Тёмные воды. Зимний апокалипсис

Егорыч снова замолчал, взял тряпку и начал сосредоточенно протирать руки.

— Не томи, Степан Егорыч, — попросила Томка. — Рассказывай, что там дальше.

Егорыч посмотрел на неё, и отбросил тряпку.

— Схватили Селгу и посадили в яму. Колдун приходил каждый день и бил его, и хлестал собственным Селгиным кнутом, да так, что вся одежда на нём изорвалась и кожа повисла лоскутами. Селга почти постоянно был без сознания. В конце концов, колдун потребовал от Селги, чтобы он сам восстановил капище: вырезал заново идолов, вкопал их на прежние места, установил жертвенники и всякое прочее. Но Селга наотрез отказался, заявив, что никогда больше не станет поклоняться ложным богам.

И тогда мокшане на том самом месте, где было уничтоженное капище, установили своего главного бога и принесли Селгу ему в жертву. Смерть его была медленной и мучительной — колдун сначала вырвал ему оба глаза, затем отрезал уши, нос, топором, который Селга выменял у христиан на свои фигурки, стал отрубать ему пальцы на руках, на ногах, затем ноги по колено, руки по локоть…

— Фу… — сказала Зойка. — Не надо, Егорыч.

— Долго и ужасно убивал колдун Селгу-христианина. Единоплеменники смотрели на его смерть, а колдун объяснял, что сорок враждебных духов вселились в Селгу и чтобы они не перебрались в кого-нибудь ещё, нужно каждого духа разрубить пополам, для-ради. Когда от Селги остались только изрубленное туловище и лужа вытекшей из него крови, мокшане разошлись по домам. А утром пришедшие на место его смерти, чтобы убрать останки и начать восстанавливать капище, обнаружили, что тело исчезло, а на месте мученической смерти Селги бьёт, вишь, родник. И каких бы идолов потом на этом месте не ставили, все они падали из-за воды, которая их подмывала. Так Селга и не дал восстановить здесь языческих идолов.

С тех пор и струится здесь вода. Бабка моя говорила, что это очищенная кровь мученика Селги и обладает она целебными свойствами. Меня в детстве бабка этой водицей лечила.

— И как? Помогала? — спросил я.

Егорыч пожал плечами.

— Да кто его знает… поправлялся. У нас ведь в Полянах никогда даже фельшара своего не было. В крайнем случае, в Гавриловку ездили да в район.

Он помолчал с минуту и продолжил:

— Селгу, вроде бы, даже в святые собирались записать, да как-то забылось. Ну а место огородили, и получился святой источник. Люди-то туда в своё время иконок натаскали, там прямо заговорённое место у нас. Раньше и туристы, вишь, наезжали с баклажками, набирали водус собой.

Егорыч замолчал и повернулся ко мне:

— Вот в этот источник ты и упал. Да, он никогда не перемерзал даже в самые суровые зимы. Странным свойством обладает: зимой вода в нём тёплая, а летом — ледяная. Вот так-то…

С этими словами Егорыч обратился к Томке с Людой:

— Ну без меня заканчивайте, девочки, у меня что-то кости разнылись, пойду полежу часок.

Таисия Прокофьевна посмотрела ему вслед и сказала:

— Кажные десять лет, голубчики, приезжает сюда монах один. Странный такой. Не молится, не крестится…

Мне показалось, что я где-то это уже слышал. А Таисия Прокофьевна продолжала:

— Ходит к роднику, стоит возле, смотрит в воду. Чёрная борода, ряса до пят. И шапочка такая, а из-под шапочки рыжие лохмы торчат. Постоит, постоит да и уходит. Ни с кем не разговаривает. Но мне однажды удалось, я ещё девочкой была…

Я вспомнил. Про монаха, который не молится и не крестится, Егорыч рассказывал нам с Зойкой, когда мы сразу после моего приездапили пиво в саду.

