке перед большим шатром совета. Даже лохматые пастушьи волкодавы, дремавшие у коновязей, подняли чуткие уши, уловив в воздухе запах чужой дороги и близкой беды.

Конур и Аксунгар уже спрыгнули с седел у резного столба перед главным шатром. Бока их низкорослых выносливых коней ходили ходуном, с удил капала розовая от натуги пена. Сами братья были серыми от въевшейся в кожу известковой пыли, под воспаленными от бессонницы глазами залегли глубокие темные тени, а полы их дорожных чекменей были изорваны колючим терновником. Конюший тут же вынес им бадью со студеной ключевой водой. Старший из братьев, тридцатилетний Конур с резкими, будто топором рубленными скулами и белесым шрамом через левую бровь, оставшимся от старой стычки с монгольским разъездом, зачерпнул полный деревянный ковш, но пить не стал, а молча сунул его в руки младшему. Юный, порывистый Аксунгар жадно припал пересохшими губами к краю ковша, расплескивая ледяные капли на грудь, и лишь когда он утолил жажду, Конур сделал пару скупых глотков сам.

— С благополучным возвращением, храбрецы, — произнес Осман, подходя вплотную и останавливаясь перед братьями. — Идемте в шатер. Говорите все по порядку: что видели у Биледжика и почему загнали коней?

Внутри просторного войлочного шатра стоял густой полумрак, пахло сухими травами, конской кожей и овечьей шерстью ковров. Едва полог за спиной Акче Коджи опустился, отсекая любопытные взгляды, Конур шагнул вперед и отер тыльной стороной ладони потрескавшиеся губы.

— Мой бей, мы добрались до предгорий Биледжика в первую же ночь, как ты и велел, — глухо начал старший разведчик. — Двое суток мы пролежали в густых ивовых зарослях у речной излучины, не разводя огня и считая каждую подводу, что входила в крепостные ворота. В самом городе было тихо, но на третий день, едва забрезжил рассвет, тяжелые окованные створы отворились. Из крепости выехал сам текфур Константин Музалон с десятком отборных конных копейщиков из своей личной стражи.

Осман слегка прищурился, и его палец снова коснулся костяного отцовского кольца. Правитель Биледжика Константин Музалон был соседом известным: изворотливым, как речной угорь, и осторожным, как старый матерый волк. При жизни Эртугрула он всячески изображал миролюбие, присылал на праздники штуки византийского шелка и клялся в добрососедстве, но Осман никогда не верил масляным речам чванливого грека.

— Куда же это наш почтенный сосед собрался в такую рань, да еще с малой конной дружиной? — тихо спросил Осман. — Уж явно не на соколиную охоту.

— Нет, мой бей, — горячо вступил младший брат Аксунгар, чьи темные глаза лихорадочно блестели на худом, скуластом лице. — Они свернули со старой мощеной римской дороги на юг, в сторону Ярхисара, и пошли глухими лесными тропами. Мы вели их по верху балки, не спуская глаз, почти до самого полудня. На границе двух владений, в заросшей диким орешником котловине, стоят развалины старого сельджукского караван-сарая. Туда с другой стороны уже подъехал текфур Михаил Коссес, которого наши пастухи зовут Кёсе Михалом. Встреча была тайной: стражу они оставили снаружи у родника, а сами укрылись во внутреннем дворе.

При имени Кёсе Михала старый Акче Коджа нахмурил косматые брови. Правитель соседнего греческого удела Михаил Коссес, прозванный тюрками Безбородым за редкую русую растительность на щеках, заметно отличался от прочих византийских наместников. Он не чинил обид кочевникам, охотно менял с людьми Кайы железо и ткани на шерсть и сыр, а в пограничных селах даже шептались, будто он с уважением слушает странствующих мусульманских дервишей.

— И о чем же шептались эти два текфура среди битого камня? — глухо спросил Акче Коджа, потирая пальцами переносицу. — Неужто делили осенние пошлины?

Конур мрачно качнул головой.

— Мы с братом поползли по высохшему водостоку к самой пробоине в северной стене, — продолжил он, невольно понизив голос. — Говорили они по-гречески, но мы с Аксунгаром выросли на границе и знаем их язык достаточно, чтобы понять суть. Константин из Биледжика исходил злобой и тревогой. Он твердил Михалу, что племя Кайы слишком разрослось, а «молодой волк Осман», дескать, скоро перестанет довольствоваться обглоданными костями на перевалах и вцепится им в глотку. Жаловался, что старый Эртугрул держал слово и знал меру, а чего ждать от его наследника, одному Богу ведомо.

