Бесконечное лето и Потерянная брошь. Книга вторая – Магические артефакты

– Ладно, нужно заняться делом, – сказала Алиса.– Что предлагаешь? – спросил я.– Пойдём искать Лену, – ответила она. – Если что – спросим у неё, если увидим.– Ладно, пошли, – сказал я.

В этот момент Мику вскрикнула: – Эй, вы что уходите? А как же урок?– Урок? – переспросила Алиса, вскидывая бровь.– Сёма у меня записан, он мой ученик, – смущённо сказала Мику. – Я должна его научить музыке.

Алиса посмотрела на меня с недоумением: – Ты что, записался к Мику?– Записался, – ответила Мику. – Даже сам вызвался, Ольга Дмитриевна послала – говорит, талант есть.– Талант? В музыке? – усомнилась Алиса.

Я пожал плечами: – Да нет, всё иначе, просто пришлось записаться.– «Пришлось» записаться ко мне? – обиделась Мику.– Наверное, Ольга Дмитриевна его подтолкнула, – проворчала Алиса. – Он, видно, не очень хочет у тебя сидеть.

Слова Алисы прозвучали грубовато, и Мику как-то смутилась. Я быстро вмешался:

– Алиса, ты лучше сама посмотри за ней, – сказал я. – Только это просто слежка, не больше, хорошо?– Ты не пойдёшь со мной? – спросила она.– Нет, у меня урок. Ты же главный сыщик – вот и ищи, а я пока поучусь музыке, – ответил я.

– Ладно, учись, ученик, – махнула Алиса. – Я справлюсь без тебя, у меня есть Ульяна. Мы найдём Лену и заставим её признаться.

Она вышла из клуба с недовольным видом, оставив нас с Мику одних.

Я ещё немного посмотрел на дверь, которая захлопнулась за Алисой, но Мику тихо позвала меня обратно:

– Сёма, если ты и правда не хочешь тут сидеть, быть моим учеником, то лучше иди с Алисой. Я привыкла быть одна, обойдусь. Да и вора нужно остановить, если он что-то ещё задумал, – сказала она, стараясь улыбнуться, но в голосе проскользнула грусть.

– Нет-нет, Мику, всё в порядке, – замахал я руками. – Я и правда хочу у тебя учиться. Алиса справится, я уверен, главное, чтоб глупостей не натворила. К ужину у неё спрошу, что да как. А пока давай начнём урок.

– Точно хочешь учиться? – она прищурилась, будто проверяла мою решимость.

– Конечно-конечно! Давай, мой учитель, с чего начнём? – сказал я, стараясь придать голосу серьёзности.

Мику постучала пальцем по подбородку, погрузившись в свои мысли, и через миг оживилась:

– Так… сначала нужно начать с азов. Проходи к столу, садись, сейчас будем учить ноты, – сказала она и улыбнулась по-настоящему.

– Ноты? – переспросил я, будто это было слово из другого мира.

– Ага-ага, садись. Всё изучим, всё покажу, – оживлённо подтвердила Мику.

Я присел за стол, чувствуя странное предвкушение. В голове мелькали мысли, что где-то там Алиса может наломать дров – характер у неё такой, горячий. Но бросать Мику сейчас, когда она едва не расплакалась, я не мог. Если уж я хоть чем-то поднимаю ей настроение, значит, пусть будет так.

Мику достала со стола нотную тетрадь, открыла её и подалась чуть ближе:

– Так, Сёма, смотри. В музыке есть ноты: до, ре, ми, фа, соль, ля, си, до, – она пропела их звонко и уверенно, словно сама радовалась звуку каждого слога. – Каждая нота нужна. Давай с тобой пропоём их. Ты запомнил порядок?

– Ага, запомнил, – кивнул я.

– Тогда начнём. С ноты «до». Слушай: «До-о-о», – протянула Мику.

– До-о-о, – с неуверенностью, но в тон, повторил я.

– Ля-я-я, – продолжила она.

– Ля-я-я, – отозвался я, стараясь не хрипеть.

– Вот и отлично, у тебя хорошо получается! Давай дальше, – оживилась Мику, и мы вместе дошли до самой последней ноты.

