Свобода и Братство

Он подошёл, заказал кофе и какую-то слойку, не вникая, какую именно. Разговаривал с продавщицей нарочито вежливо, даже ласково, будто извиняясь за свой приход в этот слишком ранний час. Она что-то ответила и дежурно улыбнулась, не задавая вопросов.

Артём сел на пластиковый стул у окна и взял бумажный стаканчик с кофе обеими руками. Он сделал глоток понимая, что сейчас может только ждать.

В девять Артём снова был в больнице. Походил по коридору, узнал у медсестёр, кто врач палаты, где лежит мать. Ему указали на мужчину в очках – сухого, сосредоточенного, с фонендоскопом, засунутым в карман халата.

Врач даже не остановился. Отмахнулся почти машинально:

– Молодой человек, я её еще и посмотреть её не успел. Дайте мне время. Приходите после обхода, после одиннадцати.

Без пятнадцати одиннадцать он снова не выдержал. Поднялся в отделение, почти пробежал по коридору и увидел того же врача. Тот посмотрел на него уже с раздражением.

– Ну что же вы, молодой человек… – пробормотал он. – Вам же сказали – после одиннадцати.

– Может быть, уже что-то известно? – спросил Артём, почти без надежды.

– Известно, – сказал врач. – Инфаркта нет, но состояние утяжелилось. Мы подозреваем тромбоэмболию.

– Что? – переспросил Артём.

– Тромбоэмболию лёгочной артерии.

«Тромбоэмболия лёгочной артерии», – повторил Артём про себя, запоминая новые слова, как будто от этого что-то зависело.

– Это серьёзно? – спросил он.

Врач посмотрел прямо, без снисхождения.

– Да. Прогноз неутешительный.

– А… может всё обойтись? – спросил Артём и сам испугался того, как это прозвучало.

Врач поднял брови.

– Не падайте духом. Мы ещё поборемся. Но придётся переводить её в реанимацию.

– Я могу её увидеть? – спросил Артём.

– Да. Пока готовим к переводу. Но недолго.

Он прошёл в палату.

Мать лежала на кровати и сразу показалась ему другой. Лицо было уже явно серым, и одутловатым. Губы неестественно темного цвета.

Он начал с ней говорить – и почти сразу же понял: что-то не так.

Она отвечала, но слова сбивались. Она путалась, перескакивала с одного на другое, задавала вопросы не в тему. Логика разговора всё ещё угадывалась, но слабо, как тонкая нитка. Было видно, что она понимает: она в больнице, но почему, зачем, что с ней – это от неё уже ускользало.

Он говорил, держал за руку, кивал, улыбался, а внутри всё холодело. Быстро пришли две девушки и высокий молодой парень в халатах. Его попросили выйти и не мешать. Когда каталку с матерью завезли в лифт он так и остался стоять в коридоре. Пошел в одну сторону, потом в другую, но быстро понял, что ведет себя как идиот и вышел из отделения. Прошел в реанимацию. К матери его уже не пропустили.

На работу в этот день Артём уже не поехал. Отзвонился, сказал, что возьмёт отгул: экстренная семейная ситуация, мать в больнице. Артём спустился в фойе, прошёлся из угла в угол и понял, что ждать здесь вообще бессмысленно.

Ему обещали позвонить, если станет хуже. Перед переводом в реанимацию у матери забрали телефон и связаться с ней теперь было невозможно. В конце концов он вышел из больницы и поехал домой.

Дома его опять накрыло чувство собственной беспомощности. Физической, почти унизительной. Он не мог позвонить ей. Не мог написать. Не мог услышать голос. И самое страшное – ничего не мог сделать. Артём вспомнил разговор с заведующим реанимацией. Высокий мужчина с усталым лицом говорил спокойно, даже вежливо, но в его словах не было ни сантиметра пространства для надежды.

– Нет, – уверенно сказал он. – В реанимацию мы никого не пускаем.

А когда Артём попытался настаивать, добавил уже жёстче:

– Молодой человек, не мешайте нам. Она здесь не одна. Все лежат в таком же состоянии. Ни ей, ни нам вы сейчас ничем помочь не сможете.

Эти слова испугали даже сильнее, чем «тромбоэмболия лёгочной артерии». В них уже было что-то окончательное.

