Сувар 3 Как Чуваши стали частью Руси

— Здесь нас не тронут? — спросил Мансур.

— Здесь меня двадцать шесть лет не трогали.

— А теперь?

— А теперь посмотрим, — сказал Бахтияр и тронул коня.

Сотник вышел к воротам сам.

Он стоял в воротах, невысокий, широкий, седой, и смотрел, как Бахтияр подъезжает, и лицо у него было такое, как всегда, когда Бахтияр подъезжал, — будто он уже посчитал, сколько тот возьмёт, и заранее не согласен. Бахтияр остановил коня. Они посмотрели друг на друга.

— Бахтияр, — сказал сотник по-казански.

— Ахплат.

— Слезай. Сам слезешь или помочь?

— Сам, — сказал Бахтияр и слез так, как слезал последние годы: держась за луку обеими руками, будто слезал с крыши. Сотник смотрел и не помогал. Он знал, что Бахтияр не любит, когда помогают.

— Колени? — спросил сотник.

— Колени умнее меня, — сказал Бахтияр. — Всё знают заранее.

Сотник кивнул, как кивал каждую осень на эти самые слова. Потом отступил в сторону и показал на двор.

* * *

Его посадили на то же место, что всегда: на лавку у стены, справа от стола, где было видно дверь. Хлеб. Соль. Молоко в кувшине — ему всегда ставили молоко, потому что он не пил пива, и сотник однажды, лет пятнадцать назад, сказал, что у них в селе коровы доятся только ради Бахтияра, а то бы пиво одно и пили.

Мансура и ногая посадили у двери. Ногай ел молча. Мансур смотрел по сторонам.

Бахтияр тоже смотрел, но так, чтобы не было видно.

На стене, у двери, на гвозде висела кольчуга. Русская, частого плетения, тяжёлая, с короткими рукавами. Рядом — шлем, островерхий. Под ними, на другом гвозде, — связка бирок на лыке, свежих, светлых.

Бахтияр посмотрел на кольчугу и перевёл глаза на бирки. Про кольчугу он ничего не сказал.

Подавала старуха.

Эрнепи. Он знал её двадцать шесть лет — сначала женой прежнего сотника, потом вдовой, матерью нынешнего. Она всегда подавала сама, хотя в избе была невестка, и всегда ставила перед Бахтияром миску так, чтобы он видел, что ставит она, а не невестка. Теперь она шла от печи медленно, держась свободной рукой за стену, и ставила миску долго, и Бахтияр ждал.

На голове у неё был тот же хушпу«шапка замужней», высокий, с серебром по краю. Бахтияр двадцать шесть лет видел на нём слева, у самого края, одну монету — большую, гнутую, с чужим письмом, не таким, как на казанских деньгах, — и каждую осень, глядя на неё, думал, что серебро это старое, что таких сейчас не бьют и что если бы старуха её продала, хватило бы на полбочонка мёда недоимки. Он никогда этого не говорил.

Монеты не было. На её месте висели два обрывка нитки.

— Где монета? — спросил Бахтияр.

Эрнепи поставила миску и выпрямилась.

— За письмо отдали, — сказала она. По-казански она говорила плохо, но это сказала понятно.

— За какое письмо?

— В городе. — Она кивнула на запад. — Сын к царю ездил. Писали его. За письмо — монету.

Бахтияр посмотрел на сотника. Сотник пил молоко и смотрел в кружку.

— Вот и я говорю, — сказал Бахтияр. — Вас теперь письмом берут.

Сотник поставил кружку и засмеялся. Эрнепи тоже засмеялась — тонко, по-старушечьи, прикрыв рот ладонью. Бахтияр не засмеялся, потому что никогда не смеялся своим шуткам, но двинул углом рта, и сотник это увидел и засмеялся ещё.

Мансур у двери не понял, почему смеются, и тоже засмеялся, на всякий случай.

* * *

Потом сотник сказал, чтобы все вышли, кроме Бахтияра. Мансур и ногай ушли к коням. Эрнепи ушла за печь. Жена сотника, высокая луговая, вышла последней и закрыла за собой дверь, и посмотрела на Бахтияра перед тем, как закрыть, — долго, ничего не говоря.

