Осколки Истины: Смерть Невинности. Том I

Стекло разбилось о камни и в следующую секунду раздался оглушительный хлопок.

Из осколков вырвался сноп шипящих искр, взметнувшихся на десятки футов. Воздух затрещал от высвободившейся магии. Багровое сияние вспороло ночную темноту, окрасило клубящийся над причалом туман и отразилось в мокрых щитах северян, превратив их в подобие раскалённых зеркал.

Аэрн'тале отшатнулись. Вспышка колдовства, возникшая почти под ногами, заставила даже опытных воинов инстинктивно заслониться щитами. В Стальных Вершинах магию издавна презирали и опасались, а прикосновение к непонятным чарам считалось угрозой, от которой могут не спасти ни закалённая сталь, ни воинская выучка. Передние шеренги поспешно отступили. Задние натолкнулись на них, пытаясь понять причину заминки. На несколько драгоценных мгновений строй утратил прежнюю слаженность и кольцо разомкнулось. Пираты бросились в образовавшийся проход, таща раненых и подгоняя тех, кто ещё мог держаться на ногах. За их спинами туман продолжал полыхать багровым светом, скрывая очертания отступающего отряда.

Для аэрн'тале это было колдовством. Для пиратов — последним шансом выбраться. А для тех, кто оставался на невидимом «Серебряном Лисе», багровая вспышка означала только одно:

«Мы здесь. И мы проигрываем».

Багровое сияние ещё дрожало над причалом, отражаясь в чёрной воде, когда далеко за его пределами едва заметно шевельнулась туманная завеса. Сначала перемену выдал лишь слабый порыв ветра, пробежавший по поверхности моря, затем из глубины ночи донёсся протяжный скрип натянувшихся снастей.

И туман ответил.

Из его зыбких глубин проступила серебристая громада. Сперва обозначился острый форштевень, затем высокие мачты, туго натянутые ванты и мерцающие очертания корпуса. «Серебряный Лис», ещё мгновение назад казавшийся не более чем обманчивым видением, обретал плоть прямо на глазах у ошеломлённых имперцев. Ни грохота пушек, ни боевого клича. Корабль выходил из укрытия с пугающей бесшумностью, словно сама морская мгла раздвигалась перед ним, пропуская к берегу своего повелителя.

Серебристый форштевень рассёк тёмную воду, и «Лис» плавно приблизился к южному краю причала, где багровое колдовство ещё удерживало северян на расстоянии. На палубе уже кипела работа. Матросы вытаскивали из бухт канаты, освобождали штормтрап, готовили тали для подъёма раненых.

— На месте, старина! Тащи зверинец! — прогремело с борта.

Торгар вскинул голову.

Гарт.

Боцман уже перегибался через планшир, крепко ухватившись одной рукой за стойку ограждения, а другой подхватывая матроса, который едва не сорвался со штормтрапа. Его хриплый, пропитанный морской солью голос показался Торгару самым прекрасным звуком за весь этот проклятый вечер.

— К БОРТУ! ВСЕ К БОРТУ! — проревел Торгар.

Голос квартирмейстера прокатился над причалом, и выжившие потянулись к кораблю. Кто-то бежал, пригибаясь под свистящими над головой стрелами, кто-то брёл, едва переставляя ноги. Раненых тащили под руки, волокли на плечах, передавали друг другу через завалы из разбитых ящиков и брошенного оружия. Те, у кого ещё хватало сил сражаться, прикрывали отход, отступая последними.

Над планширом мелькнула невысокая фигура Ми'риката. Штурман сновал между матросами с проворством угря, успевая одновременно отдавать распоряжения рулевому, следить за снастями и отчаянно размахивать руками в сторону причала.

— Лево на борт! Ближе, ближе к пирсу! Чтоб вас ветром сдуло, не прозевайте!

Корабль осторожно сблизился с причалом, сохраняя ход лишь настолько, чтобы не удариться бортом о каменные выступы. Сверху полетели канаты с широкими петлями, следом опустили верёвочный штормтрап. У фальшборта уже ждали матросы, готовые поднимать тех, кто не мог взобраться самостоятельно.

Всё происходило стремительно, но без суеты. Каждый знал своё место.

Эвендель предусмотрела подобный исход ещё до высадки. Она велела подготовить спасательные концы и держать свободных матросов наготове, если операция обернётся бедой. Тогда распоряжение казалось излишней осторожностью. А теперь оно спасало им жизни.

— Петлю под мышки! Быстрее, сукины дети! — гремел Торгар.