— …посмотрел на меня так косо, да и говорит: «Здесь, Тая, начнутся новые человеки». А я ему: «Ты откуда знаешь, что я Тая? Ты шпион?». А он погладил меня по голове, сказал: «Ты увидишь закат, но восхода не увидишь, Тая…». И пошёл прочь.

— А потом появлялся ещё? — спросила Зойка.

— Кажные десять лет, говорю же, — ответила Таисия Прокофьевна. — Но со мной больше не гутарил. И что странно — не менялся вовсе… Так всё и оставалось — чёрная борода, рыжие волосы. Правда я его всё издаля видала, может, и менялся. Так, девочки, давайте-ка на эту грядку, — указала она своим помощницам.

После заготовки дров мы устроили очередной обход деревенских домов на предмет, прежде всего, поиска нужных нам материалов. Набрели на немыслимое количество войлока для утепления домов, и складировали его в одном из домов по соседству с нашей колонией. Дом этот немного подтопили, чтобы было комфортно, и этим немедленно воспользовались Марат с Рустамом.

Однажды, когда мы с Генкой и семьями просто сидели и болтали, к нам прибежали Полина и Катерина, все в слезах.

— Что такое? — спросил Генка.

— Эти два… они нам прохода не дают… — сквозь всхлипы выдавила Полина.

— Какие такие «эти два»? — уточнил Генка.

— Марат с Рустамом… они пару раз заходили к нам поболтать, — тут Полина потупила взгляд, — и после этого решили, что теперь им всё можно! Когда мы им отказываем, они нас бьют!

— Как бьют? — оторопел Генка. — А почему вы не кричите?

— Мы кричим… — пробормотала Катерина.

— Так кричите, что никто не слышит?

— Это всё в том доме, в котором войлок, — сказала Катерина. — Они нас туда затаскивают и там заставляют…

— Они гарем хотят! — выпалила Полина.

— Видела я пару раз, как они вас «заставляют», — сказала Зойка. — Вы как бы не впереди них туда бежите.

Девочки покраснели.

— Ну и что? — сказала Полина. — Ну да, мы сами туда ходим. Но они хотят слишком много от нас. А Марат — это вообще какой-то дурак, чуть что не по его, он нас начинает бить…

— Так, ладно… — сказал Генка. — Сидите здесь, — он посмотрел на меня. — Ты со мной?

Я кивнул и мы вышли из комнаты.

Томка выскочила вслед за нами.

— Мальчики, вы там только поспокойнее, не связывайтесь…

Генка поцеловал Томку и провёл рукой по её волосам:

— Не волнуйся, драться не будем.

Рустама с Маратом мы нашли в комнате Полины и Катерины. Они лежали на кроватях девчонок и явно чувствовали себя по-хозяйски.

— Парни, встаньте, — сказал Генка. — Разговор есть.

— Я лёжа поговорю, — ответил Марат.

— Лёжа будешь девкам на ушко нежности шептать, — резко сказал Генка. — А со мной будешь говорить стоя. Подъём!

— Ты мной не командуй, — сказал Марат, но всё же сел на постели.

— Тогда и я присяду, — сказал Генка и сел на стул напротив него, а рядом сел я. — Рустам, и ты давай-ка сюда.

Рустам нехотя переместился к нам.

— Парни, я не собираюсь вас воспитывать, — начал Генка. — Но вы свои порядки не устраивайте. Мы все будем жить по тем правилам, к которым привыкли, и если вы будете тут устраивать «порабощение женщин», то мы не уживёмся.

— Да они сами так хотят, — сказал Марат. — Аж визжат…

— Подробностей не надо, — сказал Генка. — Или устраивайте свои отношения так, чтобы девочки были довольны, или не подходите к ним.

