Сон Эртугрула. Заря империи. Книга I

— Береги спину, Осман-бей. Не нравится мне эта глухота. Даже совы в плюще не кричат, будто вымерло все. Похоже это место не на купеческий двор, а на старый могильник.

Осман лишь крепче сжал рукоять сабли, вытягивая изогнутый клинок из ножен. Страха не было, но холодок настороженности скользнул между лопатками. Пригнувшись, он первым переступил через расколотую каменную плиту порога и шагнул под темный свод ворот.

Внутренний двор караван-сарая встретил их глухой, ватной тишиной. Сквозь проломы в потолке верхних галерей цедился скупой, мертвенно-бледный свет звезд, выхватывая из темноты полуразрушенный каменный колодец посреди двора и черные проемы бывших купеческих келий и конюшен по краям. Земля под сапогами была покрыта толстым слоем сухой известковой крошки и птичьего помета.

Шедший слева от Османа молодой табунщик Ильяс, заглянувший в крайнюю сводчатую кладовую, вдруг коротко свистнул сквозь зубы и присел к полу. Осман в два прыжка оказался рядом. На белесой пыли у самого порога отчетливо чернел глубокий, совсем свежий отпечаток кованого каблука с крупными железными гвоздями византийской ковки. Рядом в пыли белел оторванный уголок плотного пергамента с тремя кривыми греческими буквами и темным пятном сургуча.

В груди Османа горячо толкнулось сердце: вот оно! Доказательство того, что посланник из Пруссы уже здесь или только что покинул двор!

И в это самое мгновение за спиной Османа глухо, словно подземный удар, прозвучал хриплый выдох Акче Коджи:

— Свежим лампадным маслом и горячим воском тянет... Нас ждали, бей! Это капкан!

Осман даже не успел развернуться. С верхних обрушенных переходов, из черных дыр второго яруса и пустых оконных глазниц одновременно ударил сухой, слитный щелчок десятков спущенных тетив. Воздух над двором со свистом вспорол густой ливень тяжелых стрел.

Шедший у колодца Ильяс коротко вскрикнул, хватаясь обеими руками за оперение стрелы, пробившей ему горло навылет, и мешком рухнул на камни. Следом, роняя щит, с глухим стоном осел в пыль старый кузнец Тимур с двумя древками в груди.

В ту же секунду из темных проемов бывших конюшен и подвальных лазов, отбрасывая маскировочные рогожи, высыпали византийские латники в тяжелых чешуйчатых панцирях и железных шлемах. Они не кричали и не тратили дыхания на брань: молча, с выучкой отборного регулярного войска, греки смыкали окованные медью щиты в три ряда, выставляя вперед длинные граненые копья и наглухо запирая горстку тюрков в каменном мешке двора. На каждого воина Кайы здесь приходилось не меньше четырех врагов.

— К колодцу! В круговую! — что было мочи взревел Осман, и его сабля со звонким визгом высекла сноп рыжих искр, отбивая в сторону острие копья, метившее ему прямо в грудь.

Тяжелое ясеневое древко скользнуло по его левому наплечнику, сдирая кожу сквозь плотную шерсть чекменя. Не давая рослому византийскому копейщику перехватить оружие для второго тычка, Осман рванулся вперед по скользкому битому камню, ушел под чужой щит и коротким, страшным ударом сверху вниз рассек кожаные ремни шлема вместе с ключицей врага. Грек глухо булькнул горлом и повалился под ноги, заливая известковую пыль густой черной кровью.

Тесный двор мгновенно превратился в душную, кровавую мясорубку. Размахнуться в каменной тесноте было негде: люди сшибались грудь в грудь, топча тела павших, дыша друг другу в лицо горячим потом, чесночным перегаром и парной кровью. Снаружи, за северной и южной стенами, тоже кипел яростный бой: судя по звону стали и отчаянным кличам, десятки Конура и Аксунгара сами угодили под удар вражеских заслонов, притаившихся в зарослях орешника, и теперь тщетно пытались прорубиться на выручку вождю.

Текфур Константин или тот, кто стоял за его спиной, разыграл все как по нотам. Дневной разговор о «ночном посланнике с золотом Пруссы» у арки, сказанный после того, как собака учуяла Аксунгара в кустах, оказался наживкой для горячего двадцатитрехлетнего бея. И Осман заглотил этот железный крючок вместе с леской.