Его изорванная рубаха пропиталась кровью, грудь вздымалась тяжело и неровно, но голос по-прежнему перекрывал грохот боя. Он не спешил к спасительному трапу. Огромный аэрн'тале оставался на краю причала, принимая одного раненого за другим. Торгар перехватывал брошенные сверху канаты, подводил петлю под руки очередного обессилевшего пирата, проверял, надёжно ли она затянута, и только после этого подавал знак.

— ТАЩИ!

Несколько матросов дружно налегали на канат, помогая поднять товарища над водой, другие подхватывали его, едва голова показывалась над планширом. Тяжелораненых вытаскивали с помощью талей, стараясь не причинять лишней боли, хотя времени на осторожность почти не оставалось.

— Следующего! Давай, шевели задницей!

Торгар работал с ожесточённым упорством, словно от каждого затянутого узла зависела возможность искупить то, что он только что сотворил под властью Раккар-Тора.

Один из пиратов, пытавшийся взобраться по штормтрапу, внезапно потерял хватку. Его пальцы разжались, и он сорвался в воду с тяжёлым всплеском. Не успел бедолага скрыться под поверхностью, как сверху уже полетел спасательный конец.

— Держи, дурья башка! — взревел Гарт, перегнувшись через ограждение.

Матрос ухватился за канат, и его немедленно потянули обратно. Ещё двое бросились к планширю, помогая вытащить промокшего товарища на палубу. Там спасённых встречали новые руки. Раненых укладывали между закреплёнными грузами, торопливо перевязывали, подсовывали под головы свёрнутые куртки. Тем, кто ещё мог держаться на ногах и пользоваться оружием, раздавали арбалеты и заряженные огнеплюи. Несколько стрелков заняли позиции у борта, прикрывая отходящих пиратов от случайных вылазок имперцев.

В считаные минуты палуба превратилась в переполненный лазарет. Стонали раненые. Кто-то звал товарища, потерявшегося в суматохе. Кто-то требовал воды. Между распростёртыми телами сновали матросы, переступая через окровавленные сапоги, брошенные клинки и обрывки перевязочного полотна.

Но самое главное — они были на корабле. Живые.

Торгар подхватил очередной канат и оглянулся через плечо. Там, дальше, в глубине причала, бой ещё продолжался. Багровая дымка постепенно рассеивалась, и сквозь неё уже проступали очертания северных щитов. Аэрн'тале приходили в себя после внезапной вспышки колдовства, восстанавливали строй и понемногу продвигались к месту эвакуации.

Времени оставалось всё меньше.

Неподалёку от складских построек Вальдеон продолжал отбиваться от имперских гвардейцев. Его фигура то исчезала за мелькающими клинками, то вновь появлялась среди пурпурных плащей. Пёс пятился к воде, сдерживая натиск, но явно не собирался поворачиваться к противникам спиной.

Торгар едва успел различить рядом с ним Эву, когда сверху раздался голос Гарта:

— Последнего подняли! Торгар, сука, прыгай!

Квартирмейстер поднял голову. Штормтрап раскачивался у самого борта. Ещё мгновение он колебался, затем ухватился за канат и тяжело подтянулся, помогая себе ногами. Раненое плечо отозвалось такой болью, что перед глазами потемнело, но Торгар стиснул зубы и продолжил подъём.

Едва он перевалился через планшир, Гарт подхватил его под здоровую руку, не позволяя рухнуть на палубу.

— Живой, старый хрен? — прохрипел боцман.

— Почти, — выдавил Торгар, пытаясь отдышаться.

Гарт хотел что-то ответить, но квартирмейстер уже выпрямился и, отстранив его, обернулся к берегу.

«Серебряный Лис» начал отходить от причала. Рулевой выводил корабль на более глубокую воду. Ветер наполнял серебристые паруса, снасти натягивались, и расстояние между бортом и каменным настилом постепенно увеличивалось.

Торгар всмотрелся в удаляющийся берег и сердце его словно оборвалось — Эвендель и Вальдеон остались на причале. Они стояли почти у самой воды, спиной к спине, окружённые наступающими противниками. Пурпурные плащи имперцев мелькали среди стали аэрн'тальских доспехов, и кольцо вокруг двух пиратов безжалостно сужалось. Путь к месту, где ещё недавно висел штормтрап, уже отрезали гвардейцы. За их спинами смыкался новый строй северян. Ловушка, из которой удалось вытащить команду, захлопнулась на тех, кто прикрывал её отход.

— Взять их! — раздался с берега резкий приказ. — Носителей Меток брать живыми!

— Пса вырубить, Лисицу не калечить! — надрывался командир гвардейцев, размахивая палашом. — ЖИВЫМИ, Я СКАЗАЛ!