— А ты нам не указывай, — сказал Марат. — Скажи спасибо, что твоя тёлка не с нами, она мне ещё в Гавриловке обещала… А твоя, — он посмотрел на меня, — мне за то, что по башке тогда дала, ответит… я просто жду пока, может, сами придут, — он ухмыльнулся и характерным жестом постучал указательным и средним пальцами правой руки по левому кулаку.

У меня в глазах потемнело. Но не успел я отреагировать, как Марат уже, скрючившись, лежал на полу, а Генка стоял над ним и шипел:

— Я тебя, уголовник, по стенке размажу…

Не успел он это сказать, как сам впечатался в стенку после удара Рустама. Я никогда толком драться не умел, поэтому просто схватил стул, но Рустам вырвал его у меня и, отбросив в сторону, шагнул ко мне.

— Неплохо, — сказал Генка, вытирая кровь с губы. — Мастер спорта?

— Камээс, — ответил Рустам, не глядя на него.

— Ко мне иди, камээс, — сказал Генка.

Рустам повернулся к нему. Марат тоже поднялся с пола и они вдвоём встали напротив Генки. Меня они, похоже, вообще в расчёт не принимали.

В этот момент открылась дверь, и в комнату вошла Томка, а за ней Зойка. Томка укоризненно посмотрела на Генку:

— А говорил, что не будете драться.

Затем обратилась к братьям:

— Вы, кажется, называли себя мусульманами?

Оба повернулись к ней.

— Мы мусульмане и есть, — сказал Рустам. — И как мусульмане, мы хотим гарем.

— Шариат запрещает иметь больше жён, чем мусульманин может обеспечить, — сказала Томка. — Вы скольких можете содержать?

— Да без разницы, — грубо сказал Марат. — Я тут всех могу содержать, вам много не нужно.

— Ты и «содержать»? — нарочито громко засмеялась Зойка. — Кого ты можешь содержать, Маратик? Пока что мы тебя самого содержим всей толпой.

Тот покраснел и надулся. Зойка увидела его растерянность и стала добивать:

— Тебя сюда привезли, Маратик, чуть живого, как мешок с дерьмом. Грязного, обросшего и вонючего! Ты же смердил как сотня бомжей.Содержать он кого-то может, ой, держите меня сто человек!

И Зойка демонстративно громко засмеялась. Марат с Рустамом не ожидали такого напора и молчали.

Томка продолжила:

— Шариат предписывает давать каждой жене комнаты и прислугу по её потребностям, — продолжила Томка. — Муж должен обеспечить каждую жену одеждой, украшениями и всем, что соответствует её привычкам.

Братья оторопели.

— Э, что за кипеж? Ты откуда это всё взяла? — спросил Марат.

— Из исламского закона, — ответила Томка. — А ещё пророк сравнивал каждую женщину с хрустальной шкатулкой и призывал относиться к ним бережно.

Зойка опять влезла:

— Маратик, ты хоть трусами-то своих жён сможешь обеспечить?

— Да врёт она всё, — сказал Марат, обращаясь к Рустаму. — Не слушай её, братуха.

— Хадисы пророка должны знать все мусульмане, — с упрёком сказала Томка. — Мухаммад сказал погонщику верблюдов о женщинах, которые были в караване: «Осторожнее! Ты везёшь хрустальные шкатулки, береги их!».

— И что? — спросил Рустам.

— И то, касатик! — крикнула ему Зойка. — Садись вон в свою жигулятину и проваливай обратно в Гавриловку.

А Томка продолжала:

— Абу Хурайра рассказывает, что Мухаммад требовал обходиться с женщинами хорошо, ведь были они сотворены из ребра, которое криво, и если попытаться выпрямить ребро, то оно сломается…

— Да кто такой этот Абу Хурайра, чтоб бакланить? — возмутился Марат.

— Ну, мальчики… — с укоризной сказала Томка. — Мусульманин обязан знать имена сподвижников пророка!