Уголок губ Османа дрогнул в жесткой усмешке. В одном правитель Биледжика не ошибся: ютиться из милости на каменистых задворках чужих крепостей Кайы больше не собирались.

— А что отвечал Кёсе Михал? — подался вперед Осман.

— Михал поначалу спорил, — подхватил Конур. — Говорил, что тюрки Османа первыми меча не обнажают и купцов не грабят, если с ними поступать по чести. Тогда Константин пустил в ход клевету: заявил, будто на прошлой седмице наши всадники разграбили византийский обоз неподалеку от Инегёля...

— Ложь! — глухо отрезал Осман, и его ладонь до белизны в суставах сжала навершие сабли. — Мои люди пальцем не тронули ни единой купеческой повозки! Это наместник Инегёля сам подсылает своих разбойников на дороги, чтобы свалить вину на нас и разжечь резню!

— Именно так Кёсе Михал ему и ответил, мой бей, — закивал Аксунгар. — Но тут Константин выложил свой главный козырь. Он сказал, что за его спиной теперь стоит не только правитель Инегёля, но и могущественный покровитель из самой Пруссы, который даст и золото, и тяжелую пехоту. Константин предлагал Михалу ударить по нашему стойбищу с трех сторон одновременно во время осеннего праздника стрижки овец, когда мужчины отложат луки. Он прямо сказал: «Выжжем это волчье логово под Доманичем дотла, пока щенок не заматерел!»

— А что же Михал? — быстро спросил Акче Коджа. — Ударил с ним по рукам?

— Не сразу, — ответил Конур. — Кёсе Михал долго молчал, видно было, что эта затея ему поперек горла, но и ссориться с Пруссой он боится. А когда они уже выходили к коням, Константин остановился у арки и достаточно громко сказал ему: «Сегодня ночью, до третьих петухов, в этот же караван-сарай тайно прибудет доверенный человек из Пруссы. С ним будет кованый ларец с золотом на вербовку воинов и скрепленный печатью договор. Если решишься быть с нами, пришли сюда своего человека за долей до рассвета».

Аксунгар виновато потупил взгляд и тихо добавил:

— Когда они садились в седла, под моим коленом в сухом желобе хрустнул голыш, и борзая собака Константина залилась лаем у кустов. Двое греческих стражников сунулись было к ручью, но мы с братом уже отползли по терновнику к оврагу и ушли незамеченными.

В шатре повисла густая, давящая тишина, нарушаемая лишь далеким блеянием овец за войлочной стеной. Осман молча отвернулся к светлой щели у входа. В его памяти на миг всплыла вершина Доманича и раскидистое мировое древо из его сна. Великая держава... Какая там держава, если три соседние крепости при поддержке богатой Пруссы сговариваются вырезать его род в одну осеннюю ночь!

Он знал, что другие тюркские вожди пограничья следят за каждым его шагом с прищуром: многие считали, что после смерти великого Эртугрула племя должен был возглавить старший в роду, а не двадцатитрехлетний юноша. Оступиться сейчас значило погубить всех. В ушах прозвучал глухой отцовский голос: «Не жди, сынок, пока враг поднесет факел к твоему шатру. Встречай его на полпути, на его собственной тропе».

Осман резко обернулся к наставнику.

— Что скажешь, Акче-ага? Твой ратный опыт сейчас дороже тысячи клинков.

Старик задумчиво пожевал сухими губами, глядя в узор ковра.

— Вести дурные, что и говорить. Если Биледжик, Инегёль и Ярхисар сольются в один кулак, да еще Прусса пришлет своих панцирников, наших сил не хватит даже удержать перевалы. Единственная зацепка в том, что Кёсе Михал мнется и не верит Константину. Этот Безбородый Михал себе на уме, он никогда не полезет в петлю ради чужой корысти. Но ждать, в чью сторону качнутся его весы, все равно что ставить шатер на сыпучем песке перед бурей. Пока этот змеиный клубок не сплелся окончательно, нужно бить на упреждение.

В глазах Османа вспыхнул тот самый сухой, решительный огонь, который Акче Коджа столько раз видел в очах Эртугрула перед большой сечей.

— Ты прав, наставник, — твердо произнес молодой вождь. — Ждать мы не станем. Они зовут меня молодым волком? Что ж, этой ночью они узнают, насколько остры у этого волка клыки.

Он шагнул к братьям-разведчикам и тяжело положил ладони им на плечи.

— Вы сослужили великую службу роду, братья. Ступайте к очагу, поешьте горячей похлебки и смените изорванные рубахи. Но спать не ложитесь: как только солнце сядет за хребет, вы снова поведете нас по той тропе.

