Эхо си-диеза (на аллеях дорог жизни)

Фунтик, не смеявшийся, а смотревший на Фикуса с искренним беспокойством, протиснулся вперед:

– Фикус, серьезно, выходи. Быстро. Ты же простудишься. Октябрь на дворе. Менингит, воспаление… – Он говорил четко, по-деловому, как будто давал инструкцию. – Иди сюда. Аккуратно.

Мопс стоял чуть позади всех, курил свою сигарету и смотрел на эту сцену с легкой, едва уловимой улыбкой. Его глаза блестели от смеха, но в них читалась и какая-то грусть, как будто он мысленно уже фотографировал этот момент для далекого будущего. Он молча кивнул в ответ на вопросительный взгляд Фунтика.

– Викинги бы так не опозорились, – буркнул Градусник, морщась. Он скрестил руки на груди, наблюдая за Глобусом, который наконец-то снял оба носка и стоял босой на холодной земле, нерешительно поглядывая на воду. – Дисциплина, говорил… Порядок. Пф.

Фикус, казалось, только сейчас начал осознавать масштаб своего погружения и всеобщего внимания. Он оглядел хохочущие, кричащие, суетящиеся лица. Его собственное выражение сменилось с растерянности на внезапное просветление, а потом – на такую же внезапную браваду. Он фыркнул, пнул ногой под водой, подняв фонтан брызг в сторону берега (Глобус вскрикнул и отпрыгнул), и с невероятным достоинством поднес бутылку "ром-колы"ко рту, сделав солидный глоток. Затем, не торопясь, он сунул руку в карман мокрого пальто и достал пачку сигарет и зажигалку. Сигарета была мокрой на кончике, но он сунул ее в рот. Зажигалкой чиркнул раз, другой, холодный ветер над затоном сбивал пламя.

– Б*я… – пробормотал он, но на третий раз огонек дрогнул и поймал табак. Фикус глубоко затянулся, стоя по колено в ледяной воде, выпустил струйку дыма, и только потом, с видом человека, выполнившего все необходимые церемониальные процедуры, начал медленно и величественно выкарабкиваться из затона. Вода с шумом хлюпала, стекая с его брюк и длинных пол пальто, оставляя за ним темный мокрый след. Белые носки и кроссовки отчаянно блестели. Он выбрался на берег, отряхнулся, как большая мокрая собака, разбрызгивая грязь вокруг (Глобус вскрикнул снова), и сделал вид, что так и было задумано.

– Ну что, – произнес он, снова затягиваясь, – так вот, про викингов… дисциплина… – но его голос потонул в новом взрыве смеха.

Сова подошел к нему вплотную, заглянул в лицо, держа все еще тлеющую "Яву"меж пальцев. Его капюшон слегка съехал, открыв мрачное, усталое лицо. Он выдохнул струйку дыма Фикусу почти в лицо.

– Вот до чего твой гамми-сок доводит, Фикус, – сказал он с ледяной, убийственной иронией. – Пей пиво. Как все нормальные люди.

Это стало точкой. Все снова рванули со смеху, даже Фунтик не удержался. Фикус только величественно поднял подбородок и сделал еще один глоток из своей злополучной бутылки. Сумасшедший карнавал продолжил движение по Аллее Дороги Жизни. Хаос звуков вернулся: Маха и Конь тут же возобновили спор про Ульриха и Портного, Савва уже заводил новую байку, на этот раз про свои половые приключения с девушками, про которых никто не слышал, Фикус, шлепая мокрыми ногами и оставляя за собой влажный след, с прежним пылом продолжал рассказ про викингов и их крутой порядок, будто никакого затона в его биографии не было. Они шли вперед, в сгущающиеся осенние сумерки, сплоченные этим абсурдом, этим смехом над мокрым другом, этим ощущением своей незыблемой, вечной дружбы. Огни Лимитника теперь мерцали впереди, холодный ветер гнал по аллее клубы пара от дыхания и сигаретного дыма, а запах мокрой одежды Фикуса смешивался с ароматом пива, табака и гниющих листьев. Они были здесь и сейчас. Королями своего мира. Пусть некоторые и с мокрыми ногами.