Вечер тянулся бесконечно. Артём ходил по квартире, садился, вставал, снова ходил. Телефон лежал рядом, и он всё время ловил себя на том, что прислушивается, не зазвонит ли? Он боялся и звонка, и тишины одинаково. Под утро, измученный, он всё-таки лёг и провалился в глубокий сон. Тело наконец сдалось.

В примерно в шесть утра зазвонил телефон. Он взял его сразу. Мозг ещё не успел насторожиться. Проснулся как после обычной ночи – расслабленный, без предчувствий.

– Алло? – сказал он спокойно.

– Артём Сергеевич Орлов? – спросили в трубке.

– Да.

– Артём Сергеевич, я заведующий реанимационным отделением больницы имени Пирогова.

На секунду сердце остановилось.

– У меня для вас плохие новости, – сказал голос. – Ваша мама умерла. Примите мои соболезнования.

И положил трубку.

В эту секунду реальность рассыпалась. Всё вокруг стало ненастоящим – квартира, утро, свет из окна, даже его собственные руки. Артём сидел и смотрел в одну точку, не понимая, как мир может продолжать существовать, если в нём только что случилось это.

Слово «умерла» не имело веса. Оно было как звук, сказанный на чужом языке. Произошедшее казалось ошибкой. Чем-то, что вот-вот должны отменить, исправить, перезвонить и сказать, что произошла путаница.

Но телефон молчал.

Глава восьмая

Очень быстро выяснилось, что он ничего не умеет. Вернее, он думал, что умеет многое, но оказалось, что он не знает самых элементарных вещей необходимых в такой ситуации.

Он всегда считал себя самостоятельным. Готовить – по крайней мере, настолько, чтобы не умереть с голоду, куда-то съездить, если надо, решать бытовые вопросы, разбираться с бумагами, разговаривать с людьми – все это он умел прекрасно и считал, что этого достаточно для жизни.

Но всё это не подошло в такой момент. Он совершенно не представлял, что такое похороны. Через сколько дней поминают покойника. С кем надо договариваться чтобы организовать отпевание. Куда идти, чтобы забрать тело. Где и у кого получать справку о смерти. И даже какие слова надо говорить в таких обстоятельствах.

Он смотрел на происходящее как на плохо смонтированный фильм, в котором ему отвели главную роль, но почему-то не дали прочитать сценарий.

Если бы не свояченица, приехавшая с братом из Петербурга, он бы не знал, как всё это осилил. Она взялась за всё сразу – спокойно и деловито, без лишних слов. Звонила куда-то, с кем-то договаривалась, принимала решения.

Вокруг суетились молодые люди из похоронного бюро – в одинаковых куртках, с деловыми лицами, говорящие слишком бодро для такой ситуации.

У матери были какие-то деньги. Но, конечно, их не хватило. Артём был благодарен жене брата за то, что она не втягивала его во все эти сложности. Не перекладывала на него вопросы, не обсуждала варианты, не требовала решений.

Она просто говорила сумму. Он молча отдавал, не спрашивая отчёта, понимая, что то, что она сейчас делает, самое важное.

Из всех этих дней, из всей этой суеты, разговоров, поездок, ожиданий у него в памяти застряла только одна сцена. Разговор с заведующим реанимационным отделением, когда они пришли забирать справку о смерти.

– А в чём всё-таки была причина? – спросил Артём. – Из-за чего она умерла? Она ведь чувствовала себя… относительно нормально. Тромбоэмболия? – спросил он, уже зная ответ, но всё равно цепляясь за это слово.

– Нет, тромбоэмболии не нашли, – ответил врач.

– А что тогда?

– Сердечная недостаточность.

Артём растерялся.

– И всё? У неё лет десять как сердечная недостаточность! И никакого ухудшения вроде бы не было.

Врач посмотрел на него чуть устало и пожал плечами. В этом жесте не было ни равнодушия, ни жестокости – только привычка.

– Всё бывает, молодой человек.

На этом разговор закончился.

На кладбище было не по-весеннему холодно, как будто день ошибся временем года. Шёл мелкий, нудный, дождик, не сильный, но изнуряющий. Такой, от которого не спрячешься. Он медленно въедался – в одежду, в волосы, в кожу, в мысли. Земля вокруг свежей могилы была разрыта и лежала кучей. Глинистая, тяжёлая, липкая. Ботинки тяжелели моментально. Комья налипали на них с каждым шагом, и казалось, что на ноги надеты огромные не по размеру калоши из мокрой глины. Идти было неудобно, скользко, будто сама почва здесь не хотела держать человека. Люди оступались, притормаживали, смотрели под ноги. Кто-то тихо ругался.