И что странно, хотя в музыке я всегда был профан, горло меня не подвело. Голос звучал ровно, без привычного скрипа. В своей жизни я всегда пел так, что даже частушки у меня выходили, мягко говоря, кривыми, а тут всё ложилось, будто само собой.

Мелькнула мысль: «А вдруг этот сон действительно даёт мне чужие умения? Может, этот Семён и правда был каким-то музыкантом, и слова про мой талант были не просто так?»

Мы провели целый урок, и хотя у Мику глаза сияли от радости и увлечения, я сам всё больше ощущал пустоту. Петь ноты – дело хорошее, но особого интереса у меня не было. Я-то думал, она сейчас даст мне в руки гитару или посадит за рояль, а вместо этого я, как ученик в первом классе, тянул гласные.

«Ну вот… мечтал сыграть рок-концерт, а меня пока что заставляют петь азбуку», – подумал я с кривой усмешкой, но, видя улыбку Мику, решил пока промолчать.

Она достала карандаш, подвинула ко мне тетрадь и начала показывать:

– Смотри, Сёма, вот линии, это нотный стан. А вот сюда мы ставим ноты, – она ловко выводила кружочки с хвостиками, и каждый выглядел аккуратно и красиво. – Попробуй сам.

Я взял карандаш и начал старательно копировать. Получилось… ну, скажем так: больше похоже на картошку с усиками, чем на настоящие ноты. Я сам хмыкнул, а Мику прикрыла рот ладонью, чтобы не расхохотаться.

– Ха-ха, ну хоть форма у тебя своя, авторская, – сказала она мягко, не дразня, а наоборот подбадривая. – Ничего, с практикой научишься.

– Да уж… художник из меня, конечно, так себе, – пробурчал я, глядя на свой «урожай» в тетрадке.

Мы ещё немного возились, я рисовал всё новые «картошки», она терпеливо объясняла, где какая нота должна быть. Но внутри всё больше нарастала скука. Я смотрел на эти кружочки, и всё больше тянуло глазом к стене, где ждали свои минуты гитара, бас, барабаны и рояль. Вот это инструменты, вот это настоящее! А моя тетрадка с кривыми каракулями только портила всю эстетику комнаты.

Наконец я не выдержал и отложил карандаш:

– Мику, а когда мы уже будем играть на чём-нибудь? – спросил я.

Она удивлённо подняла глаза:

– Ого, Сёма, ты уже хочешь взяться за инструмент?

– Ага, хочу музыкой заняться по-настоящему, – кивнул я. – А то эти твои рисунки как-то скучновато выглядят. Я думал, ты меня хотя бы на треугольнике учить будешь.

Мику прижала тетрадь к груди и вздохнула, но с улыбкой:

– Сёма, это важно, правда. Ноты – это ведь смысл музыки. По ним ты играешь, из них рождается гармония, на них держится всё. Без них не будет жизни в музыке.

Я посмотрел на гитару у стены и подумал: «Да-да, конечно… без них никак. Но хоть чуть-чуть бы подержать инструмент в руках, а то сейчас реально засну над своими картошками».

Мику вдруг прищурилась, посмотрела на меня внимательно и кивнула:

– Хорошо, Сёма, раз ты так рвёшься к инструменту, – сказала она тоном строгого, но справедливого учителя, – тогда я сделаю для тебя маленькое исключение. Но только одно, ясно?

Я оживился и даже подался вперёд:

– Ясно!

Она встала из-за стола, пошла к стене и среди гитар и барабанов выбрала самый скромный инструмент – аккуратный металлический треугольник с подвесом и тоненькой палочкой. Подняла его и, с гордостью показав мне, произнесла:

– Вот! Твоё первое оружие музыканта.

Я посмотрел на треугольник и не удержался от усмешки:

– Серьёзно? Треугольник?

Мику строго подняла палец:

– А что ты хотел? Гитару сразу? Или барабаны, чтобы всю округу разбудить? Нет, Сёма. Настоящий музыкант должен уважать даже самый маленький инструмент. Музыка – это не понты, а душа.

