Тёмные воды. Зимний апокалипсис

Сначала мы не поняли, что это такое, и откуда может быть жидкость при температуре явно за минус сто по Цельсию. Но когда Генка это озвучил, вот именно так — откуда жидкость при минус сотне с лишним — меня осенило. Мой взгляд упал на магнитик, который крутила в руке Зойка. Несмотря на Зойкины протесты, я быстро вынул внутреннее стекло из рамы, взял у неё из рук магнит и приложил его к ледяному внешнему стеклу. Капли в радиусе трёх-пяти сантиметров стали стекаться к магниту. Я двинул магнит вправо-влево, капли двигались вместе с ним.

Я сунул магнит обратно в руки обалдевшей Зойке и быстро вернул внутреннее стекло на место.

— Интересно девки пляшут… — пробормотал я.

— Стас, что это было? — спросила Зойка.

— Это жидкий кислород, Зоя, — ответил я. — И закипает онпри минус ста восьмидесяти трёх градусах.

— Это что же? У нас за окном минус сто восемьдесят три?!

— Нет, Зоюшка, если бы было минус сто восемьдесят три, он бы испарялся намного медленнее. Это значит, что такая температура воздуха где-нибудь на высоте трёх-пяти километров. Там кислород сжижается и начинает падать вниз, навроде дождя. Здесь у нас потеплее, поэтому он закипает и испаряется. Частично он испаряется по пути сюда, до нас долетают небольшие остатки.

Сообщили новость Генке с Томой. Генка тут же заявил, что раз такая оказия, нужно собирать этот кислород и заносить в дом, чтобы легче дышалось. Я удивился, каким практичным был его ум — в то время как все мы ужасались от температуры за окном, Генка соображал как использовать то, что падало с неба.

По моим прикидкам, расстояние до Солнца в эту пору уже превысило пятьсот миллионов километров, и мы находились примерно посередине между орбитами Марса и Юпитера. Космический холод наступал, Солнце грело всё слабее, а «печь», которая обогревала нас в прошлом году, похоже, выключилась.

В том, что «печь» была, мы не сомневались, потому что только её существованием можно было объяснить неожиданное потепление с мая по декабрь. Вопрос состоял в том, что это за печь такая, почему она выключилась и как её включить обратно. При этакой температуре «за бортом» мы долго продержаться не сможем, а если учесть ещё и то, что она наверняка продолжит понижаться… словом, наше будущее обретало черты совершенной безнадёги.

В наших домах температура снизилась до двенадцати-пятнадцати градусов, и протопить их у нас не получалось. Мы закупорили все щели, почти полностью перестали проветривать и кое-как спасались кислородом с улицы. По дому мы ходили в свитерах, а то и в куртках, ложась спать, не раздевались. К счастью, мы всё ещё могли пользоваться Егорычевой баней. Маленькую парилку нам удавалось прогреть градусов до тридцати пяти-сорока. Однако жить там мы не могли, поэтому бо́льшую часть времени попросту мёрзли. Мы с Зоей очень боялись заморозить Асю, которой уже было девять месяцев, и она постоянно была укутанав сорок одёжек.

Тем временем нашему Немо, который, казалось, поправился, снова стало хуже. То ли девчонки из-за нехватки опыта не долечили его пневмонию, то ли обострились другие болячки, но он снова слёг и метался в лихорадке. При этом у него начался бред. Он постоянно что-то бормотал, вскакивал, сидел на постели, глядя в пустоту, и снова падал на подушки. Немо постоянно сбрасывал одеяло, а при нашем холоде это было недопустимо. Катя с Полиной по очереди дежурили возле него.

Однажды Полина прибежала ко мне:

— Он требует тебя.

— Кто требует?

— Немо. Он лежит и бесконечно твердит: «Тас, Тас, Тас», и рукой показывает в вашу сторону. Я сначала думала, что это продолжение бреда, но, кажется, ему нужен ты.

Я отложил в сторону книгу по энергетике и пошёл с Полиной.

Немо лежал на постели. Губы его запеклись, глаза впали, он весь осунулся. Кожа лица посерела, под глазами были мешки. Казалось, он постарел лет на двадцать. Увидев меня, Немо поднял руку в знак приветствия и снова бессильно уронил её на одеяло. Это был первый случай на моей памяти, когда он явным образом отреагировал на присутствие другого человека.

Я сел на стул рядом. Немо попытался привстать, но сил на это ему не хватило.