Они остались вдвоём за столом.

Бахтияр сказал всё так, как ему велели в диване. Только короче и без того, что велели прибавить. Он не умел говорить длинно.

— Платите опять Казани, — сказал он. — По старине. Хан новый, хан простит. Русские у себя в городе мрут — ты сам знаешь, твоя жена им ягоду возила, я слышал. С вас ясак взяли? Взяли. Где ваши три года? — Он помолчал. — Я не пугаю. Мне велели сказать — я говорю. Что будет, если не пойдёте, — ты и сам посчитаешь.

Сотник молчал.

Бахтияр допил молоко. Поставил кружку. Посмотрел на кольчугу на стене — один раз — и на сотника.

— Ещё одно, — сказал он.

— Говори.

— Урга жив.

Сотник поднял голову.

Бахтияр рассказал. Коротко, как рассказывают, сколько и откуда. Прошлым летом, после Арского поля, пленных писали — он писал. Урга был тридцать седьмой. Урга просил сказать своим. Бахтияр сказать не мог. Урга просил записать, что живой, — Бахтияр записал на полях. Потом, когда отпускали русский полон, Бахтияр ходил просить за Ургу, и его не взяли: не русский. Барышник Акчура, у которого Урга был, продал его на Арскую сторону.

Он назвал имя хозяина — Кулбахт, человек тихий, у него одни дочери, и работник ему нужен. И деревню. Деревня была от Арска в полдне пути, в лесу, при речке, за бором, — Бахтияр бывал там лет десять назад: мечеть без минарета и мельница.

Сотник слушал, не шевелясь.

— Вернёшься под хана — отпустят, — сказал Бахтияр. — Я сам попрошу. Хан сейчас таких отпускает, кто возвращается. Будет Урга дома к жатве.

Он сказал это прямо, как говорят цену. Это и была цена. Он не угрожал и не обещал больше, чем мог. Сотник это знал — двадцать шесть лет они так торговались, и Бахтияр ни разу не сказал ему цену выше той, за которую мог отвечать.

Сотник долго молчал. Смотрел на стол. Потом на свою левую руку, лежавшую на столе, ту, что плохо гнулась. Потом на дверь, за которой ушла жена.

— Я посчитаю, — сказал он.

Бахтияр кивнул.

Он понял, что сотник сейчас считает — не мёд, не бочонки, а то, что считают сотники, когда им называют цену за всех: сколько дворов, сколько рук, сколько детей, кто за кем стоит в порядке, кто что скажет, кто пойдёт, кто нет, что будет с Ургой так, и что будет с Ургой иначе, и что будет со ста двенадцатью дворами так и иначе. Сотник считал так же, как Бахтияр считал сам, когда в диване назначали ему сёла: всё сразу, в уме, по порядку, и сбивался, и начинал сначала.

— Считай, — сказал Бахтияр. — Я до утра.

* * *

Ему постелили на лавке у стены.

Он лежал в темноте и не спал. Колени болели. За печью дышала старуха, коротко, с присвистом. Жена сотника спала на полатях, и Бахтияр слышал, как она поворачивается. Сын сотника, Анчик, — Бахтияр видел его мальчиком на телеге с бочонками, потом подростком, потом, прошлым летом, во дворе за конюшней, не видел, потому что Анчика там не было, — Анчик вошёл поздно, ночью, постоял у двери, посмотрел на Бахтияра, лежавшего на лавке, и ушёл спать в сени, не сказав ни слова.

Сотник сидел за столом.

Бахтияр не видел его — лучину сотник погасил, — но слышал. Сотник сидел и шептал. Числа. Бахтияр разбирал через слово: пятьдесят восемь… двадцать три… тридцать один… четыре… Потом тихо. Потом снова: пятьдесят восемь…

Бахтияр лежал и слушал. Он знал все эти числа. Они были у него в книге, в сундуке, в Казани. Пятьдесят восемь — Ҫӑлкуҫ. Двадцать три — Анаткасси. Тридцать один — Хыркасси. Четыре — он не знал, что четыре. Потом понял: столбы. Он слышал в городе, что на Арском поле у сотни Ахплата побили четверых.