Она передала мне треугольник. Я взял его и попробовал ударить палочкой: дзынь! – звонкий чистый звук заполнил комнату.

– Видишь? – улыбнулась Мику. – И без гитары можно сделать так, чтобы все головы повернулись.

Я покрутил треугольник в руках и буркнул:

– Ну, если в лагере обед объявят, то я первый кандидат.

Мику рассмеялась и качнула головой:

– Вот именно! А теперь будешь тренироваться под мой счёт. Раз, два, три… дзынь! – командовала Мику, слегка покачиваясь в такт, будто сама играла вместе со мной.

И вот так я, мечтая о гитаре, оказался «пионером-треугольщиком», отбивая ритм под её руководством. Дзынь… дзынь… дзынь… Честно сказать, чувствовал себя больше не музыкантом, а школьным звонком, который раз за разом оповещает класс о перемене.

Мику же сияла, будто я сейчас выдаю концерт века.

– Отлично, Сёма, ритм у тебя врождённый! Чувствуешь? Музыка живёт в тебе! – с восторгом воскликнула она.

– Ну да… живёт, – пробормотал я, стараясь не засмеяться. Живёт, да так громко, что если я выйду на сцену с треугольником, то, пожалуй, даже барабанщика заглушу.

Мику хлопнула в ладоши:

– Молодец! – сказала Мику и снова хлопнула в ладоши. – Завтра обязательно устроим репетицию: я на рояле, а ты – ритм, без ритма ведь никакая музыка не зазвучит!

Она ещё рассказала пару моментов – как правильно "зынкать" по треугольнику, как распределяется звук, где лучше стоять, как держать руку… и, казалось бы, такой простой инструмент, а в нём оказалось столько тонкостей, что и не упомнишь всех сразу.

Так незаметно и пролетело время. Мику, глянув на часы, вдруг округлила глаза – уже пора ужинать. Звука горна, правда, не было. Я подумал, что она продолжит занятие до сигнала, но, похоже, урчание её живота оказалось убедительнее любой фанфары. Она молча забрала у меня треугольник, повесила его на гвоздик и, не принимая возражений, потащила меня к выходу.

Мы вышли из музыкального клуба, и я, прищурившись от яркого света, прикрыл глаза ладонью. Солнце уже не стояло в зените – клонилось к горизонту, окрашивая лагерь в тёплые, мягкие тона. День шёл к закату, а по ощущению – будто только начался.

Мику не дала мне замедлиться – схватила за руку и, весело пританцовывая, потащила в сторону столовой. Шла, как будто напевая что-то себе под нос – и впрямь что-то там пела, а между делом болтала без умолку. Про музыку, про жизнь, про клуб, в котором, по её словам, она «только и делала, что ждала настоящего ученика».

Я в полуха слушал – не потому что неинтересно, просто… снова начал оглядываться по сторонам. После того как мы днём уже шли с ней вот так – за руку – и потом, кхм, занимались музыкой, могли ведь опять косо смотреть. Ещё подумают чего.

Хотя – чего стесняться-то? Мику красивая. Весёлая. С ней легко. Может, и правда… выглядело со стороны, как будто мы – пара. Или как будто я ей нравлюсь. Или как будто она – мне. Эх…

И вот пока я мысленно пытался разложить всё это по полочкам, впереди, на подходе к площади, я заметил Лену.

Она шла в нашу сторону, пересекая тропинку поперёк – будто наперерез. В руках картина, взгляд сосредоточен. Направление – куда-то в сторону Генды.Я чуть сбавил шаг, дернув Мику за руку, и осторожно выскользнул из её ладони.

– Ой, Сёма, ты чего? – удивилась она.

– Там Лена идёт, – прошептал я, слегка наклонившись к её уху.

– Ну и что? – пожала плечами Мику.

– Ничего… просто, ты это… не проболтайся про брошь. И про то, что мы её ищем, и что Алиса… ну, следит за ней. Пусть всё останется между нами, ладно?

Я снова оглянулся. По логике вещей, если Алиса и правда нашла Лену, то сейчас, вполне возможно, где-то рядом и следит. А если ещё и увидит, как я тут за ручку с Мику шёл… Всё, капец. Она и так злилась, что я не пошёл с ней. А тут ещё и повод для издёвок, ревности, чего угодно. Уж точно потом скажет: «Сам не пошёл – так ещё и по ручкам с другой таскается!»Нет, я точно влечу.

– Угу, хорошо, – кивнула Мику, чуть посерьёзнев.

Мы пошли дальше, будто ничего не произошло. Шли, не сбавляя шаг – и вот, через несколько секунд, вплотную столкнулись с Леной. Она подняла на нас глаза.

– Добрый вечер, – сказал я, стараясь звучать непринуждённо.Лена чуть вздрогнула, будто не ожидала нас увидеть, и замерла на секунду.– Лена, привет-привет! – Мику тут же оживилась. – О, мольберт несёшь? Наверное, ходила рисовать картину, да?

– Привет, ребята… Да, вот… одну нарисовала, – робко и немного смущённо ответила Лена, быстро глянув на меня, а потом отвела взгляд в сторону.

– А можно посмотреть? – улыбнулась Мику, чуть наклонившись вперёд.

– Вот… – Лена слегка повернула мольберт, чтобы показать результат.

Мы с Мику одновременно подались ближе – и я вдруг почувствовал, как внутри что-то ёкнуло. На холсте был нарисован пейзаж: широкое озеро, тёмная гладь воды отражает небо, вдали – лодочный причал или пирс, к которому подвязаны лодки. Небольшое железное строение. А на песке, чуть ближе к нам, – сидит неясный, почти не завершённый силуэт без лица в пионерской форме. Он смотрит в сторону озера, в его позе – тишина и одиночество.

– Как… красиво, – прошептала Мику. – Немного грустно, но… очень красиво.

– А кто это сидит? – осторожно спросил я.

Лена чуть пожала плечами.– Не знаю… так само получилось. Просто… захотелось нарисовать. – Она говорила тихо, будто стеснялась даже самой идеи, что на холсте могла быть мысль.

Я снова посмотрел на картину. И чем дольше глядел, тем отчётливее понимал – этот силуэт, сидящий у воды, – как будто я сам. Только без лица. И с чужой грустью, которую я вроде бы и не чувствовал… но знал. Знал когда-то. Возможно, в другой день. Или в другой жизни.

– А это место где-то у вас тут рядом? – спросил я, продолжая рассматривать картину.

– Ага, – кивнула Мику. – Это же наша лодочная станция. Она вон там, находится. Там, конечно, красиво, но я редко бываю… Там здание какое-то… страшное. Я, если честно, его боюсь, – добавила она чуть тише.

– Да, там красиво… – сказала Лена, глядя на картину, будто видела перед собой не холст, а само озеро.

– Значит, ты оттуда и идёшь, да? – уточнил я. – Целый день там сидела?

– Ага, – кивнула Лена. – Рисовала. Думала о всяком… Разговаривала сама с собой. В одиночестве.

– Понимаю, – кивнул я. – Иногда в одиночестве и правда находишь того, с кем есть о чём поговорить… – пробормотал я, сам не совсем понимая, кого именно имел в виду.

– Вот именно! – оживилась Мику. – Одиночество ведь – это не приговор. Я вот, когда одна, всегда музыкой занимаюсь. И она становится моим другом. Мы с ней поём в унисон – и мне уже не грустно.

– Ладно, я пойду, – сказала Лена, вновь взяв мольберт. – Отнесу картину и подойду в столовую.

– Лена, может, я тебе помогу, краску донесу? – вдруг предложила Мику. – А то что ты одна пойдёшь, с такой красотой в руках…

– Хочешь пойти со мной? – спросила Лена.

– Хочу-хочу! – обрадовалась Мику. – А ты, Сёма, может, с нами тоже?

– Нет-нет, вы идите… – замахал я руками. – Я сразу в столовую, вдруг там уже Ольга Дмитриевна. Она же моя соседка, если опоздаю, потом всю ночь будет наставления читать. Сколько можно…

На самом деле, идти в дом к двум красивым девушкам было, конечно, заманчиво. Даже романтично, если подумать. Но я уже чувствовал, как неловкость подкрадывается где-то сзади и дышит в затылок, готовая испортить всю идиллию. Да и есть хотелось.