Глава 2

Дождь. Не вода, а серая пыль. Висела в воздухе, лезла под воротник, забивалась в легкие. Плюс пятнадцать – ложь календаря. В Марьино пахло мокрым асфальтом, тоской и пластиковыми цветами, доносившимися из открытой двери «Ритуала». Запах был липким, как дешёвый лак для волос, смешивался с сыростью асфальта и едким привкусом бензина от проезжающих маршруток. Где-то вдали гудел город, но здесь, у входа, время будто застыло, придавленное серым небом и тишиной чужого горя.

Камнев приехал первым. Черная Audi была инородным телом – стерильным, бездушным, слишком чистым для этого места. Её гладкий корпус блестел под дождём, как обложка глянцевого журнала, но в Марьино она казалась чужаком, застрявшим в мутной луже у обочины. Салон пах кожей и дорогим одеколоном, но Камнев не замечал – его пальцы нервно теребили ключ, выбивая тихий ритм, будто отсчитывая секунды до неизбежного. Сам он вышел, замер у ограды. Пальто без морщинки, поза – вызов хаосу. Смотрел не на агентство, а сквозь него. В пустоту, которая ждала внутри. Его лицо было маской, отполированной годами «любой ценой» и перфекционизма. Только тик под левым глазом выдавал напряжение, словно крохотный разряд тока, пробивающий его броню.

Грохот разорвал сырую тишину. Звук был резким, как хлопок пробитого мяча, эхом отразился от панельных стен. Степанов вывалился из своего рыжего «Пассата» – ржавого ведра на колесах. Дверь захлопнул с таким треском, будто хотел оторвать. Дверь скрипнула, словно жалуясь на годы, и Степанов, сутулясь, выбрался наружу, щурясь от мелкой мороси, что оседала на его небритом лице, как паутина. Потер ладонью щетину, зевнул так, что челюсть хрустнула. Взгляд уперся в серое небо.

– Дурацкая погода… – пробормотал он, больше себе, чем Камневу. Его голос, хриплый от недосыпа утонул в шорохе дождя. Он пнул носком ботинка мокрый гравий, будто хотел выместить злость на эту слишком тёплую весну, пахнущую не цветами, а ржавчиной и асфальтом. – Тепло. Не по сезону. К маю снегом накроет, блин.

Камнев медленно повернул голову. Кивнул. Один раз. Сухо.

– Аномалия. – Слово упало, как камень в лужу, без всплеска. Камнев смотрел на Степанова, но глаза были пустыми. Тик под глазом ускорился, выдавая, как внутри него что-то рвётся, но он держал маску.

Максим фыркнул, засунул руки глубоко в карманы потрепанной куртки. Куртка, выцветшая, с потёртой подкладкой, пахла машинным маслом и старыми воспоминаниями. Он переступил с ноги на ногу, и под ботинком хрустнул мелкий камешек, будто напоминая, что стоять на месте – не его судьба. Замер, будто прислушиваясь к гулу метро под ногами.

Со стороны метро, как призрак, выплыл Белов. Он шёл медленно, словно боялся спугнуть тишину, его шаги шуршали по мокрому тротуару. Лицо было бледным, почти прозрачным, будто годы высосали из него краски. Его старое пальто висело мешком, капюшон съехал на спину. Он остановился, поднял лицо к одинаковым панельным коробкам. Глаза – огромные, темные, как провалы. Пальцы одной руки яростно терли дыру на рукаве другой, раздирая нитки. Дыра росла с каждым движением, нитки цеплялись за пальцы, будто пытаясь удержать его в прошлом, где такие пальто были модными, а он ещё умел смеяться. Подошел, не глядя ни на кого. Прижался спиной к мокрой стене агентства. Сжался. Стал еще меньше. Камнев скользнул по нему взглядом – мимоходом. Степанов мотнул головой в его сторону, но Кирилл не отреагировал. Он смотрел куда-то в район своих стоп, где лужа отражала серое небо, как мутное зеркало.