Горячая липкая струя текла из рассеченной брови, заливая Осману левый глаз. Смахнув кровь рукавом, он левой рукой перехватил широкий кинжал и вогнал его под мышку навалившемуся на него мечнику в темном плаще без гербов, а правой отбил удар тяжелого топора. В двух шагах позади, прижавшись спиной к срубу каменного колодца, как раненый седой медведь отбивался Акче Коджа: вражеское копье вспороло старику левое предплечье, рукав его набух и почернел от крови, но его тяжелый отцовский клинок с хриплым свистом описывал полукруги, не подпуская греков.

Один за другим падали воины Кайы. Осман с ледяной ясностью понял: еще несколько минут в этом каменном колодце, и здесь лягут все до единого.

— Акче-ага! К южному пролому! — перекрывая звон железа и предсмертные хрипы, крикнул Осман, подхватывая под локоть раненого старика. — Все за мной! Руби клином на голос Аксунгара!

Собрав в плотный кулак оставшийся десяток окровавленных, тяжело дышащих бойцов, Осман сам встал на острие клина и с яростным ревом бросился на тройной ряд византийских щитов, запиравших узкую пробоину в южной стене. От неожиданности этого отчаянного, почти самоубийственного натиска строй греческих копейщиков подался на шаг назад. В ту же секунду с внешней стороны пролома ударили сабли Конура и Аксунгара, сумевших соединиться у стены.

Деревянные щиты затрещали, железные наконечники копий ломались о камни. Буквально по телам врагов воины Кайы продавили брешь и начали один за другим выскакивать из душного двора на склон оврага, вытаскивая на плечах раненых товарищей.

— Уходите к коням, бей! Быстрее! — прохрипел прямо над ухом Османа младший разведчик Аксунгар. Все лицо юноши было в копоти и чужой крови, левая щека рассечена до кости, но в руках он сжимал подобранный круглый византийский щит и тяжелое копье с обрубленным древком.

Сверху, со стороны главных ворот, в узкую каменную горловину пролома уже катилась свежая волна тяжелой византийской пехоты с зажженными смоляными факелами. Если бы они высыпали наружу сейчас, израненному пешему отряду не удалось бы добежать даже до терновой балки, где ждали лошади.

Не слушая никого, Аксунгар шагнул обратно в узкую каменную щель пробоины, уперся сапогом в обломок упавшей колонны и намертво перегородил проход своим щитом и копьем, принимая на себя удар первых трех греческих мечников.

— Гоните к балке, брат! Я задержу их у свода! — крикнул он, и сталь вражеского меча со скрежетом высекла искры из оковки его щита.

— Аксунгар! Назад! — страшным, сорванным голосом заорал Конур, разворачиваясь на каблуках и бросаясь обратно к пылающему в свете факелов пролому.

Но в этот миг с верхней стены караван-сарая византийцы сбросили вниз тяжелую окованную железом балку от старых ворот вместе с плетеной ловчей сетью. С глухим грохотом, поднявшим тучу каменной пыли, бревно рухнуло поперек узкой арки, отсекая Аксунгара внутри двора, и десятки закованных в броню фигур с торжествующим ревом навалились на оставшегося по ту сторону юношу, прижимая его щитами к земле.

— Пусти меня, бей! Там мой брат! Они убьют его! — захлебываясь воздухом и слезами ярости, бился Конур в руках Османа и подоспевшего богатыря Тургута, которые мертвой хваткой держали его за ремень и плечи, волоча вниз по крутому осыпному склону под свист летящих вдогонку стрел.

— Мы не вытащим его сейчас, Конур! Живым он им нужнее, чем мертвым, слышишь меня?! — хрипло выдохнул Осман в самое лицо обезумевшему от горя воину, встряхивая его за воротник, когда они наконец скатились в спасительную тень тернового оврага к храпящим коням. — Если мы ляжем здесь все, кто вызволит его завтра?! В седла! Живо!

Когда израненный, поредевший отряд вырвался из балки на каменистый гребень в версте от котловины, Осман натянул поводья и обернулся. Внизу, в темной чаше ущелья, над руинами старого караван-сарая густо валил черный смоляной дым и плясали десятки факельных огней, а ветер доносил оттуда глухой, торжествующий рев византийских рогов.

Рядом тяжело, со свистом в груди дышал бледный Акче Коджа, прижимая к ребрам наскоро перетянутую ремнем окровавленную руку. Поодаль, уткнувшись лбом в потную шею коня, беззвучно сотрясался плечами Конур, чьи побелевшие пальцы так сжимали рукоять сабли, что кожа на костяшках лопнула. Из тридцати двух лучших воинов, уходивших в ночь, вокруг Османа в седлах сидели лишь двадцать два, и почти каждый вез на себе свежую рану.

На востоке, за зубчатым хребтом Доманича, небо медленно наливалось тяжелой, густой багровостью, похожей на пролитую кровь. Первая заря самостоятельного правления Османа поднималась над горами горечью жестокого поражения и ценой его собственной ошибки. Но когда молодой вождь перевел сухой, горящий взгляд с багрового восхода обратно на дымящиеся руины, в глубине его черных зрачков уже не было растерянности: там разгоралась холодная, расчетливая и беспощадная ярость. Византийские ловчие, праздновавшие сейчас удачную облаву, еще не ведали, какого зверя они разбудили этой ночью у своих границ.

Глава 4. Волк не сдается: что скрывает белый флаг?

Белесый утренний туман еще густо стлался по речным низинам, когда дозорные на сторожевом кургане протяжно и тревожно протрубили в рог. По тому, как тяжело, без привычной удалой рыси и переклички, втягивались в стойбище двадцать два всадника на измыленных, припадающих на передние ноги конях, люди сразу поняли: стряслась беда.

Тревожная весть пролетела между войлочными юртами быстрее степного пала. Женщины бросали у дымящихся очагов недомешанное тесто, старики с кряхтением поднимались с кошм, а босоногие ребятишки пугливо затихали, прижимаясь к материнским подолам. Толпа молча сбегалась к главной улочке и расступалась перед отрядом, а десятки глаз с немым ужасом пересчитывали всадников, ища родные лица. Поводья трех заводных лошадей, навьюченных завернутыми в темные бурки телами тех, кого товарищи сумели вынести из ночной сечи, глухо позвякивали в наступившей тишине. Следом за мрачным, почерневшим лицом Конуром на длинном кожаном чумбуре брел вороной конь Аксунгара с пустым седлом и бурыми потеками засохшей крови на крупе.

Осман тяжело спрыгнул на утоптанную землю перед главным шатром. Запекшаяся корка чужой и собственной крови стягивала ему рассеченную бровь, а шерстяной чекмень на груди и рукавах заскоруз и потемнел от копоти и железа. Сзади, с трудом перекинув ногу через луку седла, спешился бледный как полотно Акче Коджа; опираясь здоровой рукой на древко копья, старик глухо кашлял и прижимал к груди промокшую от крови перевязь на левом предплечье.

Из переднего ряда женщин, расталкивая соседок дрожащими руками, вышагнула старая Сельджан-баджи, мать девятнадцатилетнего табунщика Ильяса. Ее сбившийся белый платок сполз на худые плечи, открывая редкие седые косы, а выцветшие глаза лихорадочно бегали от одного всадника к другому, пока не уперлись в крайнего вьючного коня, из-под чьей бурки виднелся знакомый сапог с медной пряжкой.

— Где мой Ильяс, Осман-бей? — тонким, надтреснутым голосом выкрикнула старуха, останавливаясь в двух шагах от молодого вождя. — Где остальные соколы, которых ты увел вчера в ночь?!

У Османа перехватило горло, будто он вдохнул раскаленной кузнечной окалины. Слова давались с трудом, будто каждый слог весил по пуду, но отвести взгляд от лица матери он не смел.

— Твой сын принял смерть с саблей в руке, защищая своих братьев, мать, — глухо, но так твердо, чтобы слышал каждый край площади, произнес он. — Греки из Биледжика заманили наш отряд в каменный мешок у старого караван-сарая. Семерых наших братьев мы потеряли в том дворе, а младший брат Конура остался в проломе стены, прикрывая наш прорыв. Клянусь Всевышним и памятью моего отца: ни одно имя не будет забыто, и за каждую материнскую слезу в этом стойбище стены Биледжика заплатят кровью!

По толпе женщин прокатился глухой, раздирающий душу стон, переходящий в плач. Сельджан-баджи зажала рот ладонью и осела на руки подхвативших ее соседок. Осман стоял посреди этого плача не шевелясь, чувствуя, как чужое горе ложится на его плечи свинцовой плитой. Это он повел их в темноту. Он поверил в легкую добычу и подставил лучших бойцов под греческие стрелы.

Когда убитых унесли омывать и готовить к погребению, а первый вал причитаний немного схлынул, Осман собрал в своем шатре Акче Коджу, Конура, могучего Бамсы-бейрека и широкоплечего Тургута. В углу шатра старый костоправ, пахнущий сушеным чабрецом и овечьим жиром, заканчивал промывать рану на предплечье Акче Коджи крутым кипяченым отваром тысячелистника. Когда лекарь присыпал рваные края плоти толченой сосновой живицей и туго стянул руку чистой холстиной, старый воин лишь глухо скрипнул зубами в седую бороду и кивнул костоправу, отпуская его за полог.

В шатре воцарилось тяжелое, густое молчание.

— Это была заранее выстроенная облава, — первым заговорил Акче Коджа, осторожно устраивая перевязанную руку на колене. — Текфур Константин знал, куда мы сунемся, и ждал нас во всеоружии. Более того, Осман-бей, ты заметил тех пехотинцев в темных плащах без гербов, что стояли во втором ряду у колодца? Городская стража Биледжика так строй не держит и молча в ночном бою не рубится. Там были чужие, натасканные на большую войну псы. Вопрос лишь в одном: откуда Константин проведал о нашем ночном выходе?

Осман до хруста сжал кулаки, глядя на расстеленный ковер.

— О месте дневной встречи текфуров знали только мы четверо, — медленно проговорил он. — А приказ седлать коней я отдал за час до заката. Неужто в самом стойбище завелся соглядатай, продавший нас грекам?

Сама мысль о том, что среди людей Кайы, деливших один кусок хлеба и одну походную бурку, может прятаться иуда, казалась дикой. Сидевший у опорного столба Конур резко вскинул голову, и белесый шрам на его брови налился кровью.

— Если кто-то посмеет подумать на моего брата Аксунгара, пусть скажет мне это в лицо! — глухо, срывающимся от боли и ярости голосом выкрикнул он, обводя тяжелым взглядом сидящих. — Аксунгар сам запер собой южный пролом, чтобы вы вышли к коням! Я своими глазами видел, как на него рухнула балка с сетью и навалились греческие щиты! Если он еще дышит, он сейчас в оковах у этих неверных собак!

— Остынь, Конур, никто не винит твоего брата в измене, — твердо оборвал его Осман, поднимая ладонь. — В верности Аксунгара и твоей чести я уверен так же, как в собственной правой руке. Тут дело в другом. Вчера днем у караван-сарая борзая собака Константина учуяла вас в прибрежном кустарнике и подняла лай. Константин или тот опытный военачальник, что стоял за его спиной, смекнул, что лазутчики Кайы слушают у стены. И тогда он нарочно громко бросил у арки слова про ночного посланника из Пруссы с сундуком золота. Они сами подбросили нам эту приманку, зная, что я молод и не упущу случая перехватить казну врага. А может, вдобавок у Константина есть купленные глаза среди заезжих меновщиков в окрестных селах, которые видели, как наш отряд уходил в сумерках. Мы выявим каждую щель, но сеять пустую подозрительность между своими я не позволю. Сомнение разъедает род изнутри быстрее любого клинка.

К полудню, когда солнце поднялось над сосновыми гребнями, все мужчины племени собрались на каменистом склоне за ручьем, где предали земле троих павших товарищей, чьи тела удалось вывезти из оврага. Когда последние комья сухой глины глухо застучали о белые саваны и старейшина закончил поминальную молитву, Осман шагнул на плоский серый камень перед притихшим строем воинов и пастухов.

Он стоял перед ними без шапки, с перевязанной суровым полотном рассеченной бровью: совсем еще молодой бей, познавший горечь первой неудачи, но глядящий прямо и открыто.

— Братья мои! Воины и отцы Кайы! — его чистый, окрепший голос далеко разнесся в горном воздухе. — Прошлой ночью мы приняли тяжелый, кровавый удар. Враг заманил нас в теснину, и семь наших лучших всадников не вернулись к родным очагам. Текфур Константин сейчас пьет вино за высокими стенами Биледжика и тешит себя мыслью, будто сломил нам хребет и загнал в юрты оплакивать мертвых. Но я спрашиваю вас перед лицом этих свежих могил: встали ли Кайы на колени?! Покорились ли мы врагу?!

— Нет! Никогда! — сперва вразнобой, а затем единым громовым раскатом выдохнула сотня мужских глоток, и десятки рук сами легли на рукояти сабель.

— Враг ждет, что мы запросим пощады, — продолжал Осман, обводя горящим взглядом суровые, обветренные лица. — Но он плохо знает нашу породу! Да, нас стало меньше числом, но наша воля закалилась в этой крови! За каждого павшего брата мы спросим с них десятерыми! И пока наше синее знамя с белым луком реет над Доманичем, ни один воин Кайы не будет брошен в беде!

— Вызволим Аксунгара, если он жив! — яростно крикнул из первого ряда Конур, и его клич подхватили десятки голосов, потрясая над головами копьями и луками.

Осман поднял правую руку, призывая людей к тишине.

— Мы не оставим нашего брата в каменном мешке неверных! — отчеканил он. — Но в этот раз мы пойдем не с одной лишь горячей отвагой, а с холодным расчетом. За поспешность мы уже заплатили слишком дорогую цену.

Поздним вечером того же дня в шатре Османа снова горел масляный светильник. На войлочном ковре между молодым вождем, Акче Коджой и Конуром лежала грубо начерченная углем на выделанной бараньей шкуре карта речных долин между Доманичем, Биледжиком и Ярхисаром. Перед тем как прийти в шатер, Конур целый час молча вычищал скребницей вороного коня Аксунгара у коновязи, никому из конюхов не позволяя притронуться к уздечке брата, и теперь от его рук густо пахло конским потом и дегтем.

— Текфур Константин сейчас ждет от нас слепой ярости, — негромко рассуждал Осман, ведя кончиком ножа по угольной линии дороги. — Он уверен, что мы сгоряча кинемся к самым воротам Биледжика мстить за павших, и наверняка уже расставил по ущельям новые заслоны.

— Значит, бить надо там, где он не ждет, — отозвался Акче Коджа, морщась от ноющей боли в руке. — Вот только где? И как это поможет Аксунгару? Если малец действительно сидит в подвалах Биледжика, любой наш набег на окрестные греческие хутора лишь развяжет руки палачам Константина.

Конур глухо стукнул кулаком по колену:

— Нам нужно точно узнать, жив ли он и в какой башне его держат! Мой бей, позволь мне этой же ночью переодеться греческим угольщиком и пробраться к посадским лавкам у стен Биледжика! Или подкупим кого-нибудь из крепостных водовозов!

Осман задумчиво покачал головой, остановив острие ножа на развилке старой мощеной дороги между владениями Биледжика и Ярхисара, где купцы платили дорожную пошлину обоим правителям.

— Тебя в лицо знает половина пограничной стражи, Конур, со шрамом на брови ты не пройдешь и до первых ворот. А Аксунгар слишком опытный разведчик, чтобы сдаться без умысла. Если он жив, враги будут беречь его для допроса. Нам нужна трещина в их собственном стане...

Договорить он не успел. Входной полог шатра резко откинулся, впуская струю сырого ночного воздуха, и на пороге вырос молодой дозорный с речной заставы, тяжело переводящий дух после быстрой скачки.

— Мой бей! — выпалил юноша, прижимая ладонь к груди. — Внизу, у старого брода через реку Гёксу, только что вышел из тумана конный разъезд! Пять всадников, но по броне не люди Биледжика, а дружинники Кёсе Михала из Ярхисара! Они не переходят воду, спешились у камышей и ждут. А на переднем копье у них привязан белый льняной плат!

Осман, Акче Коджа и Конур мгновенно переглянулись. Люди правителя Ярхисара, который еще позавчера слушал в караван-сарае уговоры Константина о совместном ударе по Кайы, явились к их границам ночью под белым знаком перемирия. Что они принесли на своих седлах: новую изощренную западню или единственную ниточку к спасению Аксунгара? Глава 5. Осман решает судьбу переговоров

Глава 5. Осман решает судьбу переговоров

Предрассветная мгла над рекой Гёксу едва начинала редеть, когда Осман, Акче Коджа и Конур в сопровождении дюжины лучников скрытно вышли на поросший можжевельником бугор над переправой. Внизу, на плоской галечной отмели у самой кромки бурлящей воды, действительно стояли пятеро спешившихся всадников в кожаных панцирях с нашитыми железными пластинами. Один из них держал воткнутое в песок длинное копье, на котором под влажным речным ветром лениво полоскался кусок белого неотбеленного полотна.

После позавчерашней кровавой бани в караван-сарае верить любому греческому слову было смертельно опасно: за мирным белым лоскутом вполне могла прятаться новая петля. Осман стоял за ветвями дикой маслины, не сводя прищуренных глаз с чужаков, а его пальцы привычно лежали на холодном яблоке сабли.

— Что скажешь, наставник? — еле слышно спросил он.

Акче Коджа пожевал ус, внимательно оглядывая противоположный берег, тонувший в сизом тумане:

— Кёсе Михал всегда водил свою собственную игру, мой бей. В нем нет ни слепой кровожадности инегёльского правителя, ни мелкого коварства Константина. Но и за простака его держать не следует. Белый плат у брода означает одно: он ищет разговора втайне от своих соседей. А с чем именно он пожаловал, мы не проведаем, пока не выслушаем его человека.

Стоявший слева Конур, чьи воспаленные глаза за две бессонные ночи провалились еще глубже, глухо процедил сквозь зубы:

— А что, если они явились просто высмотреть, сколько у нас осталось целых сабель после их подлой засады? Или потешиться над нашей бедой?

— Может статься и так, — спокойно кивнул Осман. — Но может статься, что они привезли весть о твоем брате. Прогоним их сейчас с порога, так и останемся слепыми котятами в темноте. Отправьте вниз двоих наших джигитов без луков, но с острым глазом. Пусть заберут у старшего из греков оружие и приведут его сюда одного. А лучникам держать тетивы на взводе и следить за каждым кустом на том берегу.

Через четверть часа по узкой пастушьей тропе на поляну поднялся старший византийский всадник. Шел он ровно и спокойно, хотя со всех сторон из кустов на него смотрели стальные наконечники тюркских стрел. Это был коренастый, крепко сбитый мужчина лет сорока в добротном походном плаще поверх потертого панциря; его скуластое, обветренное лицо пересекал старый сабельный шрам от левого виска до угла рта, а серые глаза смотрели прямо, с достоинством бывалого воина, но без капли барской спеси.

Остановившись в пяти шагах от Османа, грек по-восточному приложил правую ладонь к груди и слегка склонил голову.

— Мир твоему шатру, Осман-бей, вождь славного рода Кайы, — произнес он на удивительно чистом, свободном тюркском языке. — Меня зовут сотник Леон. Мой господин, правитель крепости Ярхисар Михаил Коссес, шлет тебе свое почтение и эту грамоту.

Он вынул из-за кожаного пояса небольшой, плотно свернутый трубкой пергамент, скрепленный тяжелой восковой печатью. Осман принял свиток, взвесил его на ладони, но ломать печать не спешил, буравя посланника тяжелым, немигающим взглядом.

— Я слушаю тебя, сотник Леон. Смелый у тебя господин, коли решается слать послов к моим рубежам через день после того, как его сосед Константин Музалон устроил моим людям кровавую бойню. Или в Ярхисаре думают, будто у Кайы нет ни глаз, ни ушей и мы не ведаем, как два текфура шептались позавчера утром в развалинах старого караван-сарая?

Леон не отвел взгляда и ничем не выдал смущения.

— Мой господин Кёсе Михал не был союзником Константина в том грязном деле, Осман-бей, — твердо ответил грек. — Да, он приезжал в караван-сарай по зову соседа. Но он наотрез отказался поднимать меч против твоего племени и прямо предупредил Константина, что война с Кайы принесет на наши земли лишь пепел и разорение. Правитель Биледжика не послушал доброго совета, ослепленный посулами сильных покровителей и жаждой легкой славы. В самой ночной засаде не было ни единого копья из Ярхисара. Мой господин искренне скорбит о пролитой крови и предлагает тебе свою помощь.

— Помощь? — Осман холодно усмехнулся. — Уж не пустыми ли словами утешения решил одарить нас византийский текфур?

— Кёсе Михал привык подтверждать слова делом, вождь, — невозмутимо продолжил Леон. — Нам доподлинно известно, что твой молодой разведчик по имени Аксунгар, прикрывавший ваш отход у южного пролома, остался жив. Воины Константина оглушили его и увезли в Биледжик. Сейчас его держат в самом нижнем каменном мешке главной башни. У моего господина есть свои верные люди внутри биледжикского гарнизона, и он готов помочь тебе вытащить твоего воина оттуда живым.