Эва едва успела отразить скользящий удар алебарды. Сталь с визгом прошлась по её кортику, едва не выбив оружие из руки. Боль прострелила запястье до самого локтя, и капитан невольно пошатнулась на мокрых досках.

Очередной противник немедленно воспользовался заминкой, но прежде, чем он успел нанести удар, Вальдеон рывком притянул Эву к себе, прикрывая собственным телом. Его движения стали тяжёлыми, неровными. Кровь пропитала одежду насквозь, однако Пёс всё ещё удерживал саблю и встречал ею всякого, кто осмеливался приблизиться. Эвендель попыталась выпрямиться. Перед глазами плыло, горло саднило, а рука почти не слушалась, но отступать было некуда.

— Капитан!!! — вопль Мириката раздался с такой силой, что несколько матросов вздрогнули.

Штурман стоял у планширя, вцепившись в подзорную трубу, которую только что вырвал из рук юнги. Он отчаянно пытался разглядеть происходящее на берегу, подаваясь вперёд едва ли не всем телом.

— Леди Эвендель… — голос его сорвался. — Они не прыгнули! Они остались!

Матросы один за другим оборачивались к причалу. Кто-то вскочил с места, забыв о собственной ране. Кто-то оттолкнул товарища, стремясь добраться до борта. Даже те, кто едва удерживал сознание, приподнимали головы, пытаясь понять причину внезапной тревоги.

— Капитан?..

— Она же там!

— Мы не можем её бросить! Разворачивай!

— Назад, к причалу!

— Право на борт, мать вашу! РУЛЬ ВПРАВО!

Один из молодых матросов рванулся к снастям, другой бросился в сторону рулевого. Те, кто ещё минуту назад едва держался на ногах, теперь пытались подняться, хватали оружие, перекрикивали друг друга. Палуба наполнилась беспорядочным топотом, проклятиями и отчаянными требованиями немедленно повернуть корабль обратно. Ещё немного, и никто уже не смог бы удержать команду от безрассудной попытки вернуться.

Никто, кроме одного.

— СТОЯТЬ! — рёв Торгара ударил по палубе, заглушив остальные голоса.

Матросы тут же замерли.

Квартирмейстер возвышался возле главной мачты, едва удерживаясь на ногах. Одна его ладонь была прижата к глубокой ране на груди, другая с такой силой сжимала край планширя, что дерево жалобно потрескивало под пальцами. Его лицо казалось измождённым до неузнаваемости. На висках выступил холодный пот, губы побледнели, а тяжёлое дыхание раз за разом срывалось на болезненный хрип, но взгляд оставался твёрдым.

— Она отдала приказ! — прогремел Торгар. — Её приказ — УВЕСТИ НАШИХ!

— Но Бык, она же… — начал кто-то из матросов.

— Я ЗНАЮ, ГДЕ ОНА!

Последние слова вырвались с такой силой, что Торгар невольно согнулся от боли. Он зажмурился, пережидая мучительную судорогу, а затем вновь выпрямился.

Он видел Эву на берегу. Видел, как она сражается, как Вальдеон прикрывает её, как вокруг них смыкаются чужие клинки. И не мог ничего сделать. Ни вся его чудовищная сила, ни благословение Ирагаст, ещё недавно превратившее его в орудие безудержной ярости, не могли вернуть упущенные мгновения.

— Если мы сейчас развернёмся, — продолжил он тише, но оттого не менее грозно, — нас снова зажмут у причала. И тогда погибнут все, кого мы только что вытащили оттуда!

Он обвёл взглядом матросов.

— Вы хотите, чтобы её приказ оказался напрасным?!

Никто не ответил.

Где-то возле грот-мачты тяжело застонал раненый. У планширя всхлипнул юнга, тщетно пытаясь утереть лицо окровавленным рукавом. Молодой пират, ещё недавно требовавший разворота, медленно разжал пальцы и выпустил канат.

— Её воля — закон на этом корабле, — произнёс Торгар, заставляя себя говорить отчётливо. — И пока я жив, никто её не нарушит. Кто ослушается своего капитана, сам полетит за борт. Ясно?!

По палубе прокатилось глухое, нестройное подтверждение. Торгар не стал требовать повторения и отвернулся к морю, стиснув зубы так, что заболели челюсти. За спиной всё ещё слышались далёкие крики с причала. Ветер доносил обрывки приказов, звон стали, глухой грохот оружия о щиты.

Торгар знал, что среди этих звуков мог прозвучать голос Эвы. И не позволил себе обернуться.

— Круче на ветер… — сдавленно приказал он.