Резкий визг тормозов. Звук резанул по ушам, как ржавый нож, и такси, жёлтое, с облупленной наклейкой, замерло у обочины, плюнув выхлопом в сырой воздух. Новиков вылезал, кряхтя, таща огромную картонную коробку. Из нее буйно лезли алые гвоздики, темно-бордовые розы и еловые лапы венка.

– Тяжелая… – простонал он, еле удерживая коробку. Его голос дрожал, не только от веса коробки, но и от чего-то тяжёлого внутри, что он тащил всю дорогу сюда. Гвоздики цеплялись за рукав, оставляя влажные следы, будто оплакивая того, для кого были куплены. – Помоги…

Степанов шагнул вперед, подхватил угол. Поставили коробку на мокрый асфальт. Запах хвои и смерти смешался с городской сыростью.

– Зачем столько? – глухо спросил Максим, глядя на цветы. Он смотрел на гвоздики, будто видел в них не цветы, а старые фотографии. Его пальцы дрогнули, сжались в кулак. – Витьке-то…

– От нас, – коротко отрезал Игорь, вытирая лоб. Голос сорвался. Он оглянулся. Игорь выпрямился, вытирая пот с лица рукавом, который пах старой кожей и табаком. Его глаза метались по улице, ища знакомые лица, но находили только серую пелену дождя. – Где остальные? Федоренко? Гришин?

– Валерка с микроавтобусом, – ровно, как диктофон, ответил Камнев. – Гришин… – взгляд на часы, – …опаздывает. Предсказуемо.

Камнев говорил ровно, но его пальцы сжали ключ так сильно, что металл впился в ладонь. Он смотрел на часы, будто отсчитывал не минуты, а годы, которые украли их всех друг у друга.

Тишина. Только дождь шуршал по картону коробки. Степанов сжал кулаки в карманах.

Еще одно такси. Гришин выскочил, как на сцену. Пальто – дорогое, шарф – небрежно элегантный, часы – блестящие. Улыбка – слишком белая, слишком широкая для этого утра.

– Коллеги, простите великодушно! – голос звенел фальшивой бодростью. – Форс-мажор! Утренний созвон с партнерами… глобальные проекты… дедлайны горят! Его глаза, быстрые, как ящерицы, скользнули по потрепанному «Пассату», по съежившемуся Белову, задержались на Audi. Оценивающе. Он поправил шарф, будто позируя для невидимой камеры, и продолжил: – Знаете, такие дела, такие масштабы… Цифровизация, автоматизация, всё на мне! – Его слова повисли в воздухе, как дым от его сигареты, которую он тут же достал. – Все здесь? Чудесно! Погодка-то какая! Весна! Хотя… – он заговорщицки понизил голос, – …к маю жди сюрпризов, да? Климат! – Никто не откликнулся. Камнев смотрел в никуда. Степанов уставился на лужу. Белов ковырял дыру на рукаве. Гришин достал пачку сигарет, выбил одну, закурил с показным наслаждением. Дым клубился сизыми облачками в сыром воздухе, пахнущем не свободой, а дешёвыми фильтрами и мокрым асфальтом.

Каршеринг. Федоренко вышел быстро, собранно. Лицо – усталое, но подтянутое. Глаза – тревожные.

—Микроавтобус подъезжает. Вдову, дочку Витьки, родителей везет. Коллег. – Голос низкий, деловитый, но под ним – дрожь. Он сглотнул, будто прогоняя ком в горле, и продолжил: – Слушайте. Микроавтобус один. Мест мало. Садимся по машинам. Саша? – кивок на Audi. – Макс? – на «Пассат». – Гена на своем «Гэлакси» едет. Гроб понесут… – он назвал незнакомые фамилии, – …поможем, если надо. И… на Перепечинском. Нюанс. Могильщикам… надо «благодарность» передать. Я решу. Цветы… – взгляд на коробку Новикова. – В багажнике микроавтобуса тесно. Кто возьмет в салон?

– У меня, – без интонации сказал Камнев, нажимая кнопку багажника. Безупречный отсек открылся. Новиков и Степанов молча переложили коробку. Гвоздики и розы хмуро качнули головами, будто прощаясь с тем, кто их уже не увидит.