С этими словами она сделала нам жест и вышла из комнаты. А Зойка не останавливалась:

— Томка, да что ты им тут втираешь? Дать им пинка и пусть летят до своей Пропихновки…

Мы с Генкой вытолкали Зойку за дверь, а сами остановились в дверях и Генка сказал:

— Парни, вы всё ж малёхо притормозите, — сказал Генка. — Живите как хотите, но без рукоприкладства. А то сами видите, девки у нас горячие… кормить перестанут и это… аля-улю, гони гусей! — он подмигнул мне. — Да и Стас вон у нас — тоже второразрядник, — подмигнул он мне.

И засмеялся. Я всегда завидовал его лёгкому характеру. Казалось, он уже забыл о произошедшей стычке и добродушно продолжал:

— Поймите, нас мало. Если мы станем тут альфа-самцов изображать, не выживем. Ты, Марат, свои уголовные замашки брось, у нас это не примут. А ты, Рустам, ты же постарше? Вот и придерживай братишку. Девчонок не обижайте. Ладно?

Рустам посмотрел на него.

— Лады, — и протянул руку.

— А ты, Марат? — посмотрел на второго Валеева Генка.

— А я что? — сказал Марат. — Меня не трожь, и я не трону.

— Девчонок наших, говорю, обижать не будешь больше? — повторил Генка.

— Да я и не обижал… — пробормотал Марат.

— Ну и хорошо. Тогда вопрос исперчен, — сказал Генка, и мы вышли из комнаты.

В коридоре я спросил у Генки:

— А ты меня в какие второразрядники записал? Я вообще драться не умею.

Генка повернулся комне.

— Тебя-то? Так по шахматам, ёкэлэмэнэ, ты же сам говорил…

Я засмеялся.

— А что ты говорил про Марата? Почему он уголовник?

— Марат, Стас, пять или шесть лет отсидел по малолетке за убийство. Я разговаривал с Тимуром, он мне много рассказал…

— За убийство? — оторопел я.

— Отец у них шабашил. В десятом году его убили шабашники из-за дележа денег. Остались с матерью трое — он, Рустам и Гульнара. Марат самый младший был, Гульнара — старшая, на пять лет старше Марата. Через год оставили ночевать у себя какого-то дальнобойщика, он Гульнару, ей тогда семнадцать было, заприметил, и ночью рвалсяк ней прилечь — деревня, жаловаться-то некому. Рустам гулял где-то, мать вступилась за дочь, говорит: не трожь, возьми меня вместо неё. Марат проснулся от шума и всё понял. Встал, схватил нож и зарезал насильника, пока тот на матери ёрзал. Ну и получил пятёрочку, что ли… или шесть, а отсидел пять… или и отсидел шесть, — Генка задумался. — Не помню точно.

— Да уж, история… — сказал я.

— Мать-то у них потом от стыда утопилась, как на суде вся история вскрылась. Позора перед односельчанами не вынесла. История громкая была, даже до нас тут дошла…

— Мда… — только и сказал я. — Вот судьба у семьи…

— Судьба, — согласился Генка. — Так что они ребята правильные, заносит немного, но подход найдём. Вон Томка поможет, она видишь, какая продвинутая в вопросах ислама.

— Кстати, Тома, скажи честно — ты всё это выдумала? — спросил я.

— Нет, — ответила Томка. — Цитаты приблизительные, но по сути всё так.

— Тома, — продолжил я. — А откуда ты всё это знаешь? Ты ведь химик…

— С детства интересовалась религиями, мифологией, всякими богами вообще, — ответила она. — Я даже хотела куда-нибудь на религиоведение поступать, но в наших краях такие не водятся. Да и мама настояла…

— Зато ты знаешь, как с ней здо́рово по музеям ходить? — встрял Генка. — Я в жизни не думал, что может быть интересно смотреть на картины. А когда она стоит рядом и рассказывает, кто на этой картине да что… такие истории, Стас! На каждой картине роман! не оторвёшься!