– Ладно, я пойду, – сказал я, отходя. – Увидимся в столовой! Не опаздывайте.

Они кивнули и пошли, а я направился дальше, к столовой – и заметил, что у входа толпится куча пионеров. И именно толпится, а не заходит внутрь, как обычно. Какой-то неестественный стоп-кадр: все гудят, кто-то ерзает, но в двери никто не входит.

Подойдя ближе, я заметил в центре толпы Алису. Конечно, если где-то шумно – ищи рыжую.

– Эй, Алиса, что за столпотворение? – спросил я, подходя сбоку.

– Как что? Не видишь – не пускают, дверь закрыта! – фыркнула она, скрестив руки.

– А с чего вдруг?

– А я откуда знаю? Я такая же, как ты – пришла и упёрлась в запертое.

– Понятно… А Лену не нашла? – спросил я, стараясь держать нейтралитет.

– Нет. Как и Ульяну. Обе где-то шатаются.

– А я нашёл Лену. Она, между прочим, на лодочной станции картину рисовала, – кивнул я в сторону.

– А как ты её нашёл, если ты с Мику занимался, а? – прищурилась Алиса, явно вцепившись в слово "занимался".

– Ну… я и не искал, если честно. Просто шёл с Мику, и она нам навстречу с мольбертом. Мику сразу вызвалась ей помочь, а заодно и присмотрит – если Лена вдруг и правда вор, то при Мику будет осторожной. Красть сегодня нечего не будет, – объяснил я, стараясь звучать разумно.

Алиса закатила глаза.

– Плохо ты её знаешь, – буркнула она.

– А ты хорошо? – парировал я.

– Как бы… да. Но не в этом суть. Есть охота! – сменила тему Алиса и тут же рявкнула куда-то в сторону столовой:– Эй! Мы вообще-то жрать хотим! Открывайте уже, а!

Ответом ей была тишина. Из столовой по-прежнему никто не выходил.

Мы ещё постояли в куче у столовой, как дельфины под сеткой – вроде на свободе, а внутрь не пускают. Надеялись, что сейчас вот-вот распахнут двери, и мы, как корабли, ворвёмся к тарелкам. Но ничего не происходило.

К нам подошли Шурик с Серёжей, почесали затылки, переглянулись – и тоже влились в толпу, будто от этого хоть что-то зависело. Следом я заметил Мику с Леной. Мику, завидев меня, сразу направилась ближе.

– Сёма, а чего все стоят-то? Кушать сегодня не будем? – спросила она с такой интонацией, будто сейчас начнёт грызть забор.

– Не знаю… наверное, не будем, – пожал я плечами, сам уже начиная беспокоиться.

– Ой, а так охота! – застонала Мику. – Я ведь не ела вообще сегодня!

Я только сейчас вспомнил – и впрямь, она же всё утро и днём тоже искала свою брошь. Завтрак, обед – мимо. Бедняга.

Я уже хотел что-то сказать, как откуда-то из-за спин раздалось:

– Пустите… эй, не толпитесь вы так… дайте пройти, дайте, сейчас узнаем, что там случилось!

Толпа расступалась нехотя, как тесто под ножом. Проталкивалась, конечно, наша незаменимая Ольга Дмитриевна – в форменной строгости, с выражением лица «сейчас я всем устрою».

– Это я, Ольга Дмитриевна! Откройте! – громко сказала она, постучав в дверь.

Никто не открыл.

Вожатая качнула головой, подумав, что её просто не слышно сквозь гул толпы. Резко повернулась к нам и рявкнула:

– Тишина! Соблюдайте тишину! Что вы разгалделись, как базарные бабы? Вы пионеры или кто?!

Толпа мгновенно затихла, будто по взмаху дирижёрской палочки. Даже птицы где-то на деревьях, кажется, замерли от уважения.

Ольга Дмитриевна ещё раз постучала, громко представилась – как будто сомневалась, что её авторитет кто-то может не узнать. В ответ – тишина. Но вдруг за дверью щёлкнула щеколда, и створка медленно приоткрылась.