– Зря, – раздалось сбоку. Мишин стоял, руки в карманах дешевой ветровки. Лицо кривилось в гримасе недовольства. – Деньги на ветер. Венок могильщики с могилы заберут и перепродадут. Надо было живых цветов. Или вдове деньги. – Его голос был резким, как скрип ржавой калитки, и в нём звенела старая обида на мир, который всегда был несправедлив.

– Рома, – голос Федоренко стал жестче. – Не сейчас. Решили. – Он отвернулся, глядя на дорогу, где уже показался микроавтобус, его фары тускло мигали в сером свете утра.

Мишин фыркнул, отвернулся, уставившись на грязную лужу, как на отражение всеобщей глупости.

Семейный минивэн припарковался рядом. Беляев вышел, кивнул всем. Его лицо, доброе, с морщинами от улыбок, казалось неуместно тёплым в этом холодном утре. Он поправил воротник куртки, пахнущей детским шампунем и бензином, и бросил взгляд на коробку с цветами, будто хотел сказать что-то, но передумал.

Тишину разрезал звук подъезжающего премиум-седана. Дверь открылась. Вышел человек. Дорогое пальто, но без вызова. Он замер, оглядывая собравшихся. Взгляд – растерянный, ищущий. Шагнул вперед.

Группа застыла. Незнакомец? Какой-то коллега Мицкевича? Неловкость сгустилась, как туман, липкий и холодный.

Камнев вдруг дернулся. Его каменное лицо треснуло. Он прищурился, вглядываясь, потом глаза расширились от чистого изумления.

– Иль… – выдохнул он, не веря. – Илья?.. Мопс?

Тишина стала абсолютной. Даже дождь замер. Степанов застыл с разжатыми кулаками. Белов медленно поднял голову, впервые за утро встретившись взглядом с кем-то. Гришин замер с сигаретой на полпути ко рту, дым застыл колечком. Федоренко перестал дышать. Новиков и Мишин уставились. Беляев, только что закрывший дверь минивэна, замер на месте.

Человек улыбнулся. Улыбка была теплой, но осторожной, с легкой грустинкой. Когда он заговорил, русский звучал правильно, но… чужим. Словно язык был немного ржавым, как старый магнитофон, который не включали десятилетиями.

– Привет, Саня. Да. Я.

Пауза. Тридцать лет легли между ними невидимым, но неодолимым барьером. Илья Васин по прозвищу Мопс открыл объятия. Не широко, не уверенно. Скорее неуклюже. Вопросительно.

– Можно?..

Камнев сделал шаг. Шаг через годы. Они обнялись. Крепко. Коротко. Это было больше ритуалом встречи, чем порывом. Похлопывание по спине. Отступление.

– Боже… Илюх, – голос Камнева дрогнул. Он отступил, разглядывая. – Совсем… Или нет. Не пойму. – Его пальцы всё ещё сжимали ключ, будто цепляясь за что-то осязаемое в этом потоке прошлого.

– Жизнь, – просто сказал Илья. Одно слово – Канада, годы, расстояние. Его взгляд пошел по остальным. – Макс?.. – Степанов шагнул, обнял его грубовато, коротко, похлопал по спине, будто боялся, что Илья растает. – Кирюш?.. – Белов съежился, потом позволил себя обнять на миг, как пугливый зверек, и тут же отпрянул, теребя рукав. – Вить?.. – Гришин бросился вперед, радостно хлопая по плечам: «Невероятно! Какая встреча!» – сигаретный дым окутал их, пахнущий дешёвыми фильтрами и фальшивой бравадой. – Валера?.. – Федоренко обнял крепко, по-мужски, сдержанно, но его глаза блеснули, как от внезапного света. – Гена?.. – Беляев широко улыбнулся, обнял искренне, по-братски: «Илюха! Да ты!» – Его голос был тёплым, как старый свитер, который всё ещё пахнет домом. – Рома?.. – Мишин подал руку для формального пожатия, лицо оставалось каменным, будто он отказывался верить в эту встречу.