* * *

Вскоре мне пришло в голову вернуться к идее с гидропоникой, которая за хлопотами вылетела у меня из головы. Я попросил выделить мне на ферме пространство в пять квадратных метров и на этой площади в несколько ярусов установил канистры с круглыми отверстиями под пластиковые стаканы. В донышках стакановнатыкал дырок, наполнил их керамзитом и кинул в каждое по несколько огуречных зёрен. Затем приготовил раствор удобрений и наполнил им канистры. В отверстия установил стаканы с семенами. И стал ждать всходы. А пока ждал, соорудил вертикальную решётку из брусьев и натянутой на них лески — по этим ниточкам должны были карабкаться вверх мои огурчики.

Всё население нашей коммуны взирало на мою работу с демонстративным скептицизмом и даже с нескрываемой насмешкой, которые я сносил молча. Опыление цветков, которые распустились уже через две недели, я производил при помощи кисточки, как это делали и девчонки на грядках, но почему-то именно мои манипуляции привлекли всеобщее внимание и едкую иронию. Меня подкалывали и требовали побыстрее сдать общине весь собранный нектар хотя бы в виде мёда, чтобы ощутить хоть какую-то пользу от моих занятий сельским хозяйством. А Алёна однажды, проходя мимо, слегка подтолкнула меня, а когда я к ней повернулся, упёрлась в меня грудью и сказал нарочито томно:

— Стас, а ты только цветочки умеешь опылять?

Я растерялся, а она засмеялась и пошла дальше, покачивая бёдрами.

Мой триумф настал в конце августа, когда я снял со своей «плантации» и принёс к обеденному столу первые полведра настоящих огурчиков. Тут же все насмешки трансформировались в восторги.

Тамара, Людмила и как раз вернувшаяся к ним после родов Зойка, убедившись уже через неделю, что я со своих пяти метров собираю урожай не меньше, чем они с двадцати, загорелись и решили немедленно освободить площадь для картофеля, который перешёл у нас в разряд деликатесов: мы ели его, в лучшем случае пару раз в месяц. Рядом с моей «плантацией» за пару дней выросла ещё одна такая же, после чего меня прогнали с фермы «заниматься мужскими делами».

К сентябрю на улице установилась температура в районе минус двадцати, и выше она уже не поднималась. Но для нас после межпланетных холодов и это было большой радостью: всё «лето» мы гуляли каждый день, проветривали свои дома и отключили электрообогреватели, получив возможность экономить электроэнергию.

Мы частенько обсуждали, чем вызвана эта нежданная оттепель, но к общему мнению так и не пришли. Кажется, существовала связь между майским падением астероида и потеплением, наступившим вскоре после него, но причины были для нас непонятны, а оттого происходящее настораживало. Кто знает — может быть вместе с теплом мы получали, например, какую-то дозу радиации? Или внутри планеты в результате взрыва начались процессы, которые приведут к уничтожению нашего уютного мирка, который мы для себя так старательно конструировали.

Наступила годовщина создания нашей общины, и мы подводили её итоги. Они были обнадёживающими. Нам удалось даже в самые суровые морозы кое-как обогреть наши дома, мы развели рыбу в своём хозяйстве, сохранили небольшое количество домашней скотины, устроили небольшой огородик. У нас были значительные запасы продуктов и топлива. Мы находили время для отдыха и развлечений, в коммуне удавалось сохранять мир. И ещё в нашей общине в это непростое время появился маленький человек, то есть мы не отказались от продления рода, а значит, от выживания человечества.