— Мне кажется, у него начались приступы головокружения, — сказала Полина. — Он очень беспокойно себя ведёт в некоторые моменты, пытается сесть, вертится, закрывает глаза…

— Вы меня звали? — спросил я.

Немо коснулся меня правой рукой, а левой показал под кровать. Я наклонился, под кроватью лежала его котомка. Я поднял её и передал Немо. Он развязал стягивающую её верёвку, порылся внутри и достал две пробирки. Одну из них я узнал — это её он уронил, когда появился у нас полгода назад. Немо протянул их мне.

— Что это? — спросил я, не притрагиваясь к пробиркам.

Немо привстал на постели, опираясь на левую руку, а правой продолжал протягивать мне пробирки.

— Вырай, вырай, ирий. Отепла.

— Ты его понимаешь? — повернулся я к Полине.

Та отрицательно мотнула головой.

— Укроп, укроп, — продолжал Немо. — Ввергнути в лёд.

— Это какой-то язык, — понял я. — Может, болгарский?

— Да, похоже, — согласилась Полина. — Ввергнути — значит, положить внутрь. Он предлагает это куда-то положить.

— Да куда как раз понятно — в лёд. Непонятно, зачем.

— В лёд, в лёд, — закивал головой Немо. — Ввергнути в лёд.

— Лёд, что ли принести? — не понял я.

— В дале ввергнути, — замахал рукой Немо. — Аможе гра пали.

— Где-то далеко, что ли, говорит… — сказала Полина.

Я задумался. Не похоже было, чтобы он бредил. Язык мне был непонятен, но Немоявно пытался что-то объяснить.

— Се живот, — сказал Немо, протягивая мне пробирки. — Бри, ввергнути в лёд аможе гра пали.

Язык, похоже, был старославянский. Я попробовал вникнуть.

— Не жалеть живота своего — это что? Не жалеть жизни, так? — Я посмотрел на Полину. — Значит, он говорит, «Это жизнь». И куда-то эту жизнь надо бросить, в какой-то лёд.

— Маринка шесть языков знает, — сказала Полина. — Может, позвать?

— Да может и позвать… — пробормотал я, но тут силы у Немо кончились, он тяжело опустился на подушку и уставился в потолок. Я взял из его руки обе пробирки. В них была какая-то паста: в одной зелёного цвета, во второй красного.

— Что это такое, как думаешь, Полина?

Та пожала плечами.

— В медучилище нам показывали бактериальные культуры, было похоже. Только не такие густые.

— Думаешь, в них бактерии?

— Просто предполагаю…

— Нужно осмотреть его котомку, может быть, что-то наведёт на мысль… — рассуждал я вслух. — Ты запомнила, что он сказал?

— Ну… так, — замялась Полина.

— Запиши то, что запомнила, попробуем разобраться.

Я полез в котомку Немо. Там была сложена ветхая одежда. На дне валялась круглая пластина на нитке, которую он частенько крутил в руках. Раньше она, вроде бы, слегка подсвечивалась, пришло мне в голову.

— Как ты думаешь, что это? — показал я пуговицу Полине.

— Не знаю, на пуговицу похоже.

— А зачем ему пуговица, если на его одежде таких нет. Вообще она какая-то странная. Больно тяжёлая для пуговицы, глянь… — я подбросил её в руке и передал Полине.

— Да, массивная, — согласилась со мной Полина.

— Ладно, тут больше ничего интересного нет, — сказал я. — Немо отключился, пойду с Генкой посоветуюсь.

Генку мой разговор с Немо заинтересовал.

— Немой заговорил? — пошутил он и взял у меня из рук обе пробирки. — Значит, думаешь, тут какие-то бактерии?

— Других идей нет. Он сказал «Это жизнь, брось это в лёд». Больше я ничего не понял.

— А это-то ты как понял? На каком языке он говорил?

— Вроде, на старославянском.

Генка посмотрел на меня.

— Ты знаешь, как я с Томкой познакомился? В парке сидела на скамейке и читала Библию на старославянском. Сможешь повторить, что он ещё говорил?

— Полина записала.

— Пошли.

Мы взяли у Полины листок, на котором она корявым докторским почерком написала несколько слов.

Тамара долго вглядывалась в лист, разбирая Полинины каракули.

— Если это старославянский, то тут написано «Это жизнь, брось это в лёд, где гора упала.

— Где гора упала… — задумался Генка — Где же у нас гора упала?

— Так астероид же! — осенило меня. — Гора упала, да.

Генка посмотрел на меня.