Круг замкнулся. Они стояли. Молчание висело тяжелее дождя. Что сказать после тридцати лет? После смерти?

– Давно… – наконец пробормотал Новиков, смотря куда-то мимо Ильи. Его голос был тихим, как шорох старой плёнки, на которой записаны их голоса из прошлого.

– Очень, – кивнул Илья. Его взгляд блуждал по лицам, машинам, коробке с гвоздиками. – Вы… все здесь?

– Кроме Коня, – уточнил Камнев. – Собрались. – Слово «из-за Витьки» повисло в воздухе неназванным, как тень, которую никто не хотел трогать.

– Тепло… – вдруг сказал Степанов, глядя на серое небо. – Как в тот год… помнишь? Ранняя весна. – Его голос дрогнул.

Илья Васин чуть улыбнулся. Глаза стали далекими.

– Помню. – Ни тепла, ни грусти. Просто факт. Слово упало, как капля дождя, и растворилось в луже.

Резкий, радостный лай врезался в гнетущую тишину. Из-за угла выскочил мокрый черный пудель. Виляя хвостом, он обнюхал ботинки, потом, заинтригованный новичком, поднял морду и заливисто, требовательно залаял прямо на Илью. Тот отшатнулся, удивленно глядя на собаку. Пудель тявкал, будто вызывая на дуэль, его мокрая шерсть блестела, как старый винил, а глаза горели дерзким весельем.

Лай звенел в сыром воздухе. Последний абсурдный аккорд к воссоединению у дверей «Ритуала». Они стояли – восемь теней из прошлого, сбитые в кучу смертью девятого. А перед ними лаял черный пудель на призрака из Канады. Прошлое вернулось. Оно пахло чужими цветами, мокрой шерстью и невыносимой, душащей неловкостью.

***

Комната Фазера походила на свалку музыкальных амбиций, приправленную пивным духом и свежим дыханием раннего ноября 1992 года за дверью балкона. Запах – густой коктейль из прокисшего солода «Жигулевского», вчерашнего пота и ледяной сырости, вползающей с улицы, где первый снег стыдливо припорошил грязь. Главный алтарь этого храма звукозаписи – музыкальный центр «Яуза» – гордо сиял серебристым пластиком, словно космический корабль, приземлившийся среди руин. Рядом лежали его жертвы: пара акустических гитар, настроенных с точностью до «где-то рядом», и предмет гордости всей группы – бас. Вернее, акустическая гитара, на которую были героически натянуты три толстые басовые струны кооператива «Светлана». Они торчали, как нервные жилы, грозя лопнуть от одного неосторожного взгляда. Ударная установка представляла собой пластиковый чемодан бабушкиных размеров и пару картонных коробок непонятного изначального происхождения, собранных по ближайшим помойкам – одна уже порвана по швам, вторая трепетала в ожидании своей участи. Ещё несколько подобных коробок были свалены в углу в качестве резерва, на момент, когда картон окончательно не выдержит контактов с барабанными палочками.

В углу, свернувшись калачиком и мирно похрапывая, спал черный пудель Тимофей, единственный, кто не был вовлечен в лихорадку перед записью. Сова, Жук, Маха и Фазер стояли в центре комнаты, как генералы перед решающей битвой. Остальная часть их «армии» – Глобус, Фунтик, Савва и прочие – буравила стены на кухне и в соседней комнате, их присутствие выдавал гул голосов и звон бутылок.

Сова, бледный и вечно не выспавшийся, но сейчас пылавший вдохновением, взял гитару. Его пальцы, неловкие, но уверенные, зажали аккорд. Звук был похож на кошачий вой, но Сова не смутился. Он вскинул голову, изобразив трагическую маску бродячего барда:

– Короче, такая вот песня. Вчера сочинил. – Голос его звучал так, будто он объявлял о создании нового мира, а не о трех строчках, написанных под впечатлением от вокзальных бомжей. – «Ненужные люди». Про… ну, про жизнь. Давайте ее сейчас запишем. Пока вдохновение не кончилось.