Он заснул на числах. Проснулся от того, что сотник сказал вслух, негромко, одно слово, и замолчал. Слово было — Урга.

* * *

Утром сотник вышел его провожать к воротам.

Кони стояли осёдланные. Мансур уже сидел в седле. Ногай проверял подпругу.

— Ну? — сказал Бахтияр.

— Мы присягали, — сказал сотник.

Он сказал это по-казански, спокойно, как говорят, сколько мёду в этом году.

— Знаю, — сказал Бахтияр.

— Урге скажи — пусть ждёт.

Бахтияр взялся за луку, подтянулся, закинул ногу — колени сказали своё — и сел. Посмотрел на сотника сверху.

— Кто ему скажет? — спросил он.

Сотник не ответил.

Бахтияр подождал. Потом тронул коня.

Он не обиделся. Он и не ждал другого. Он двадцать шесть лет знал этого человека и знал, что тот сказал «посчитаю» не для того, чтобы отказать вежливо, а потому, что действительно считал, — и посчитал, и вышло так. Бахтияр бы на его месте посчитал, может быть, иначе. А может быть, и так же. Он не знал. Он никогда не был сотником, которого выбрали те, у кого он берёт.

* * *

В Хыркасси его приняли, как принимают своих.

Сарый встретил его у околицы, верхом, на сером коне, и засмеялся, увидев, и развернул коня рядом, и поехал бок о бок, и говорил всю дорогу до своего двора — громко, по-казански, с ошибками, которых не стеснялся. Бахтияр его помнил: мальчишкой, который воровал у него из телеги сотовый мёд, и потом десятником, который торговался за каждую кадку так, будто его резали.

У Сарыя в избе было людно. Мужики из Хыркасси сидели по лавкам, и все встали, когда он вошёл. Чӳкҫӗ«тот, кто режет на молениях» Хыркасси, тяжёлый, с деревянной чашей на поясе, сидел в углу и кивнул ему. Зять сотника — младший брат Сарыя — стоял у печи. Жена его, дочь сотника, подавала. Бахтияр помнил её девочкой: она пряталась за мать, когда он приезжал, и выглядывала. Теперь у неё на руках был мальчик, и она на Бахтияра не смотрела.

Бахтияр сказал то же, что сотнику. Мужики слушали и кивали. Сарый слушал и улыбался.

— Хан простит, — сказал Бахтияр.

— Нас не за что прощать, — сказал Сарый. — Мы у него ничего не брали. Это у нас брали — сначала он, потом эти.

— Тогда тем более.

— Тогда тем более, — согласился Сарый и засмеялся.

Бахтияр сказал и про Ургу. Не мог не сказать: Урга был из этой сотни, и Бахтияр видел, как Сарый переглянулся с братом, когда услышал имя.

— Жив? — спросил Сарый.

— Жив. На Арской стороне.

— У кого?

Бахтияр назвал.

Сарый помолчал. Потом ударил ладонью по столу — не зло, а так, как бьют, когда решили.

— Мы Ургу вернём, — сказал он. — Мы. Не московский. — Он посмотрел на мужиков, на брата, на чӳкҫӗ. — Московский ему «пусть ждёт» велел передать, да? Я знаю, что он сказал. Он всегда так говорит. Вот пусть он и ждёт. А мы вернём.

Мужики зашумели. Бахтияр смотрел на Сарыя и думал, что тот говорит всерьёз, и что тот не знает, как это делается, и что хан отпустит Ургу, если хан захочет, а если не захочет, то не отпустит ни для Сарыя, ни для кого. Он ничего этого не сказал. Он сказал:

— Хорошо.

И достал из сумы книгу.

* * *

Он писал за столом у Сарыя, при лучине, долго.

Книгу он раскрыл на двадцать шестом годе, на сотне Ахплата, седьмой сверху. Под сотней было пусто — с прошлого лета, со дня пленных. Внизу разворота стояло: «не собрано».

Бахтияр обмакнул калам«тростниковое перо». Бисмиллаһ«Во имя Аллаха».