Рулевой послушно изменил курс. Снасти натянулись, серебристые полотнища парусов задрожали, подхватывая свежий порыв.

— Уходим.

«Серебряный Лис» послушно лёг на новый курс. Его острый форштевень рассекал ночные волны, уводя корабль прочь от залитого кровью причала. Туман постепенно сгущался вокруг корпуса, скользил вдоль бортов, цеплялся за реи и мачты, пряча в своих объятиях тех, кому удалось спастись.

На палубе больше никто не кричал.

Матросы молча возвращались к работе, помогали раненым, поправляли перевязки и отводили глаза от берега. Даже Ми'рикат, обычно не способный провести и минуты без очередного замечания, теперь молча глотал слёзы, прижимая к груди подзорную трубу.

Торгар вновь схватился за рану. Кровь медленно просачивалась сквозь пальцы, а каждое движение отзывалось тупой болью во всём теле. Он едва замечал её. Силы покидали его и пирату чудился крошечный силуэт, который вот-вот должен был появиться из темноты. И, как всегда, потребовать немедленно подать трап.

«Лисичка…»

Он крепче сжал рубаху на груди, но так и не повернул головы.

Впереди лежало море. Позади оставалась Эвендель.

И впервые «Серебряный Лис» уходил в туман без своего капитана.

Глава 15. Удача благоволит тем, на ком лежит её вечный след

«Среди баловней судьбы, несущих на

себе Метку Матери Приливов,

правит один завет. Заслышав в

портовой толпе иль в открытом

океане клич: «Удача благоволит

тем, на ком лежит её вечный след»,

отмеченный Меткой обязан

отозваться.: «И покуда он горит на

коже, сама стихия склонит

перед нами голову». Струсишь,

утаишь Метку — и гнев богини

иссушит твою удачу, навек сделав

тебя чужаком среди своих».

— Неписаный кодекс морехода

Эва и Пёс, прижавшись спинами друг к другу, отбивали отбивали атаку за атакой. Рука Эвы онемела от бесконечных блоков, подобранный обрубок копья дрожал в пальцах, но она не отпускала его — не могла. Пёс, окровавленный и хрипящий, крушил врагов, как загнанный зверь. Их окружили.

Пёс метнул взгляд на Эву — её перепачканное лицо всё ещё хранило упрямую решимость.

— Беги, — прошипел он, с трудом вгоняя клинок в горло ближайшему воину. Его самого уже шатало. — Я задержу их, сука... беги!

— Вместе, — перебила она, отражая удар, — или никак.

Он хотел возразить, но атака пришла оттуда, откуда не ждали. Деревянная рукоять алебарды обрушилась на затылок Эвы с глухим стуком. В голове вспыхнула боль, искры поползли по краю зрения, и она рухнула на колени, хватая ртом воздух.

Всё, что оставалось в Вальдеоне человеческого, исчезло в один удар сердца.

— ЭВА-А-А!

Берег огласился рёвом зверя, у которого заживо вырвали душу. Он увидел, как офицер вздёрнул её за волосы и поволок по камням. Разум Пса отключился, уступив место слепой ярости.

Его левая рука не слушалась, бок горел огнём, в глазах темнело, но шторм безумия гнал это изрубленное тело вперёд. Он бросился вперёд и вцепился в горло ближайшему стражнику, не обращая внимания на удары по спине. Пальцы сжались, хрящи с хрустом поддались… и Вальдеон швырнул окровавленное тело в толпу, сбивая с ног других.

На него разом навалились шестеро, пытаясь скрутить. Вальдеон извивался, рычал, пуская изо рта кровавую пену, и грыз всё, до чего мог дотянуться. Его локоть с глухим треском сокрушил челюсть одного из гвардейцев. Зубы Пса впились в незащищённую кисть другого стражника, вырывая плоть.

— ОТПУСТИТЕ ЕЁ! СУКИ, ОТПУСТИ-И-И! — орал он, захлёбываясь кровью и яростью.

Пёс рванул к Эве, но тяжёлая рукоять меча обрушилась ему на спину, заставив осесть. Тяжёлый сапог вдарил по ногам. Вальдеон рухнул на мокрые камни, но даже теперь не остановился, продолжая ползти к ней, волоча непослушные ноги и со скрежетом царапая камни когтями. В его хриплом рыдании было больше боли, чем гнева.

— ПРОСНИСЬ! ЭВА, ПРОСНИСЬ, СЛЫШИШЬ?!

Его окончательно прижали к земле, заломив уцелевшую руку за спину. На шею накинули грубую кожаную удавку, затягивая до упора. Вальдеон задыхался, лицо посинело, из носа и рта текла кровь, но единственный глаз до самого конца не отрывался от удаляющейся фигуры Эвы.