Он бренчал, напевая мотив: «Кому нужны ненужные люди?.. На грязных вокзалах выпрашивать мелочь… Или сделать шаг к самому себе…» Пафос текста контрастировал с дребезжанием струн, но Сова пел искренне, с натужной серьезностью четырнадцатилетнего философа, впервые узревшего социальную язву мира.

Жук, худой и вечно ерзающий, схватил вторую гитару. Он ткнул пальцем в струны, издав звук, напоминающий падение кастрюли в мусорный бак. Хмыкнул:

– Согласен, я на второй гитаре, разберусь с аккордами. – Он ткнул еще раз, фальшиво, но решительно. – Пойдёт!

Маха, чье лицо обычно светилось идеями новых безумств, сейчас сияло от предвкушения хаоса. Он указал на гитарно-басовую мутацию:

– Ну, тогда я на басу! Сегодня три струны – моё! – Он громко захохотал, словно объявил о победе над мирозданием, и ткнул пальцем в толстую струну. Та ответила скрипучим стоном, похожим на жалобу умирающего тюленя. Маха заржал еще громче. – Слышь, звучит! Настоящий бас-гигант!

Фазер, чье прозвище происходило от вечного поиска «правильного состояния» и звездных фаззеров, оглядел поле боя. Гитары – заняты. Бас – тоже. Остались только «ударные». Он похлопал ладонью по крышке огромного чемодана. Звук был глухой и унылый, как удар по бронежилету, набитому ватой.

– Бери, Маха. А мне что, коробки лупить? – Он вздохнул с преувеличенной скорбью. – Ладно, побуду ударником, еще и за «Яузой» постою. Но вообще, – добавил он с внезапной серьезностью, – надо постоянного барабанщика искать. Это ж не шуточки.

Сова, игнорируя скепсис, попробовал сыграть последовательность аккордов. Звук был какофонический, но он пел уверенно: комната-то теплая, голос не дрожал. Жук настраивал свою гитару, издавая звуки, от которых у Тимофея во сне дернулась лапа. Наконец, он кивнул: «Пойдёт!» Маха выдал две басовые ноты – одна скрипнула, другая просто булькнула. Фазер расставил картонные коробки вокруг чемодана, как сапер мины, и для пробы ударил ногой по пластику. Бум. Звук был тусклый, безнадежный.

– Ну, нормально вроде, – заявил Фазер, стараясь влить в голос уверенность. – Не хуже, чем у Гражданки! Чего нам еще?

В этот момент дверь распахнулась с такой силой, что картонная коробка-том том едва не свалилась. В проеме стоял Мопс, лицо расплылось в довольной ухмылке. В одной руке – бутылка пива, в другой – пачка сигарет Magna, в те времена – почти что знак принадлежности к богеме для начинающих курильщиков. Весь его вид кричал: «Я пришел веселиться!».

– Мопс! Ты чё? – завопили хором Сова, Жук и Маха. – Мы ж сейчас записывать будем! Иди отсюда!

Мопс, не обращая внимания на хор протестующих, шагнул в комнату, деловито оглядывая «студию». Он ткнул большим пальцем в сторону балкона:

– Не ссать в компот. Там повар ноги моет. Я покурю только. Всё, чисто по делу. – И не обратив внимания на хор протестующих и деловито прихватив пачку, шагнул на открытый балкон. Минуту назад в комнате было тепло, почти душно от пивного дыхания и возбуждения. Теперь же ноябрьский воздух, влажный и колючий (+2 градуса – настоящий праздник для первого снежка, который тут же растаял в грязи на перилах), обжег ему легкие. Он аж поперхнулся, выпуская струйку дыма, которая тут же смешалась с паром от дыхания. За спиной раздался резкий звук щеколды. Мопс обернулся. Фазер, с лицом полководца, жертвующего пешкой ради победы, только что запер балконную дверь на стальной шпингалет изнутри.

– Не мешай записываться, герой! – прокричал Фазер сквозь стекло, уже отворачиваясь. Его голос звучал приглушенно, но смысл был ясен: ты теперь – часть декораций, как спящий пудель.