— И где это? А главное — зачем туда бросать эту пасту?

У меня ответа не было.

— Вот ещё какая-то пуговица у него в котомке лежала, он с ней не расставался.

Генка взял у меня пуговицу, покрутил в руках.

— На пуговицу не особенно похожа. Тяжёлая… что это за материал?

— По текстуре —камень.

— Или какой-то углепластик? Слушай, а почему он по-старославянски говорит, ты как думаешь?

— Ну как вариант, это не старославянский, а какой-то из вообще славянских, болгарский, например.

— Окей, пусть болгарский, только это мало что объясняет. Как он к нам сюда попал из Болгарии?

— Да если бы и не из Болгарии, Ген. Если бы даже из соседнего села. Всё равно непонятно, откуда он взялся, как сюда пришёл. Но вот взялся же, просто возник откуда-то у наших дверей, и всё.

И тут я вспомнил ещё кое-что:

— Он ещё про какое-то огородное растение говорил… лук, петрушка, базилик — что-то такое.

Генка пожал плечами.

— Может, есть просил?

После ужина мы снова стали разглядывать «пуговицу». Зойка выгнала нас из комнаты, чтобы мы не мешали спать Аське, и мы ушли в Генкину. Там мы втроём с Томкой взялись изучать непонятный артефакт. Несмотря на дискообразную форму и отверстия в середине, нам было уже очевидно, что это не пуговица. Однако предназначение его было непонятно. Мы его крутили и так, и сяк, искали отсутствующие швы, пытались вскрыть ножом, но всё зря — артефакт был монолитным, твёрдым и негнущимся. Мы не смогли его даже поцарапать, не то, что открыть.

На предмете не было ни кнопок, ни рычажков, вообще ничего, чем можно было бы привести его в действие. Мы собрались было расспросить Немо с авантюрным намерением использовать Томку как переводчика, но Катерина, которая сегодня дежурила возле больного, заявила, что он уснул и будить его она не позволит. В конце концов, мы отчаялись угадать, для чего эта штуковина нужна и, отложив её в сторону, сменили тему.

Бесплодно мы обсуждали разные способы отапливать дома. Генка жалел, что в самом начале мы не заняли группу домов с русскими печами. Русская печь хорошо грела, а продукты горения уходили в трубу. Из наших шести домов такая печь была только в одном — у Валеевых-Сабировых, и у них в доме было сравнительно тепло, около шестнадцати градусов. У остальных температура уже подползала к десяти. В каждом доме мы использовали по две дровяные печи и три электрообогревателя на всех. Но дровяные печи стали работать хуже: дрова горели неохотно и уже не разгорались тем ярким пламенем, которое давало много тепла.

Какие бы альтернативные способы отопления не приходили нам в голову, все они сводились к расходу кислорода. Мы с ужасом ждали, что вот-вот замёрзнет и отключится генератор, после чего мы останемся и без света, и без тепла, даваемого электрообогревателями. Это означало бы для нас жизнь в полутьме на вечном морозе и, в конце концов, смерть.

— Зря тогда землянки не выкопали… — сказал Генка, вспомнив наш первый разговор. — Ведь обсуждали. Понадеялись на лучшее, а надо было…

Тут Томка взяла лист, написанный днём Полиной, и сказала:

— Постойте, тут ещё что-то написано, я днём в Полининых каракулях не разобрала. «Укроп, укроп». Он так говорил? — Томка посмотрела на меня.

— Думаешь я всё запомнил? Вроде, говорил, но это не точно, — ответил я. — Хотя да, о чём-то огородном речь шла.

— Дело в том, — сказала Томка, — что «укроп» по-старославянски — это не огородное растение. Это означает «тепло». И вот тут «ирий» — это «рай». То есть, обобщая: похоже, наш Немо говорит, что если вылить содержимое этих пробирок на лёд в месте падения астероида, то наступит тепло и рай.

Мы с Генкой посмотрели на неё.

И тут раздался стук в дверь.

Часть I. Глава восьмая. Богоборец

— Актеон, ты куда на ночь глядя? — спросила Автоноя, увидев сына собранным для вечерней прогулки.

— Так на охоту, — отвечал Актеон. — Ты что же, забыла? Мы с Пенфеем, Клеоном и Тевкром идём на охоту.

— Но это же завтра, сын. А сейчас-то тебя куда несёт?

— Мама, ну ты же понимаешь, что удача на охоте зависит от настроения. А чем можно улучшить настроение, если не ночью, проведённой с красавицей?