Все мёрзли. Поднимали воротники, прятали руки в карманы, сутулились. Артём не мог остановить непроизвольную дрожь от холода и понимал, что оделся слишком легко. Он не ожидал такого. Не ожидал дождя. Не ожидал, что тело не подчинится тому, что прикажет голова. Обычно ему стоило расслабится, постараться отвлечься и любой холод можно было терпеть очень долго. Но сегодня это не сработало.

Капли мелко трещали по куртке, по зонтам стоящих рядом, по крышке гроба, по металлическим оградам вокруг. Звук был ровный, одинаковый, изматывающий.

Подошёл священник – молодой еще человек в куртке, из-под которой видна была длинная черная ряса. Его нашла и пригласила жена брата. Артёму он показался слишком уж молодым для своего сана. Едва старше тридцати пяти, может даже чуть меньше. Лицо спокойное, сосредоточенное, без напускной строгости.

Кто-то начал раздавать свечи. Артёму тоже протянули одну – вместе с кусочком тетрадного листа. Он машинально взял и не понял зачем нужен этот клетчатый обрывок, неуместный в таком месте. Поднял глаза на жену брата. Та тихо показала пальцем: в бумажке была дырочка чтобы продеть свечу – так не капал на руку воск.

Он неловко просунул свечку, зажёг. Пламя сразу задрожало, хотя ветра почти не было. Пришлось прикрыть его ладонью и поднести поближе к груди. Артём повернулся к священнику и опустил голову.

Внутри было пусто. Не больно. Не тяжело. Просто пусто.

Это было неприятнее всего. Ему стало стыдно. Он всегда знал, что мама когда-нибудь умрёт. Он не был ребёнком. Он не жил иллюзиями. Но он был уверен, что в этот момент будет чувствовать себя как-то иначе. Что будет боль, слёзы, тяжесть в груди, что-то настоящее, очевидное.

А он не чувствовал ничего. И не понимал, что это значит. Равнодушие? Черствость? Или просто шок от потери? Он стоял, держал свечу и ловил себя на мысли, что больше всего его волнует не мамина смерть, а то, что он почти не чувствует её исчезновения. Неожиданно ему показалось что мама не умерла, а все еще остается дома. Просто ему, Артёму неудобно сегодня ей звонить или ехать через весь город.

Священник вдруг снял чёрное пальто и аккуратно положил его на ограду соседней могилы. Он остался только в рясе, надев поверх нее что-то фиолетовое похожее на шарф.

Артём посмотрел на него и поразился. Ему было холодно даже под курткой. А этот человек храбро стоял под дождем, на ветру, без верхней одежды – спокойно, уверенно, будто это было правильно, а по-другому и быть не могло.

– Не надо, зачем – неожиданно для себя сказал Артём. – Наденьте… вы же простудитесь.

Священник только посмотрел на него ничего не сказав и сделал в ответ короткий жест рукой – отводящий, спокойный. Это было не возражение или отказ. Скорее знак: не сейчас, не об этом. Потом священник неторопливо начал крестится.

Это невольно вызывало уважение у Артёма. Он никогда не считал себя верующим. Он знал, что его крестили – когда-то, в детстве, почти формально. Он всегда считал священников людьми, которые просто выбрали удобную форму существования. Профессию. Роль. И никак не ожидал увидеть в простом священнике такую внутреннюю твёрдость, не показную, а настоящую.

Панихида длилась долго. Священник читал что-то нараспев, что-то даже пропевал, говорил слова, смысл которых Артём почти не улавливал. Он слушал звук, интонацию. Слова проходили мимо, как дождь.

Потом всё закончилось. Священник снова надел пальто, было видно, что губы у него совсем побелели от холода.

Когда гроб начали опускать в могилу, брат Артёма побледнел, пошатнулся и чуть не упал. Его подхватили. У Артёма стало еще тяжелее на душе от стыда за своё спокойствие.

Когда все закончилось люди стали быстро расходиться – тихо, неловко, не глядя друг на друга. Все стремились в тепло. Прочь от сюда. От дождя и от этого места, где только что навсегда исчез человек.

Под влиянием какого-то внутреннего импульса, Артём подошёл к священнику.