Тем временем, жизнь вокруг нас продолжалась. Продолжительное потепление оживило природу: оказалось, что животные не вымерли от стоградусных морозов, как мы подозревали, а просто откочевали к югу. С наступлением оттепели многие из них вернулись, и мы частенько видели небольшие стада северных оленей: животных для нашей местности прежде невиданных, а теперь, видимо, нашедших здесь для себя благоприятные условия. Егорыч с Генкой, начиная с июля, несколько раз выезжали куда-то на «Ниве» и дважды, к огромной радости всех нас, привозили с собой тушу оленя. С хранением мяса у нас проблем не было, а наше меню стало более разнообразным: теперь мы ели не только тушёнку, которая всем здорово надоела, но и настоящую оленину. Раз в неделю мы ставили во дворе мангал и пекли шашлыки на всю коммуну, запивая запечённое мясо красным вином.

* * *

Он появился в воскресенье. В этот день мы с Зойкой всегда старались выспаться и отдохнуть. Аська у нас частенько плакала по ночам, поэтому в выходной, если была возможность, спали часов до одиннадцати. Однако в это воскресенье, которое пришлось на начало сентября, мы оба проснулись от каких-то шорохов сначала в комнате Генки с Томкой, а потом в сенцах и коридоре.

Мы постарались не обращать внимания на посторонние шумы и продолжили было спать, но возня продолжалась, а затем сменилась шумом: сначала Томкины ноги пробежали мимо нас, а спустя десять минут назад пронеслась уже целая группа ног. Происходило что-то необычное. Я встал и вышел из комнаты.

В кухне на табурете сидел, опершись на стену, человек. Длинные рыжие волосы закрывали его лицо. Рядом с ним, прямо на полу, был брошен комплект одежды для экстремальных морозов: точь-в-точь такой был у Игоря, он в нём ходил на зимнюю рыбалку. На ногах что-то, вроде унтов, на столе лежала шапка-ушанка. Уног валяласькотомка. Чёрная с проседью борода лежала на груди.Нос у него был острый, и лицо показалось мне смутно знакомым.

Вокруг незнакомца суетились Полина с Екатериной: одна измеряла ему давление, обернув худое плечо лентой тонометра, вторая, задрав фланелевую рубаху в крупную клетку, водила головкой фонендоскопа по спине. В руках у незнакомца был бокал с водой, он порывисто прижимал его к губам и пил большими глотками.

Рядом стояли Генка с Тамарой. Я вопросительно посмотрел на них.

— Полчаса назад упал у нашего окна, я не спал, поэтому услышал, — сказал Генка. — Подумал, что-то с крыши упало, вышел посмотреть, а там он лежит. Откуда взялся, непонятно. Ну втащил его в дом, позвал Томку, она сбегала за девчонками… Всё.

— Ни на что не реагирует, не разговаривает, не смотрит на нас, как будто и не видит вовсе, — добавила Тома. — Больной, похоже…

— У него пневмония, в лёгких хрипы, — подтвердила Полина. — Нужно где-то его уложить.

Внезапно человек сначала опустил, а затем резким движением поднял голову, откинув назад рыжие волосы. На лбу его выступил обильный пот, но лицо оставалосьбледным. Возраста он был неопределённого — ему можно было дать как двадцать пять, так и сорок пять. У него был чистый лоб, нос узкий, губы чувственные, запёкшиеся, как от лихорадки. Ультрамариновые глазасмотрели, вроде бы, прямо мне в лицо, но и, казалось, куда-то сквозь меня, в пустоту.

Лазарета у нас не было предусмотрено, потому что до сих пор никто не болел. В доме с прудом оставалась свободной небольшая каморка, вроде чуланчика. Решили определить больного туда — заодно и поближе будет к нашим медикам.

Полина с Томкой отправились устраивать ему постель. Мы с Генкой собрались было с ними, но Катя удержала нас, пояснив, что там найдётся, кому помочь. Речь, очевидно, шла о Марате с Рустамом. Когда через полчаса Томка вернулась и сказала, что всё готово, мы с Генкой аккуратно подняли мужчину с табуретки и, поддерживая под руки, повели в «палату». Откуда-товыпала крупная, плотно закупоренная пробирка с красноватой пастой внутри. Несмотря на слабость, незнакомец тут же вырвался, упал на пол и подобрал пробирку, крепко зажав её в руке.Сам он подняться не смог. Мы подхватили его под руки с двух сторон и понесли, пробираясь боком по узкому коридору.

Уложив больногона свежую постель, мы оставили Полину с Катериной заниматься больным, а сами вернулись к себе.

Непонятно было ни кто этот человек, ни откуда он взялся. До сих пор мы были уверены, что вокруг нас на десятки километров не было ни одного дома, где жили бы люди. Но объяснить появление незнакомца можно было только существовавшим где-то поблизости обитаемым миром, похожим на наш.

— Очухается, расспросим его и всё узнаем, — сказал Генка.

— А если не очухается? — спросила Тамара.

— Полина говорит, вылечат — антибиотики помогут. Думаю, через пару дней уже будем знать кто он и откуда.

Однако ни через пару дней, ни через неделю, ни через две мы ничего нового не узнали. Незнакомец пришёл в себя, стараниями нашей медицинской бригады подлечился, встал с постели, садился с нами за стол, пил, ел, слушал наши разговоры, но сам не произносил ни слова. Мы заподозрили, что он немой (впрочем, он бы и в этом случае мог общаться — жестами, артикуляцией), давали ему бумагу и ручку, но он только смотрел на них непонимающе, не пытаясь ничего написать.

Зойка, которая в докатаклизменные времена колесила по всему району и многих знала в лицо, утверждала, что этого человека никогда не видела.

Казалось, что незнакомец не от мира сего: он мог долго сидеть в одной позе, уставившись куда-то и как будто размышляя. Он безмолвно взирал вдаль, сквозь стены, сквозь людей и, казалось, случись пожар, даже он не вывел бы его из оцепенения. С нами он не общался, но и не избегал нас. Надо было его как-нибудь называть, и мы дали ему имя Немо, по аналогии с жюльверновским капитаном.

С середины сентября опять стало быстро холодать, как будто кто-то переключил тумблер в природе и перестал работать некий гигантский обогреватель. Годовщину основания нашей колонии мы встретили при минус двадцати, а уже к ноябрю было минус пятьдесят и, казалось, к нам снова возвращался холод межпланетного пространства. Но на минус пятидесяти похолодание приостановилось.

— Чудеса! — удивлялся Генка. — Как будто где-то стоит термостат…

— Такое впечатление, что где-то и обогреватель стоит, — отвечал я.

Но «термостат», если он где-то и стоял, скоро сломался. Три месяца мы прожили при терпимых минус пятидесяти, а в февралегрянули такие морозы, которых мы не могли и вспомнить. Мы выходили из дома только за дровами, при этом открытым не оставляли ни одного сантиметра кожи. Дрова были у нас собраны в вязанки, чтобы не приходилось набирать их в руки. Мы цепляли их за верёвку багром и волоком тащили в дом. Таким образом удавалось быстро занести довольно большие охапки дров. Однажды Артём сходил за дровами, недостаточно плотно упаковав рукавицы под куртку. Он пробыл на улице от силы пять минут, а когда волочил вязанку по снегу, у него задрался рукав и оголилась полоска кожи вполтора сантиметра шириной. Через минуту он уже был в доме, но рука в обмороженном месте побелела, а кожа сделалась хрупкой и ломкой, опоясывая запястье как браслет. Он показал свою руку Василисе, та перепугалась и убежала за Катериной. Катя обработала руку какими-то мазями, однако в тот же день обмороженная кожа буквально осыпалась, оголив мышечную ткань.

Мы не могли измерить уличную температуру, но однажды пошёл дождь. Странный дождь ярко-голубого цвета. Голубое свечение, исходившее от капель, создавало фантасмагорическую картину. Капли падали на оконное стекло, которое иногда даже трескалось от прикосновения, и вскипали, прямо на наших глазах превращаясь в пар. На крыльце капли собирались в кипящие лужицы и тоже быстро испарялись.