Он писал Хыркасси. Двор за двором, по порядку, как стояли в прошлом году, как стояли все двадцать шесть лет, с поправками. Сарый сидел напротив и называл: этот двор — жив, этот — отделился сын, стало два, этот — вдова, этот — Пайтушев, Пайтуша убили на Арском поле, двор остался, братья есть. Бахтияр писал. Имя хозяина, сколько рук, что с двора. Против Пайтушева двора он написал на полях: «сын убит» — и подумал, что в прошлом году этого не написал бы, потому что это не для ясака. Теперь написал.

Тридцать один двор. Он пересчитал два раза. Сошлось.

Это была первая новая строка на правом берегу за год.

Он смотрел на неё. Буквы вышли ровные. Хыркасси стояла под сотней Ахплата, как стояла всегда, — только теперь одна, без Ҫӑлкуҫ и Анаткасси, и под ними было пусто, а под ней — тридцать одна строка.

— Что пишешь? — спросил Сарый.

— Тебя, — сказал Бахтияр.

— И что там про меня?

— Что ты мне с позапрошлой осени кадку мёда должен, — сказал Бахтияр. — Вот тут. Видишь?

Сарый посмотрел в книгу, где ничего не мог прочесть, и захохотал, и хлопнул Бахтияра по плечу так, что калам дрогнул, и Бахтияр отвёл калам от листа, чтобы не посадить кляксу, и подождал, пока Сарый отсмеётся.

Долг и правда был. В другой книге.

* * *

Обратно переправлялись на третью ночь.

Лодочник ждал в тальнике, тот же, с Кабана. Льдин было меньше. Вода стояла высокая, мутная, и лодка шла тяжело.

Мансур сидел на носу и уже не боялся: он был за Волгой, и вернулся, и теперь будет рассказывать. Ногай спал сидя.

Бахтияр сидел на корме и считал.

Одна деревня из трёх. Тридцать один двор из ста двенадцати. Ҫӑлкуҫ — нет. Анаткасси — нет: он заехал туда на обратном пути, и там его накормили, и выслушали, и ничего не сказали, и он понял, что Анаткасси пойдёт за сотником, потому что Анаткасси всегда шла за сотником. Сотня у Ҫавала — туда он не ездил, туда поехал другой. Кинера — тоже другой.

Тридцать один.

Он открыл книгу у себя на коленях. Луна была полная, и в её свете буквы были видны — не прочесть, но видно, где строки. Он нашёл разворот. Нашёл сотню Ахплата. Под ней — Хыркасси, тридцать одна строка, и под ними ниже — пусто.

Он обмакнул калам в чернильницу, которую держал в руке, и внизу, под Хыркасси, в лунном свете, почти не видя, написал цифру: тридцать один.

Лодку качнуло. Калам дёрнулся. Бахтияр поднёс книгу к лицу и посмотрел: цифра вышла кривая, с хвостом вниз.

Он не стал её править. Он подул на лист и закрыл книгу.

— Что там? — спросил Мансур с носа.

— Тридцать один, — сказал Бахтияр.

— Чего?

— Двор, — сказал Бахтияр. — Греби, если не спишь.

Мансур не грёб — грёб лодочник, — но взял запасное весло и стал помогать, неловко, и лодку снова качнуло, и лодочник сказал ему что-то про его мать, и Мансур засмеялся, и Бахтияр сидел на корме, держа книгу на коленях обеими руками, и смотрел, как приближается левый берег.

Глава 17. Все изменили

Ахплат. Хыркасси; город на Сӗве; Ҫӑлкуҫ, май — июнь 1552 года

Тын вокруг двора Ахплат чинил сам, с Анчиком, три дня.

Тын был старый, ещё отцовский, из дубовых кольев в рост человека, и за двадцать лет половина кольев подгнила внизу и держалась только на поперечинах. Раньше это было не важно: от кого загораживаться? От соседской свиньи. Теперь он выдёргивал гнилые колья, один за другим, и ставил новые, тёсанные с вечера, и Анчик забивал их обухом, а он держал и считал.