Когда Конур и Аксунгар почтительно прижали руки к груди и вышли, Осман повернулся к Акче Кодже.

— Акче-ага, подними три десятка наших лучших всадников. Только самых надежных и обстрелянных, чья рука не дрогнет в ночной тесноте и чьи кони не заржут в засаде. Оружие и сбрую проверить каждому: обмотать железные стремена и пряжки сукном, чтобы в ущелье ни одно кольцо не звякнуло. Выступаем с первой темнотой.

Старик удивленно вскинул кустистые седые брови:

— Три десятка всадников в ночь, мой бей? Куда ты хочешь их повести? Неужто к стенам Биледжика?

— Стены Биледжика подождут своего часа, — качнул головой Осман. — Мы идем к развалинам того караван-сарая. Если до рассвета туда действительно явится тайный посланник из Пруссы с золотом и договорными свитками, мы возьмем его тепленьким вместе с казной и бумагами. А если там объявится человек Кёсе Михала, мы узнаем из первых уст, на чьей стороне правитель Ярхисара. Прежде чем поднимать в седла все племя, я должен держать в руках неопровержимые улики их заговора.

В голосе молодого вождя звучала такая собранная, непреклонная воля, что старый Акче Коджа невольно расправил сутулые плечи, чувствуя, как по остывшим стариковским жилам снова разливается горячий ратный хмель. Это был первый самостоятельный боевой приказ Османа как правителя Кайы: слово, которое должно было обнажить сталь и повернуть колесо судьбы.

Глава 3. Ловушка в темноте: Осман ищет правду среди руин

Безлунная августовская ночь накрыла лесистые отроги густой, хоть глаз выколи, темнотой. Три десятка отборных всадников Кайы двигались по узкой каменистой балке почти бесшумно, растянувшись в одну цепочку. Копыта коней, обмотанные по приказу вождя плотным войлоком, глухо ступали по сухой глине и слежавшейся хвое, а привязанные к седлам колчаны и ножны не издавали ни единого металлического звука.

Осман ехал в голове отряда бок о бок с Конуром, который ориентировался в ночном переплетении оврагов и кизиловых зарослей не хуже лесного филина. Сразу за ними держался Акче Коджа, чье старое волчье чутье на опасность не раз выручало еще дружину Эртугрула. Это был первый ночной рейд, куда Осман вел людей собственной властью, без отцовского плеча рядом. Тяжесть ответственности давила на грудь, заставляя сердце биться гулко и редко, а в памяти раз за разом всплывало отцовское наставление: «В сече верх берет не тот, чей клинок длиннее, а тот, чей ум холоднее родниковой воды».

За полверсты до котловины тропа нырнула в глубокий, заросший диким терновником распад. Конур поднял руку, останавливая всадников, и тихо наклонился к самому уху Османа:

— Дальше верхом нельзя, мой бей. За этим гребнем начинается открытая каменная пустошь, а за ней чернеют стены старого караван-сарая. В ночной тишине там слышен каждый упавший камень.

Осман молча кивнул и легко скользнул с седла на сырую от росы траву. Оставив трех молодых воинов стеречь стреноженных коней в глубине оврага, он повел остальных пешим порядком вверх по склону.

Когда они выбрались на край заросшего бурьяном плато, на фоне чуть посеревшего перед рассветом неба проступили мрачные, зубчатые очертания заброшенного караван-сарая. Некогда богатое сельджукское подворье, дававшее приют купеческим караванам с востока, давно обратилось в угрюмые руины: сводчатая крыша местами провалилась внутрь, тесаный камень стен оплели толстые, как змеи, плети дикого плюща, а в пустых провалах бойниц глухо завывал низовой ветер. От старого камня тянуло погребной сыростью, прелой листвой и еще каким-то странным, едва уловимым запахом, от которого у Османа неприятно саднило в ноздрях.

Присев за поваленной колонной в сотне шагов от входа, Осман жестом подозвал братьев.

— Аксунгар, возьми восемь сабель и бесшумно обойди руины с южной стороны, где обвалилась кладка, — еле слышно распорядился он. — Конур, ты с восьмеркой бойцов заходи с севера, вдоль сухого русла. Осмотрите каждую расщелину, проверьте, нет ли свежих кострищ или спрятанных в кустах заводных лошадей. Главное: ни единого шороха до моего сигнала. Я с Акче-агой и остальными войду через главные ворота.

Акче Коджа, припавший на одно колено рядом, тревожно вгляделся в черную пасть разбитой арки и тронул Османа за локоть: