Эхо си-диеза (на аллеях дорог жизни)

– …так вот, проект этот, понимаешь, – Гришин говорил громко, перекрывая шум мотора и дождя, – масштаб просто космический! Бюджет – восьмизначный! И вся ответственность – на мне. Автоматизация, цифровизация, интеграция систем… – Он развёл руками, едва не задев руль. – Я не сплю сутками! Но результат – он того стоит. Компания выходит на новый уровень. И лично я… – Он многозначительно постучал пальцем по лбу, будто намекая на свой гениальный ум. – Это не просто работа, это миссия, Игорь! Перевернуть рынок, понимаешь?

Игорь Новиков перевёл взгляд с улицы на затылок Гришина. Его пальцы сжали подлокотник. Он работал с проектами. Настоящими.

– Сложная интеграция, – кивнул Новиков, стараясь говорить на одном языке. – Особенно с legacy-системами. У нас сейчас внедряем систему эквайринга для территориально распределенной сети. Миграция данных, отказоустойчивость кластеров, нагрузочное тестирование… Головная боль, но без этого никуда. Какие инструменты используешь для управления рисками? У нас вот JIRA плюс Confluence плюс кастомные дашборды на Tableau… – Он сделал паузу, наблюдая, как Гришин напрягся.

Гришин слегка замер. Его глаза метнулись к зеркалу заднего вида, поймав взгляд Новикова.

– Ну… инструменты… – он махнул рукой, – стандартный набор, понимаешь. Главное – видение! Стратегия! Умение вести команду. Я, например, провожу ежедневные стендапы, даже виртуальные… очень дисциплинирует. – Он говорил уверенно, но в его голосе появилась тень неуверенности. Он явно не ожидал конкретики.

Новиков увидел это. Пауза затянулась. Шум дождя заполнил салон. Он вздохнул, почти неслышно.

– Да, стендапы – сила, – согласился он, уводя разговор в сторону. – Помнишь, как мы в подвале «стендапы» устраивали? Маха, срущий в ящик после бутылки винного напитка «Богатырь» чего стоит. – Его голос дрогнул. – Тогда всё проще было, да?

Гришин фыркнул, но его глаза на миг стали мягче.

– Проще? Это ты про те времена, когда мы под забором пиво пили? – Он хохотнул, но смех вышел вымученным. – Детский сад, Игорь. Сейчас всё серьёзнее. – Он отвернулся, глядя на «Гэлакси» Беляева, что ползла рядом.

Степанов молча кивнул. Он не слышал их разговора. Его пальцы сжимали руль так, что побелели костяшки. В ушах стоял не шум дождя, а гитарный перебор – старый, знакомый рифф. Его рука непроизвольно выбила ритм на руле. Он резко нажал на клаксон, сигналя медленно ползущей впереди «Ауди» Камнева. Звук был резким, злым, вырвавшимся из глубины. Гришин вздрогнул. Через залитое дождём стекло «Пассата» мелькнул силуэт «Ауди», чёрный и безупречный, как тень их прошлого, плывущая впереди в кортеже.

Молчание в салоне «Ауди» Камнева было угнетающим. Камнев вёл машину плавно, автоматически, его лицо в зеркале заднего вида было каменным, но тик под левым глазом выдавал бурю внутри. Кирилл Белов сидел сзади у окна, сжавшись, его пальцы снова нашли и терзали распустившуюся нитку на рукаве. Валерий Федоренко сидел на пассажирском сиденье, смотрел прямо перед собой. Его спина была прямой, но в глазах плавала усталость и напряжение, накопленное за утро.

Внезапный, резкий гудок сзади – Степанов сигналил – заставил Федоренко вздрогнуть. Он резко отвернулся к окну, потом, словно решившись, полез во внутренний карман пиджака. Оттуда он извлёк небольшую, потёртую металлическую фляжку. Щелкнул крышкой. Резкий, терпкий запах коньяка ударил в нос, мгновенно заполнив салон, перебив все остальные запахи. Федоренко сделал глубокий глоток, зажмурился, сглотнул. По его лицу пробежала гримаса облегчения и стыда. Он повернулся к Белову на заднем сиденье, протягивая фляжку. Голос его был хриплым:

– Кирилл? Стресс же… Освежиться? Помогает. Хоть немного.

Белов медленно поднял голову. Его глаза, огромные и тёмные, встретились с Федоренко. В них не было осуждения, лишь глубокая усталость и что-то ещё – твердость, как у струны, что не лопнула, несмотря на годы.

– Нет, Валера. Спасибо. Я… я завязал. Тогда ещё. И с тех пор не притрагивался. – Он не уточнил, что именно значило это «тогда». Но в салоне все поняли. Его пальцы замерли на рукаве, будто цепляясь за эту нитку, как за спасательный круг.

Федоренко замер с протянутой фляжкой. Его лицо дрогнуло.

– А я вот наоборот, – пробормотал он, глядя на фляжку в руках, её холодный металл отражал свет фар. – Чем дальше, тем крепче держит. – Он сунул фляжку обратно в карман. – Помнишь, как мы в подвале с пивом сидели? – Его голос сорвался. – А теперь вот… Витька.

Камнев в зеркале заднего вида бросил на Федоренко быстрый, неодобрительный взгляд. Его пальцы чуть сильнее сжали руль, но он ничего не сказал.

– Валера, хватит, – наконец выдавил он. – Не сейчас. – Его взгляд скользнул вперёд, где маячили огни «Пассата» и «Гэлакси», плывущих в кортеже. – Надо доехать. Без этого. – Но в его голосе, несмотря на резкость, проскользнула трещина.

Молчание снова сгустилось, тяжёлое, пропитанное стыдом, болью и невысказанным. Только шум дождя и дворников, монотонный и бесконечный, сопровождал их движение сквозь серую мглу Москвы к могиле друга.

Перепечинское кладбище встретило их сыростью, въедающейся в кости. Не дождь, а колючая изморозь, пропитанная запахом свежевскопанной глины – тяжелым, удушающим, как дух сырой земли, вырванной из-под крестов. Этот запах смешивался с едким дымом сигарет могильщиков и резким ароматом увядших цветов, лежащих у подножия памятников. Дорога виляла меж могил: старых, с облупившимися ангелами, чьи гипсовые лица крошились, как старый мел, и новых, кричаще-глянцевых, блестящих, как витрины модных бутиков.

Гроб под ярким, неуместным триколором замер над черной прорвой. Яма казалась слишком маленькой для веса утраты, её края осыпались под изморозью, как песок в часах. Два могильщика в замызганных спецовках курили поодаль, лица бесстрастные, как маски, их сигареты тлели, оставляя горький шлейф в сыром воздухе. Они ждали конца ритуала, лениво перекидываясь взглядами, будто эта сцена была для них рутиной.

Родственники и коллеги сбились в тесный полукруг у изголовья. Друзья детства – Камнев, Белов, Гришин, Новиков, Федоренко, Беляев, Мишин, Васин – невольно отступили к краю, образовав рыхлый, молчаливый островок. Они стояли, вжав головы в плечи, прячась не только от ветра, но и от чужих слез, от официальности горя. Шепот коллег, сдавленный плач вдовы, цепляющийся за чёрный платок, – всё доносилось глухо, как через запотевшее стекло. Её всхлипы резали воздух, острые, как лезвие.

Холод пробирал до дрожи. Гришин ежился, потирая замерзшие руки, его тщательно начищенные туфли уже покрылись серой кашицей грязи.

– Какая мерзость, – прошипел он Новикову, стоявшему рядом, лицо искривлено брезгливостью. – И эта грязь повсюду. Ботинки… вконец испорчены. Представляешь, как я потом в офисе появлюсь? Весь перемазан. Придется менять. – Его голос звенел раздражением, но в нём сквозила фальшивая бравада, будто он пытался заглушить неловкость момента.

Новиков не отрывал взгляда от черной ямы, её края осыпались, как его мысли. Его пальцы в карманах комкали платок.

– Не до ботинок сейчас, – выдавил он плоским, безжизненным тоном. – Витька… там. А ты о туфлях. – Его голос был сухим, но в нём мелькнула тень раздражения.

Мишин ворчал, обращаясь больше к промозглому ветру, чем к кому-то конкретному:

– И зачем такую даль ехать? Марьино, Перепечино… Полдня потеряно. Транспортные расходы, время… Неэффективно. Да и место…

Беляев попытался вставить что-то доброе, но голос его дрогнул:

– Ром, ну что ты… Место-то тихое. И воздух… – Он глубоко вдохнул, но в легкие ворвался лишь запах сырой земли, смешанный с дымом могильщиков. Сглотнул. – …свежий. – Он кашлянул. – Надо просто… довести это до конца, – добавил он тише, будто убеждая себя.

Федоренко стоял чуть в стороне, руки глубоко засунуты в карманы пальто. Лицо серое, осунувшееся, как у человека, не спавшего ночь. Глаза прикованы к осыпающемуся краю ямы.

– Скоро кончится, – прохрипел он. Не для утешения. Его голос был хриплым, а пальцы в кармане сжимали фляжку, но он не доставал её, будто боялся нарушить хрупкую тишину.

Степанов молчал. Стоял, ссутулившись, будто невидимая тяжесть давила на плечи. Взгляд его блуждал где-то над верхушками голых, мокрых деревьев, где серое небо сливалось с землёй. Внезапно он резко развернулся и зашагал прочь от группы, тяжелыми, решительными шагами, обратно к кладбищенской аллее, где маячил его ржавый «Пассат». Его ботинки хлюпали по грязи, оставляя глубокие следы, как шрамы на мокрой земле.

Камнев бросил быстрый, ничего не выражающий взгляд вслед Степанову, потом перевел его на Белова. Тот казался готовым провалиться сквозь землю прямо тут.

– Держись, Кир, – тихо, почти беззвучно, сказал Камнев. Его голос был холодным, но в нём мелькнула тень тепла, как луч света в трещине. Белов лишь едва дернул головой, не отрывая взгляда от своих старых, безнадёжно испачканных ботинок, покрытых коркой грязи.

Васин, стоявший ближе к родным, поймал движение. Его вопросительный взгляд скользнул к Камневу. Тот едва заметно пожал плечами.

Священник завел речь о вечном покое, памяти, заслугах. Слова растекались в сыром воздухе, теряя смысл в гуле ветра и далекой трассы. Правильные, пустые. Друзья слушали, не слыша. Камнев машинально глянул на часы, поймал себя, рука резко дернулась вниз. Его пальцы сжали ключ в кармане, металл впился в ладонь, как напоминание о контроле, которого здесь не было. Гришин пытался лепить на лицо скорбь – получалось неестественно, как грим на плохом актёре. Белов закрыл глаза, его пальцы всё ещё теребили нитку на рукаве. Федоренко сглотнул, его рука дернулась к внутреннему карману, замерла, будто он боролся с желанием достать фляжку.

Вдова, опираясь на дочь, шагнула к могиле. Её дрожащие пальцы сгребли горсть земли из кучи рядом. Она бросила её, и звук – глухой, окончательный – тух-тух, резанул по сердцу. Дочь последовала, её лицо было мокрым не только от изморози.

Могильщики, видя, что церемониальная часть явно завершена, переглянулись и двинулись к гробу. Лязг лопат о камень, первый глухой стук земли о крышку гроба – звуки вернули всех к жестокой реальности ритуала. После того, как могильщики сделали свою работу, коллеги начали возложение венков: тяжёлые, с пожухлой хвоей, они ложились у края холмика, их ленты трепетали под ветром, надписи «От редакции», «От коллег» блестели золотом.

Друзья медлили, их венок – массивный, с алыми гвоздиками и чёрной лентой – лежал чуть в стороне. На ленте, вышитой серебром, красовался код «Г28СB#» – абсурдный, непонятный никому, кроме них. Камнев шагнул первым, его движения были чёткими, как на параде. Он поднял венок, пахнущий хвоей и сыростью, и аккуратно положил его с краю.

– От нас, – сказал он тихо, почти шёпотом, его голос дрогнул, когда он взглянул на ленту. Новиков, Беляев, Гришин, Белов и Федоренко последовали, их руки дрожали, укладывая венок уже на холмик, как прощание с чем-то большим, чем Витька. Васин, стоявший последним, коснулся ленты, его пальцы задержались на буквах «Г28СB#», и он едва заметно кивнул, как будто подтверждая старую клятву.

Не все заметили возвращение Степанова. Он шел напрямик через мокрую, жухлую траву, обходя группу, его ботинки хлюпали, оставляя грязные следы. В руках – не цветы, не венок. Большой, пышный фикус в дешевом зеленом пластиковом горшке, купленном, кажется, в ближайшем гипермаркете. Земля в нем – влажная, темная, пахнущая жизнью. Листья – сочные, упрямо-зеленые, дико контрастирующие с увядшими гвоздиками и пожухлой хвоей венков. Лицо Максима – сосредоточенное, почти суровое, как у человека, выполняющего миссию. Он не смотрел ни на кого. Шел прямо к могиле, его шаги были тяжёлыми, как ритм старого сердца.

В толпе – легкое замешательство. Коллеги переглянулись, их брови поползли вверх, кто-то шепнул: «Это что, серьёзно?» Вдова нахмурилась, её чёрный платок дрожал под ветром, её глаза, красные от слёз, выражали растерянность. Дочь Витьки удивленно приоткрыла рот, её взгляд метнулся от фикуса к Степанову. Могильщики перестали курить, один кашлянул, подавившись дымом, его лицо исказилось в насмешливой гримасе, другой хмыкнул:

– Ну, это новенькое.

Степанов подошел к углу, туда, где лежал их венок «От друзей по Г28СB#». Он поставил горшок с фикусом прямо в центр венка, зелёный куст возвышался над траурными цветами, как дерзкий вызов смерти. Домашний цветок на свежей могиле. Неуместный. Абсурдный. Его листья блестели под изморозью, как будто смеялись над серостью кладбища, а дешёвый пластиковый горшок, с облупившейся наклейкой «Скидка 20%», добавлял абсурда, как нелепая шутка, понятная только посвящённым.

Все смотрели на фикус, потом на Степанова, который отступил, вытирая грязную руку о брюки, оставляя серые разводы. Его лицо оставалось суровым, но в глазах мелькнула искра – упрямая, живая.

Беляев первым отреагировал. Его доброе лицо, до этого печальное и растерянное, вдруг озарилось понимающей, теплой улыбкой. Он негромко хмыкнул и кивнул Степанову.

– Макс, ты… – Он хохотнул, коротко, как треснувший аккорд. – Это ж в его стиле. Витька бы оценил. – Его голос был тёплым, и он хлопнул себя по бедру, будто аплодируя.

Белов поднял голову. Его огромные глаза, обычно пустые или полные тоски, вдруг блеснули – не слезами, а каким-то смутным, давно забытым светом. Уголки его губ дрогнули в попытке улыбнуться.

– Это… – начал он тихо, но голос сорвался. Он кашлянул, глядя на фикус. – Это правильно, – закончил он, и его пальцы замерли на рукаве, впервые за утро перестав теребить нитку.

Гришин фыркнул, но в этот раз не презрительно, а с каким-то странным, почти признательным недоумением:

– Ну ты даешь, Макс… – Он покачал головой, его губы растянулись в кривой улыбке. – Это ж… чистый цирк. Но… чёрт, в точку. – Он хмыкнул, его ботинки скрипнули, будто соглашаясь с абсурдом.

Федoренко подошел к Степанову. Не говоря ни слова, он тяжело, по-мужски хлопнул его по плечу. Хлопок прозвучал гулко в тишине, как удар по барабану. В его усталых глазах было понимание и благодарность.

– Молодец, – прохрипел он тихо, почти шёпотом. – Это… его. – Он сжал плечо Макса на секунду дольше, чем нужно, прежде чем отпустить.

Мишин сморщился, его лицо снова скривилось в гримасе недовольства.

– Это ж… бред какой-то, – пробормотал он, но его взгляд скользнул по лицам остальных – по улыбке Беляева, по блеску в глазах Белова, по сосредоточенному лицу Камнева. Он увидел что-то, что заставило его замолчать. – Ладно, – буркнул он, фыркнув беззлобно. – Оригинально, чёрт возьми. Но кто это потом поливать будет? – Его голос был ворчливым, но в нём мелькнула тень улыбки, как будто он признал шутку.

Камнев стоял неподвижно. Его перфекционистская натура должна была возмутиться этой нелепицей, нарушением порядка. Но он смотрел на ярко-зеленые листья фикуса на фоне черной земли и увядших цветов. Его лицо не дрогнуло, но тик под левым глазом вдруг прекратился. Он медленно, очень медленно кивнул Степанову. Один раз. Сухо, но с признанием.

– Хорошо, – сказал он тихо. В этом слове было: «Да. Именно так».

Новиков тихо рассмеялся. Коротко, сдавленно, но искренне. Звук был похож на треск старой пластинки. Он потряс головой, глядя на фикус:

– Это… гениально, Макс. – Его голос дрожал от смеха и облегчения. Он кашлянул, его пальцы перестали комкать платок, и он впервые посмотрел на могилу с лёгкой улыбкой.

Васин смотрел на фикус, потом перевел взгляд на Степанова. На его обычно сдержанном лице появилось выражение глубокого понимания и легкой грусти. Он поднял руку и слегка коснулся пальцами своего виска в странном, почти военном жесте приветствия или уважения в сторону Максима.

Неловкость между друзьями не исчезла, разобщенность не растворилась. Но среди чужих лиц и формальных слов, их на мгновение связал этот нелепый, живой, зеленый куст в пластиковом горшке, стоящий на венке с загадочным «Г28СB#». Каждый видел в этом фикусе что-то свое: символ дома, который они потеряли; символ упрямой жизни посреди смерти; символ Витьки-Фикуса, чье прозвище теперь обрело материальную форму на его же могиле, рядом с их тайным кодом, понятным только им. Фикус стоял, его листья дрожали под изморозью, как вызов серости кладбища.

Ветер снова завыл в кронах голых деревьев, гоняя по дорожкам мокрые листья и обрывки траурных лент. Дождь усилился, его капли барабанили по фикусу, но тот стоял непреклонно, зелёный и нелепый. Друзья стояли рядом, уже не такие чужие, как полчаса назад, но все еще разделенные годами, каждый погруженный в свою тишину.

Черные зонты родственников Мицкевича поплыли к микроавтобусу, сливаясь в одно мрачное пятно. Друзья детства остались у свежего холмика земли, над которым упрямо зеленел абсурдный фикус. Дождь, усиливаясь, стекал по его листьям, смывая пыль и кладбищенскую серость.

Первым очнулся Камнев. Резким движением, будто стряхивая оцепенение, он повернулся и твердыми шагами направился к своей Audi. Черный лак машины блестел под дождем, как слеза.

– Поехали, – бросил он через плечо, не оглядываясь. Слово упало тяжело и безапелляционно, отсекая пространство для обсуждения. Дверь Audi открылась и захлопнулась с глухим звуком.

Этот звук стал толчком. Как по невидимой команде, группа зашевелилась. Степанов, все еще с каменным лицом, но чуть расправив плечи после своего поступка с фикусом, коротко кивнул Федоренко и Белову в сторону ржавого «Пассата». Белов покорно потянулся следом. Федоренко задержался на секунду, его взгляд скользнул по зеленым листьям фикуса, потом по спине уходящего Степанова. Он сглотнул ком в горле и тяжело зашагал следом, руки глубоко в карманах промокшего пальто.

Беляев, стоявший чуть поодаль с Гришиным и Васиным, вздохнул, окинув взглядом оставшихся.

– Что ж, поехали, господа, – произнес он с попыткой теплоты, указывая на свой вместительный Ford Galaxy, в салоне которого виднелась детская смятая книжка-раскраска на заднем сиденье. Гришин, поправляя шарф, уже поспешил к машине, явно радуясь возможности оказаться в более презентабельном салоне. Васин последовал сдержанно.

Новиков и Мишин остались рядом. Игорь взглянул на Камнева, уже сидевшего за рулем Audi, двигатель которой заурчал тихим, ровным басом.

– Сань, подбросишь? – спросил Новиков, кивнув в сторону машины. – В микроавтобусе тесно.

Камнев, не поворачивая головы, коротко махнул рукой. Мишин фыркнул, глядя на безупречный кузов Audi.

– Роскошь, – процедил он без привычной язвительности, абсурд фикуса явно приглушил его пыл. – Хотя в этой пробке хоть на танке едь – все едино. – Он неохотно последовал за Новиковым на заднее сиденье Audi.

Двери захлопнулись. Кортеж – Audi, ржавый «Пассат», семейный «Гэлакси» и микроавтобус – медленно пополз по мокрой кладбищенской дороге, сливаясь с потоком машин на выезде.

В зеркале заднего вида Камнев видел, как ржавый «Пассат» Степанова плотно пристроился сзади, а «Гэлакси» Беляева занял место в соседнем ряду.

Резкий визг тормозов впереди заставил Камнева резко замедлиться. Audi плавно остановилась. Новиков, сидевший сзади у окна, оторвался от созерцания мокрых крыш и ржавых труб промзоны за бортом.

– Представляешь, Сань, – начал он, пытаясь разрядить гнетущую тишину, его голос звучал неестественно громко в маленьком пространстве. – На днях пришла посылка. Из Японии. Транзисторы для одного старенького усилителя, NEC, конца восьмидесятых. Редчайшая птица сейчас. Целый месяц таможня мытарствовала. – Он говорил о знакомом, безопасном, о хобби, которое было его якорем. – Боялся, что зацепят или вовсе потеряют.

Мишин, до этого мрачно смотревший на затылок Камнева, резко повернулся к Новикову. Его лицо снова омрачилось гримасой недовольства, как будто абсурдный мир снова вернулся в норму.

– Таможня! – фыркнул он с презрением. – Вот где истинный рассадник воровства! Эти… чинуши в погонах только и ждут, как бы поковыряться в чужих посылках да мзду потребовать. Твои кровные, Игорь, что ты платишь за их «услуги», тут же в их карманы осядут! А запчасти твои могут и разбитыми прийти, или вовсе пропасть. И попробуй потом взыщи! Система прогнила насквозь! – Его голос набирал громкость, ядовитость.

Новиков поморщился. Энтузиазм гас, как свеча на сквозняке.

– В этот раз… обошлось, – пробормотал он. Он не хотел вступать в спор, не здесь, не сейчас.

В этот момент телефон Камнева в подстаканнике зажужжал, настойчиво и громко. Экран засветился – звонок с работы. Камнев бросил на него быстрый взгляд. Его палец резко, почти агрессивно, ткнул в кнопку "Отклонить". Вибрация стихла. Новиков и Мишин переглянулись, но промолчали Пробка сдвинулась, Audi плавно тронулась вперед. За окном мелькнул борт «Пассата», в салоне которого были видны силуэты Белова и Федоренко.

Тот же визг тормозов, что заставил замереть Audi, прозвучал и здесь, заставив Степанова резко вдавить педаль. «Пассат» дернулся, старые тормоза скрипнули. Белов, прижавшийся к дверце, увидел в боковое окно профиль Новикова в заднем стекле медленно трогающейся Audi.

– Валера… Макс… – голос Белова сорвался, едва слышный над шумом. Он не смотрел на них, уставившись в спинку сиденья перед собой. – В музее… мне поручили. Готовить выставку. – Он сделал паузу, сглотнул снова. – Про девяностые. Архивные материалы… фотографии… вещи той поры. «Жизнь в 90-е». – Слова выходили с трудом, как будто он признавался в чем-то постыдном.

Федоренко, сидевший на пассажирском сиденье, медленно повернул голову. Его усталое лицо тронула горькая, кривая усмешка

– Выставка? – хрипло переспросил он. Он коротко, беззлобно хохотнул. – Мы сами, Кирюх, готовые экспонаты. Живые. Некоторые, – он ткнул большим пальцем себе в грудь, потом кивнул в сторону сосредоточенного Степанова, – особенно хорошо сохранились. Как будто… проспиртованные. Не сгниют. – Шутка висела в воздухе тяжело и невесело, пропитанная самоиронией и горечью. Он знал свои проблемы, знал историю Степанова. Они были ходячими реликвиями той эпохи, несущими ее клеймо.

Степанов не отреагировал на кивок. Он резко нажал на газ, когда пробка чуть двинулась, и «Пассат» дернулся вперед, чуть не чиркнув бампером по Audi. Федоренко схватился за ручку двери.

– Эй, осторожней, Макс! – буркнул он, но без злости, скорее с усталой озабоченностью. В боковом зеркале мелькнул «Гэлакси» Беляева, в котором Гришин что-то оживленно говорил, размахивая руками.

Атмосфера здесь была иной, но не менее напряженной. На заднем сиденье Гришин развалился с видом хозяина жизни, Васин сидел прямо, с невозмутимым достоинством, наблюдая за мокрыми улицами за окном. Он видел, как «Пассат» Степанова резко дернулся вперед рядом с ними.

– Просто невероятно, – завел Гришин, обращаясь к Васину, жестом очерчивая пространство, хотя явно имел в виду весь город за окном. – Как все изменилось с тех пор, как ты уехал, Илья. Москва просто преобразилась! Стала настоящим глобальным мегаполисом! – Он самодовольно поправил идеальный узел галстука. – Это, знаешь ли, идеально соответствует масштабам моей нынешней деятельности. Вот, к примеру, текущий проект – интеграция облачных решений для целой сети премиальных торговых центров. Бюджет, – он сделал многозначительную паузу, – просто астрономический. И вся техническая реализация, весь груз ответственности – на моих плечах. Это же… – он искал громкое слово, – …фундамент цифрового будущего!

Васин слушал вежливо, но без тени того интереса, на который рассчитывал Гришин. Его взгляд скользнул по промзонам, мелькавшим за окном, по серым панельным кварталам, мало изменившимся с его отъезда.

– Да, Москва изменилась, – согласился он спокойно. – И дороги получше стали. Хотя суета… та же. В Канаде, знаешь, ритм жизни… иной. Спокойнее. Моя фирма, – он произнес это ровно, без тени хвастовства, – занимается финансовым консалтингом для среднего бизнеса. Принципы другие. Упор на устойчивость, надежность, долгосрочные партнерские отношения. Меньше… шумной гонки. Больше сути. – Он чуть улыбнулся, его глаза на миг смягчились.

Гришин нахмурился. Его попытка впечатлить явно провалилась. Разговор о «сути» и «устойчивости» казался ему скучным, лишенным блеска. Он хотел было продолжить сыпать терминами и цифрами, но Беляев, ловивший обрывки разговора в зеркале заднего вида и видевший, как Федоренко в «Пассате» отвернулся к окну, мягко вмешался:

– А дети, Илья? Там, в Канаде? Подросли? – спросил он с искренним интересом, переключая разговор на человеческое, уводя от профессионального тщеславия Гришина.

Лицо Васина заметно потеплело, сдержанность сменилась отеческой нежностью.

– Трое, – ответил он, и в его голосе зазвучала теплая нота. – Старший, Антон, ему уже двадцать пять. Работает в моей фирме, пошел по стопам. Старается. – Гордость была очевидна. – И две дочки помладше, школьницы. Бегают, шумят… обычные счастливые дети. – Он умолк, глядя в окно, но уже не на серые дома, а куда-то вдаль, к своей заокеанской семье.