Ворота он перевесил на новые петли, кованые, выменянные у кузнеца из Анаткасси«Нижнего конца» на две кадки мёда, и вытесал засов из комля, толщиной в ногу. Анчик смотрел, как он вгоняет засов в скобы, и спросил:

— От кого?

Ахплат не ответил. Ответ знали оба.

Весть пришла на четвёртый день, с Анаткасси, с мальчишкой верхом без седла. Мальчишка скатился с коня у ворот и сказал, задыхаясь, что Хыркасси«Сосновый конец» ходила к городу. С казанскими конными, ночью, через лес. Отбили у русских стадо, что паслось на лугу под горой. Пастухов было трое. Двоих убили, третий убежал. Стадо угнали за Сӗве«Свиягу», в лес, а оттуда, говорят, за Атӑл«Волгу».

— Кто говорит? — спросил Ахплат.

— Все, — сказал мальчишка.

— Кто видел?

Мальчишка подумал.

— Сарый в Анаткасси за пивом приезжал, — сказал он. — Сам и сказал. Смеялся.

* * *

В Хыркасси Ахплат поехал один, на своём коне, не на московском мерине.

Мерин, рослый, буланый, с чёрной гривой, стоял в сарае; ездить на нём Ахплат жалел. Имени ему так и не дали.

Хыркасси стояла у бора, выше по реке, и была тихая. Слишком тихая для июньского дня: никто не пахал пар, никто не рубил, дети не бегали. У ворот Сарыя стояли два чужих коня под казанскими сёдлами, с высокими луками, и на заборе сушилась чужая попона.

Сарый вышел сам. Без шапки, в рубахе, с ложкой в руке — ел.

— Сотник, — сказал он. — Заходи. Или ты по делу?

— По делу.

— Тогда здесь говори. — Сарый прислонился к воротному столбу. — В избе у меня гости. Им твоё дело неинтересно.

Ахплат слез с коня.

— Под городом двое русских убиты, — сказал он.

— Пастухи.

— Пастухи.

— У них стадо было в триста голов, — сказал Сарый. — А у нас в Хыркасси с зимы коровы по две на двор. Они с нас ясак взяли, когда обещали не брать. Мы взяли назад.

— Двоих убили.

— Не мы. Казанские. Мы стадо гнали. — Сарый облизал ложку. — А ты считаешь, кто кого?

— Я считаю, кто спрашивать будет.

Сарый засмеялся, и стало видно сломанный зуб.

— Ты купил нам три года, — сказал он. — Где они?

— Я ничего не покупал.

— Ты ездил. Кланялся. Бумагу привёз. С тебя не берут. Значит — купил. Одному себе.

Из избы вышел зять — младший брат Сарыя, муж дочери. Он встал за спиной брата, у двери, и не сказал ничего. Он был выше Сарыя и тоньше, и лучше всех после брата сидел на коне, и Ахплат помнил, как четыре года назад отдавал за него дочь и как они с Сарыем полдня торговались о приданом и потом напились вместе.

Дочь стояла в глубине избы, у печи. Ахплат видел её в раскрытую дверь: она держала на руках мальчика и смотрела на отца. Не вышла.

— Бахтияр был, — сказал Сарый. — В ака«месяц пахоты». Ты знаешь.

— Знаю.

— Он и тебе сказал про Ургу.

— Сказал.

— И ты что?

— Я сказал — присягали.

— Ты присягал, — сказал Сарый. — А Урга сидит у чужого человека в сарае и ждёт, когда ты посчитаешь. — Он выпрямился и отлепился от столба. — Мы Ургу вернём. Мы, не московский. Хан слово дал.

— Хан — Бахтияру. Бахтияр — тебе.

— Ну и что? — сказал Сарый. — А тебе кто слово дал? Писарь?

Ахплат постоял. Потом сел на коня.

— Урга мой человек, — сказал он.

— Был твой, — сказал Сарый. — Ты его под пушки водил. — Он поднял ложку, как поднимают руку прощаясь. — Езжай, сотник. У меня щи стынут.

Зять стоял у двери и смотрел в землю. Когда Ахплат развернул коня, зять поднял голову, и они встретились глазами, и зять отвёл первым.

* * *

Через три дня из города позвали сотников.

Позвали всех, с правого берега, кого могли, — Ахплат это понял, когда увидел у съезжей избы толпу. Сотники, десятники, мурзы. Кто-то стоял у крыльца, кто-то сидел на брёвнах. Никто ни о чём не говорил. Байдеряк с Ҫавала«Цивиля» стоял в стороне, отдельно, со своими, и на Ахплата посмотрел и кивнул, и больше не смотрел.

У ворот города стояла пушка, которой прошлым летом не было, и смотрела не наружу, а вдоль дороги, по которой шли из сёл.

Звали по одному.

Третьяк сидел за тем же столом. Ахплат узнал его сразу — наклон головы, близорукий прищур, как на дальнее. Он был худее, чем прошлым летом, и кашлял, и перед ним лежал не лист, а тетрадь, толстая, сшитая, и он писал в неё. Юшка сидел на лавке у стены, без гороха.

Третьяк поднял голову, прищурился, узнал. Сказал что-то Юшке.

— Он говорит — Атнеров, — сказал Юшка. — Помнит.

— Он пишет воеводам, — сказал Юшка. — А воеводы — в Москву. Что на Горной стороне делается.

Третьяк прочитал вслух, с листа, ровным голосом, как читают то, что уже написано и не переменится:

— «…а горние люди все изменили, и с казанцы ссылаются, и на государевых людей находят…»

Юшка перевёл. Перевёл медленно, слово в слово, и в конце сказал ещё раз, отдельно:

— Все изменили.

Ахплат стоял у стола.

— Не все, — сказал он.

Юшка перевёл. Третьяк посмотрел на Ахплата.

— Хыркасси, — сказал Ахплат. — Одна деревня. Тридцать один двор. Из ста двенадцати.

Юшка перевёл. Третьяк слушал, наклонив голову, и Ахплат видел, что он слушает по-настоящему, не для виду. Потом Третьяк положил перо, потёр переносицу двумя пальцами и сказал что-то короткое.

— Он говорит: у него сотня одна, — сказал Юшка. — Строка одна.

— Раздели.

Юшка перевёл. Третьяк ответил, не поднимая глаз.

— Не ему делить, — сказал Юшка.

— А кому?

Третьяк развёл руками — не зло, а так, как разводит руками человек, который и сам бы хотел, да нечем. Он сказал ещё что-то, долго, и показал на тетрадь, на стопку других тетрадей у стены, на окно, за которым стояли сотники, десятники, мурзы.

— Он говорит, у него тут вся сторона в одной тетради, — сказал Юшка. — Сотня за сотней. И в каждой, говорит, кто-то изменил, а кто-то нет. Если он каждую начнёт делить на дворы, его в Москве спросят, почему он пишет не донесение, а перепись. Он говорит, ему велено писать, что делается. Делается — вот это. — Юшка помолчал. — Он говорит, ему жаль.

Третьяк обмакнул перо и дописал что-то в строке, в самом конце, мелко. Ахплат смотрел на перо. Перо шло недолго.

— Что он приписал?

— Твою сотню, — сказал Юшка. — Номер. Чтобы знали, про какую.

* * *

Юшка догнал его в сенях.

— Ты не бери в голову, — сказал он.

— Я не беру.

— Берёшь. Я вижу. У тебя руки так делаются. — Юшка сжал кулак и разжал. — Его не за это ругать будут, а если не напишет. Весной тут многие легли. Воеводы злые. Казань за рекой опять с ханом. А у вас по всей стороне ночами ездят. — Он понизил голос. — Скажи спасибо, что вообще спрашивают. Что на слово зовут, а не со стрельцами приезжают.

— Спасибо, — сказал Ахплат.

Юшка посмотрел на него, как смотрят, когда не поймут, шутка это или нет, и засмеялся, коротко, без веселья.

* * *

Дома начались ночи.

По ночам ездили. Лай шёл по реке, снизу вверх или сверху вниз, и Ахплат лежал и слушал, откуда и куда. Сверху — значит, из Хыркасси к дороге. Снизу — значит, с дороги к Хыркасси. Иногда лай шёл через овраг, к Янтуду, и там останавливался, и потом шёл обратно.