— Актеон, главное перед охотой — хорошо отдохнуть ночью…

— А я о чём? Я и иду отдыхать.

Автоноя недовольно покачала головой.

— Твой отец никогда не приходил ко мне ночью перед охотой.

— Это потому, мама, что он приходил к другим женщинам, уж извини…

Автоноя вспыхнула.

— Как ты можешь, сын? Как ты можешь говорить такое о своём отце?

— Ну что ты, мама, — сказал Актеон, подходя кней и обнимая её за плечи. — Ты же помнишь Эвридику? Ну ту, чей супруг… как его… ну тот певец с сахарным голоском.

— Орфей, — подсказала Автоноя, освобождаясь от сыновних объятий.

— Дааа, Орфей, — подтвердил Актеон. — Так вот, она умерла, ты наверное, слышала, а Орфей ходил за ней в царство Посейдона, да безуспешно.

— Какое отношение… — начала было Автоноя, но Актеон перебил её:

— Да самое прямое, мама. Её укусила змея, когда Орфея рядом не было. А рядом был кто? Как ты думаешь? Вижу-вижу-вижу, что ты обо всём догадалась, — и он фамильярно щёлкнул мать по носу. — Всё верно, мама, с ней был мой папа Аристей. Она от него и убегала — уж не знаю, заигрывая ли или по-настоящему… впрочем, все женщины одинаковы. Так вот, убегая от нашего папочки, она наступила на змею, и та укусила её.

Чёрная тень легла на лицо Автонои.

— Да об этом все знают, мама, — улыбаясь, продолжил Актеон. — Ну, то есть похоже, все, кроме тебя, — поправился он.

— Убирайся, паршивец, — сказала коротко Автоноя и, развернувшись, ушла прочь.

Часть II. Пролог

Я открыл глаза… в кромешной тьме подземельяне было видно ни зги. Привычным движением протянул руку вправо и взял с тумбочки стакан. Тёплая водане могла охладить перегревшийся организм, но пополнять потерюжидкости несколько раз за ночь было необходимо. Напившись, я сел на постели, достал из-под кровати банку и снова налил полный стакан. После этого я потормошил Люсю и, когда она привстала на кровати, сунул стакан ей в руку. Было слышно как она жадно, огромными глотками, пила воду, затем устало махнула рукой с пустым стаканом в мою сторону, и я это почувствовал — возле лица заколыхался воздух.

— Люся, ещё налить? — шёпотом, чтобы не разбудить Ваньку, спросил я.

— Бу-у, — выдохнула Люся, залпом проглотила второй стакан, снова упала на постель и моментально вырубилась.

Помор потёрся о ногу и замурлыкал. Я плеснул ему воды в блюдце, взял большую бутыль и стал карабкаться с ней вверх по приставной лестнице. Крышка была тяжёлой и лежала плотно: каждый раз мне казалось, что, поднимая её, я выдёргиваю невидимые гвозди. Но обливаться в и без того душной землянке было нельзя. Воздух был тяжёлый и затхлый. Я приподнял крышку, и на меня сразу пахнуло горячим наружным воздухом.

Внизу было около тридцати пяти градусов, в доме пометаллическим навесом — уже под пятьдесят. Вне дома — близко к шестидесяти, а за навес мы не выходили — в ясные дни громадное Солнце жгло так, что за пару минут обгорала кожа. Впрочем, ночью там дышалось легче, чем под навесом. Поэтому я, вылив на себя воду из бутылки, и наполнив её из колодца, прошёл вперёд. В колодце вода была слишком тёплой, почти горячей, в погребе мы её охлаждали до приемлемой температуры.

Снаружи шумел дождь. Днём мы во время дождей выставляли бочки для сбора воды, а после дождя затаскивали их обратно. Вода набиралась горячая и чистая. Ночью же дождь был прохладнее тела, и я с удовольствием выскочил под ливень. Перед самой границей с навесом воздух снова обдал меня горячей струёй, но как только я вышел под дождь, тело моментально охладилось. Я стоял под ливнем и наслаждался стекавшими с меня струями прохладной воды. Небо мерцало сполохами далёких зарниц, иногда раздавались едва слышные раскаты грома — вдали шла гроза. Горячий ветер моментально сушил мокрое тело, на коже выступали капли пота и тут же смывались дождём.

В свете Луны промелькнула неподалёку фигура — то ли зверя, то ли кого-то из нелюди. Пора было возвращаться.