На пороге показалась знакомая коса – бело-золотые волосы Слави блеснули в сумеречном свете.

– Что случилось там у вас? – строго спросила Ольга Дмитриевна.

Славя что-то коротко шепнула ей в ответ и с тем же серьёзным видом скрылась обратно за дверью.

Мы ещё немного переминались с ноги на ногу, пока вожатая не вернулась и не посмотрела на толпу так, будто сейчас устроит разгон.

– Так, пионеры! – голос её звенел, как колокол. – Все по домам. Ужина сегодня не будет. Случился форс-мажор.

– Это как это – не будет? Я ведь кушать хочу! – возмутилась Мику, сжав кулачки.

– И я хочу, вообще-то! – поддержала её Алиса, нахмурив брови.

– По сути, и мне охота, – вздохнул я, – только, видимо, ужина не видать.

Ольга Дмитриевна смерила нас взглядом и махнула рукой:

– Пионеры, ничего страшного с вами не случится, если один раз пропустите ужин. Если что, завтра попрошу, чтобы на завтрак дали больше порции – для особо голодающих.

Толпа дружно заохала и заахала, но, бурча себе под нос, потянулась в сторону жилых корпусов.

А мы втроём – я, Мику и Алиса – остались стоять на месте, словно прикидывая: ну и чем теперь себя занять на пустой желудок?

Ольга Дмитриевна, бросив на нас последний взгляд, тоже пошла в сторону площади – видно, решала уже другие дела. Я перевёл взгляд на Мику: та выглядела так, будто у неё сейчас вместо нотных линеек в глазах черные полосы печали. И стало ясно – надо что-то делать.

– А что, со столовой вообще никак не договориться? Хотя бы для Мику еду взять? – спросил я, почесав затылок.

– Там Славя, – хмыкнула Алиса. – Навряд ли согласится. Она ж у нас правильная до невозможности, ещё и Ольгу боится, будто та её за невовремя выданную булочку в ГУЛАГ отправит.

– А если её очень попросить? – уточнил я.

Алиса хитро улыбнулась:– Тогда давай ты, иди проси.

– Сёма, да не надо, – тихо сказала Мику, – я как-нибудь переживу…

Я посмотрел на неё внимательнее. Бедняга, она уже еле держалась, лицо посерело, глаза потухли. Я вздохнул:– Мику, на тебе уже лица нету! Не хватало ещё, чтобы ты в медпункте ночью с голода в обморок грохнулась. Кто же тогда будет Лену караулить, пока мы расследованием занимаемся?

– Ульяна будет, – буркнула Алиса. – Хотя стоп… а что если это она виновата в том, что столовую закрыли?

– Вот и узнаем, – сказал я, решившись, и шагнул к двери.

Я постучал.

– Кто там? – подала голос Славя.

– Это я, Семён, – сказал я.

– Семён, сегодня ужина не будет, – сразу отрезала она.

– Ты открой, поговорить надо, – попросил я.

– Я тут занята, – ответила Славя с лёгким раздражением.

– На минутку, Славя, всего на минутку, – упросил я.

Прошуршав чем-то внутри, она всё-таки приоткрыла дверь и вышла к нам на крылечко.

– Что такое? – спросила она, поправив косу.

– Славя, что случилось-то? – спросил я.

– Форс-мажор, – коротко сказала она.

– Да мы поняли, что форс-мажор. Это Ульяна тут виновата, да? – тут же вклинилась Алиса.

– Как бы да… – Славя вздохнула. – Так получилось, что кастрюлю с супом уронили. Её за выходки, заставили помогать сегодня на кухне, а она отвлекла повара и… вот, случилось то, что случилось. Сейчас там все убираем.

– Понятно… Славя, тут Мику весь день не ела. Ни завтрака, ни обеда. Ей бы хоть что-нибудь? – осторожно спросил я.

– Мику не ела? – удивилась Славя.

– Не-а, я весь день искала брошь свою, – виновато вставила Мику.

Славя задумалась.

– И мы вообще-то тоже хотим есть, – вмешалась Алиса. – Нас с Семёном Ольга Дмитриевна озадачила поисками этой броши, мы тоже устали, и хотим кушать.

Славя посмотрела сначала на Алису, потом на меня. Я только пожал плечами, мол, ну а что тут скажешь.

– Ладно, – наконец сказала она. – Постойте тут минутку, хорошо?

– Хорошо, хорошо, – сразу обрадовался я.

Она кивнула и снова скрылась за дверью, оставив нас ждать и гадать, что же она там придумает.

Спустя минуту дверь снова скрипнула, и Славя показалась с небольшой корзинкой.

– Вот, нашла, – сказала она и протянула её нам.

Внутри оказалось несколько румяных пирожков и пара стеклянных бутылочек с белой жидкостью.

– Вам по одному пирожку, и одну бутылку на двоих, а тебе, Мику, три пирожка и одну бутылку, – Славя протянула пайки.

Мы с Алисой получили по пирожку и бутыль, а Мику, собрав всё в охапку, посмотрела сначала на еду, потом на Славю.

– Ой… а мне не слишком ли много будет? – смущённо спросила она.

– Тогда давай сюда, если не хочешь, – протянула руку Алиса.

– Нет-нет, Мику, это твоё, – остановила её Славя.

– Ладно, – вздохнула Мику. – Тогда я в дом пойду, с Леной поделюсь. Она ведь тоже без ужина осталась.

– Ты как пойдёшь-то? – нахмурилась Славя. – Через весь лагерь с таким добром? Я вам это втайне дала. Никто не должен видеть, иначе меня накажут.

– И правда, – кивнул я. – Ещё не хватало, чтобы сюда табун голодающих попрошаек – примчался.

– Тогда нужно где-то спрятаться, – предложила Алиса.

– Спрятаться?.. Но где? – засомневалась Мику, прижимая к груди свою «добычу».

– Вот и решайте сами, – Славя строго глянула на нас. – Только не подведите меня. Ради вас старалась. – И, быстро оглянувшись, юркнула обратно в столовую, прикрыв за собой дверь.

– И что теперь? Где у вас тут можно поесть так, чтобы никто не увидел? – спросил я.

Алиса почесала подбородок, прищурилась и выдала:

– Пойдёмте на сцену. Там обычно пусто и… атмосферно.

– На сцену? Ого, как романтично! Ужин на сцене, трио музыкантов! – оживилась Мику.

Я аж закашлялся от таких слов. Какие ещё музыканты? Я сам-то только сегодня научился треугольник дзынькать. До Китая ближе, чем мне до музыки…

– Музыкантов? – переспросил я недоверчиво.

– Ну да! Ты, я и Алиса, – улыбнулась Мику.

Я перевёл взгляд на Алису. Та сперва вытаращилась на меня, потом фыркнула и отвернулась, словно ей резко вспомнилось, что у неё аллергия на романтику.

– Пошли уже, пока нас никто не спалил, – буркнула она.

Значит, Алиса тоже музыкант? Вот это поворот! – мелькнуло у меня в голове.

– Ну, ведите, маэстро, а то я пока не знаю где она, – сказал я, стараясь скрыть смущение.

– Через площадь, за библиотекой, – махнула рукой Мику.

– Неа, – сразу перебила её Алиса. – Через лесок пойдём. Площадь – не наш вариант.

Я кивнул. Девчата первыми нырнули в тени деревьев, а я последовал за ними, стараясь ступать тише. Мы шли сквозь рощицу, огибая площадь – так было безопаснее. Не в смысле опасности, а в смысле лишних глаз, которые могли бы заметить ускользающую троицу с едой.

Шёл следом и невольно любовался этой сценой: две красивые девушки впереди, держат ужин в руках, болтают вполголоса… А я – сопровождающий. И ведь не просто где-то на турбазе, а в пионерлагере времён СССР. Сейчас мы втроём устроим тайный ужин при свете, возможно, сценических ламп – если они, конечно, работают. Почти при свечах, если романтики добавить.Забавно… – подумал я. – Я и две девушки, с которыми, по сути, у нас уже образовалась маленькая команда. Где ещё в жизни мне так везло?