Он съездил к Янтуду через овраг, днём. Янтуду встретил его во дворе, в зелёных казанских сапогах, заляпанных грязью.

— Третью неделю сплю в них, — сказал Янтуду, заметив, куда он смотрит. — Жена ругается. Из Казани ездят — говорят, ты мурза, ты веры нашей, ты с нами. Из города ездят — говорят, ты в росписи, ты к столу выше, ты с нами. И те и другие по-хорошему. По-плохому — я бы знал, что делать. А по-хорошему — только сапоги не снимать.

Он засмеялся, и Ахплат засмеялся с ним. Потом Янтуду перестал.

— К тебе придут, — сказал он. — Мерин у тебя. Кольчуга у тебя. Ты московский. Сарый это знает. И те, кто у него в избе сидят, знают.

— Знаю, — сказал Ахплат.

* * *

Они пришли на исходе ҫӗртме«месяца пара, июня» — в самую короткую ночь, когда темно бывает толькоот полуночи до третьих петухов, и то не совсем.

Ахплат ждал. С того дня, как съездил к Янтуду, у него во дворе ночевали его десяток: восемь мужиков с Ҫӑлкуҫ«Родника», с луками, с топорами, с рогатинами, спали вповалку в сенях и на сеновале, по очереди не спали. Собак было четыре, и все четыре спали во дворе, не на цепи. На крыше избы, у трубы, лежали два ведра с водой и мокрая рогожа. У ворот, изнутри, — бревно, чтобы подпереть, если засов не удержит.

Разбудили собаки.

Все четыре разом, не лаем, а рыком, низким, и потом лаем, и потом Ахплат уже был на ногах, в темноте, и шарил на гвозде, и нашёл кольчугу.

Он натянул её через голову, и она упала на плечи тяжело, холодно, звеня. Ремни были на боку и сзади. Левая рука не гнулась как надо, правой он не доставал. Он стоял в темноте в железе, как в мешке, и слышал, как за тыном, у оврага, фыркает чужой конь.

Айвика оказалась рядом. Он не слышал, как она встала. Её руки нашли ремни сразу, в темноте, как находили в темноте всё в этой избе, — и затянули, один, другой, туго, так что он охнул.

— Шлем, — сказала она.

— Не надо.

— Надо, — сказала Айвика и надела ему на голову шлем, и шлем сел криво, и он поправил.

Потом она сняла со стены свой лук, охотничий, и колчан.

— Ты куда?

— К матери, — сказала Айвика. — И к сараю. Мерина выводить, если что.

Во дворе уже кричали. Анчик пробежал мимо окна с луком, к лестнице на крышу. Мужики вылезали с сеновала.

Ахплат вышел.

* * *

Первый факел перелетел через тын, когда он был на середине двора.

Факел был смоляной, на палке, и крутился в воздухе, разбрасывая искры, и упал на соломенную крышу сарая, и солома сначала задымила, потом пыхнула вся по краю. За первым полетел второй, третий.

— Вода! — крикнул Анчик с крыши избы. — На сарай не достать!

С сарая было не достать. Крыша сарая была низкая, соломенная, и горела уже с двух концов.

В сарае стояли кони. Мерин. Казанский конь, которого Айвика взяла прошлым летом у удальца. Две рабочие лошади. Корова с тёлкой.

Айвика была уже там. Ахплат видел в свете огня её спину, у двери сарая, — она отодвинула засов и вошла внутрь, в дым, и он побежал к ней, и не успел: она вышла сама, ведя мерина за недоуздок, и мерин храпел, косил глазом, упирался, и она тянула его, не оборачиваясь. Отдала повод мужику, который подбежал, и пошла обратно в дым.

— Стой! — крикнул Ахплат.

Она не остановилась. Она вывела казанского коня, потом рабочих, по одной, потом корову, а тёлку выгнал уже мужик, прутом, и тёлка вылетела из дыма, мыча, и понеслась по двору, и сбила с ног другого мужика.