Постояв несколько минут под ливнем, я повернулся и пошёл в дом. Пока спускался в подвал, пот снова покрыл всё тело, и внизу я обтёрся влажной простынёй.

Я зажёг свечу, стоявшую в стакане под потолком и оглядел наше жилище. Люська, едва прикрытая простынёй, спала нагая, раскинувшись на постели. У стены на самодельной перине тоже голышом спал четырёхлетний Ванька. Помор настороженно водил ушами, всматриваясь в угол за Ванькиными ногами. Я решил разбудить сначала Люсю, чтобы она могла ополоснуться голышом. Дети у нас и так ходили постоянно раздетыми, разве что в трусиках, так что Ванька мог и подождать.

Я потряс Люську за плечо. Она улыбнулась с закрытыми глазами и, не разобрав моих намерений, пробормотала:

— Ну тебя, Игорь… потом, — и снова уснула.

Я потолкал её ещё. Она повернулась и открыла глаза:

— Ну чего тебе?

— Люся, дождь, — ответил я. — Пойдём охлонём малость.

Дожди шли у нас часто, но, в основном днём — горячие. Может быть, и по ночамшли, но мы в это время обычно спали. И у нас была договорённость будить всю колонию в случае ночного дождя. Мы даже пыталисьперейти на ночной образ жизни, но естественные биоритмы постоянно возвращали нашу жизнь к старому, привычному, хотя и мучительному укладу.

Услышав про дождь, Люся села на постели, затем встала и потянулась всем телом. Я снова невольно залюбовался ею. За те годы, что мы были знакомы, она стала только красивее, её цветению не помешали даже роды.

Мы выбрались на улицу и выбежали под дождь. Пока я будил Люсю, гроза дошла до нас, теперь вода падала с неба сплошными потоками, гремел гром и во вспышках молний мы с Люсей видели друг друга. В порыве страсти мы прижались было друг к другу, и тут раздался ехидный голос Стаса:

— Купаемся, значит?

Люська засмущалась и кинулась в дом. Я укоризненно посмотрел на Стаса:

— Не мог минут через пятнадцать разоблачить?

— Да я случайно, — повинился тот. — Услышал раскаты грома, вылез наверх из нашего склепа, а тут вы… Это я от неожиданности.

— Ну ладно, — сказал я. — Ты давай купайся, а я пойду остальных будить.

Через полчаса все наши, выбравшисьиз своих землянок иприкрывшись кто чем, — простынями, халатами, а то и вовсе не прикрываясь, бегали под дождём, хохоча и толкаясь. Во вспышках молний наше общество казалось похожим на племя дикарей, устроивших ритуальную пляску в связи с удачной охотой.

Мы со Стасом стояли под дождём рядом друг с другом и думали, наверное, об одном и том же: жара вот-вот должна пойти на спад, а значит, скоро мы снова оденемся и начнём готовиться к новому похолоданию, как мы надеялись, не такому страшному как в первую зиму. Мысли о зиме вернули Стаса к воспоминаниям о тех, кто ту зиму не пережил, и тень мелькнула на его лице…

В этот момент тёмные воды выпустили меня из своих объятий, и я проснулся.

Часть II. Глава первая

О планетарной катастрофе я узнал, выйдя из ванной и усевшись читать новости. Чтение новостей для меня — ритуал. Я варю себе кофе или открываю пиво и поглощаю новости с наслаждением, попутно строя прогнозы о их влиянии на мою жизнь.

Прочитав даже самые неблагоприятные новости, я никогда не паникую. Очень часто написанное является следствием воображения или слабого мозгового кровообращения коллег моего друга Стаса, впрочем, частенько и его самого тоже. В самом распространённом варианте весь «ужас-ужас-ужас» дезавуируется уже на следующий день, иногда через день.

Однако на сей раз я сразу понял, что это не журналистские бредни. Все информагентства трубили одну и ту же сколь безумную, столь и страшнуювесть: Земля сошла с орбиты, мы все умрём. Как только до меня дошла суть, я сразу понял, что завтра будет поздно: из города будетне выбраться.

Родители уже лет пять жили на Кубани, женой я не обзавёлся, детьми, насколько мне было известно, тоже. Весь мой московский мир заключался в работе и в Стасе с Иванычем. Со Стасом мы вместе росли, с Иванычем служили — я срочную, а он был моим командиром. Года через три после службы я встретил его. Иваныч искал работу: после очередной командировки и ранения он был комиссован. Мне удалось пристроить его в нашу фирму