В комнате началась священная церемония. Сова, как главный жрец, с важным видом расставлял микрофны «Яузы» – три штуки черных, мохнатых, на тонких ножках. Один он водрузил перед собой – для вокала судьбы. Второй сунул поближе к коробкам Фазера – ловить шедевральный стук картона и пластика. Третий поставил между Жуком и Махой, которые уже занимали боевые позиции: Жук с гитарой наперевес, Маха – обнимая общую бас-гитару-мутанта, как пулемет. Фазер, исполняя роль и ударника, и звукооператора, с торжественной серьезностью нажал на большую красную кнопку «Зпись» на «Яузе». Магнитофонная кассета внутри дрогнула и начала неспешно крутиться, пленка – как артерия времени – поплыла мимо головки. Фазер бросился к своим «ударным», схватил барабанные палочки (похожие на обглоданные веточки) и уселся на корточки перед чемоданом, готовый в любой момент нанести удар во имя искусства.

Тишины не было. Был гул. Гул ожидания, пива, и легкого фона с кухни. Сова кивнул, глубоко вдохнул, закатив глаза для трагизма, и ударил по струнам.

– Кому нужны ненужные люди? – его голос, чуть хрипловатый, но удивительно уверенный для четырнадцати лет, заполнил комнату. Он пел громко, стараясь вложить в слова всю боль мира, который они, сидя в тепле, лишь смутно угадывали за окнами в образе промозглых фигур на вокзалах. – На грязных вокзалах выпрашивать мелочь…

Жук подхватил мотив на своей гитаре. Он играл линию Совы, но с легким, почти профессиональным отставанием и парой фальшивых нот, как будто гитара слегка пьяна. Но в целом – повторял. Маха, склонившись над басом, методично дергал толстые струны. Звук был глухой, булькающий, как вода, уходящая в засор, но ритм держал железно – раз, два, раз, два. Фазер в такт бил палочкой по крышке чемодана – Бум… Бум…– звук был похож на удары поленом по пустой бочке из-под соленых огурцов. Иногда он шлепал по ближайшей картонной коробке – Шлеп!– что добавляло перкуссии сомнительного качества.

Песня плыла медленно, с переборами. Сова, зажмурившись, вкладывал душу: «….или сделать шаг к самому себе…» Он уже видел в воображении эпический финал – «забой», быстрый и яростный, как в «Гражданке», о котором он предупредил жестом. Но пока – тягучий трагизм.

А за стеклом балконной двери разворачивалась своя драма. Мопс выкурил сигарету до фильтра, а тепла как не было, так и нет. Холод пробирался сквозь тонкую рубашку, щипал уши. Он потер руки, спрятал их в карманы. Потом постучал костяшками пальцев по стеклу – тук-тук-тук. Скромно. Вежливо. Мол, парни, ну чего? Я же просто покурить вышел.

В комнате его никто не заметил. Сова пел про ненужных людей, Жук фальшивил с видом виртуоза, Маха булькал басом, Фазер лупил по чемодану с сосредоточенностью сапера. Все были погружены в процесс создания вечности на магнитную ленту.

Мопс постучал сильнее – ТУК-ТУК-ТУК!Уже с ноткой нетерпения. Его дыхание запотело на холодном стекле. Он прилип к нему носом, как пингвин, забытый на льдине, и заглянул внутрь. Его лицо, искаженное холодом и непониманием, было похоже на кричащую маску. Он увидел только спины товарищей, сгорбленные над инструментами, и Фазера, замершего в ритуальном ударе по картонной коробке.

Терпение Мопса лопнуло. Он отпрянул от стекла и заорал, стараясь перекричать музыку и стекло:

– Холодно, б**ть! Выпустите!

Его крик, приглушенный, но отчаянный, долетел до комнаты как далекий, невнятный вой. Сова на мгновение дрогнул на словосочетании «запах мочи», которое было срифмовано со станцией московского метрополитена, заснувшей в ночи, но продолжил. Жук даже не шелохнулся. Фазер усерднее забил по чемодану. Маха, уловив что-то краем глаза, едва сдержал ухмылку, но басовая линия не сбилась.