Он видел, как её волокут в темноту, и этот образ вырвал из горла пирата вопль бессилия. И даже когда его потащили следом, в глубину казематов, он не умолкал. Надрывный рёв эхом разносился под сводами, сливаясь со скрежетом цепей и размеренной поступью стражников — последний салют погибшей свободе.

Эвендель швырнули на сырой, заплесневелый каменный пол. Кандалы с грубым лязгом впились в запястья, и холодный ржавый металл тут же принялся вгрызаться в израненную кожу.

Вальдеона волокли вшестеро. Имперские гвардейцы, теснясь в душном полумраке камеры, заталкивали его скопом, обливаясь паническим потом. Они отчаянно пытались держать напыщенные позы, сохранять уставной блеск и чеканить шаг, но их руки ходили ходуном, а в глазах застыл ничем не прикрытый ужас.

Пёс бесновался. Даже изрубленный, истекающий кровью, с вывихнутыми суставами и сломанными костями, он уже не напоминал даже полукровку. Каждая жила на его шее вздулась толстым канатом. Он рвался вперёд с таким остервенением, что железные кольца в стене звенели, грозя вырваться с корнем вместе с кусками кладки. Из глотки его вырывался утробный рёв, от которого сворачивалась кровь. Гвардейцам, пытавшимся защёлкнуть замки, он со всей силы выплюнул в лица кровь вперемешку со слюной.

— Суки! Твари имперские! Подойди ближе, ублюдок! — рычал он. — Я тебе твои же кишки на горло намотаю! Только сунься!

Гвардейцы в долгу не оставались. Страх делал их жестокими, а застарелая, впитанная с молоком матери ненависть к полукровкам развязала руки.

— Пасть заткни, полукровное отродье! — один из стражников со страху наотмашь врезал Вальдеону обухом палаша по рёбрам.

Раздался сухой хруст, пират глухо зарычал, но взгляда не отвёл.

— На колени его! Дави тварь! — орал другой, со всей силы наступая кованым сапогом на его и без того покалеченную ногу.

— И на ноги ему цепи! Живее! — орал командир, со свистом переводя дыхание и утирая разбитый нос. — Чтобы не вздумал пинаться, выродок. Пусть попляшет в железных лаптях, пока не смирится.

Солдаты забивали клинья в замки дрожащими пальцами. Пёс, поймав взгляд командира, снова дёрнулся, заставив всю шеренгу стражников отшатнуться и схватиться за рукояти.

— Покрепче вяжите, — скомандовал офицер, медленно пятясь к выходу и не сводя с Пса взгляда. — Отходите к дверям. Он и на привязи опасен.

Один из молодых стражников, чьё лицо сравнялось цветом с мелом, нашёптывал молитвы Истинному, глядя на то, как Вальдеон, лютуя, грызёт зубами оковы:

— Говорят же… «Безумный Пёс». Думал, россказни старых матросов... А он ведь и впрямь не человек. Чистый зверь. Полукровка проклятая.

Командир хмыкнул, в последний раз смерив пленников безжалостным взглядом, и бросился вон. Тяжёлая, обшитая железом дубовая дверь с грохотом захлопнулась, отсекая пиратов от мира. Многопудовый засов снаружи щёлкнул.

За дверью ещё доносились глухие, искажённые голоса стражи.

— Ну их в Бездну, — горестно и устало выдохнул кто-то из бойцов. — Скоты портовые... Столько наших парней полегло на этом пирсе из-за двух недобитков с Метками…

— Не ной, — оборвал его жёсткий голос командира, хотя в нём самом сквозила печаль. — Мертвых не воротишь. Зато завтра утром — Турнир. Хотя бы на это зрелище поглазеть успеем, если эти двое в камере не вздумают буянить.

— Турнир… — пытаясь забыться, протянул молодой. — Весь город гудит. Говорят, сильванорский принц выйдет красивее всех. Ставлю годовой оклад, он победит.

— Шагай давай, знаток, — хмыкнул ветеран постарше, и звук их шагов начал медленно удаляться по коридору. — Сильванорец сильванорцем, а без пруденита, что указал на этих птичек, мы бы до утра перед канцелярией аэрн'тале на коленях отчитывались за международный скандал. Ох, и полетели бы наши головы...

Пёс уже не разбирал слов — только общий гул голосов, удаляющийся вместе со стуком сапог. Звериная ярость, секунду назад разрывавшая стены, осыпалась, и Вальдеон обмяк. Без зрителей, без врагов, перед лицом неподвижной Эвы его ярость обратилась в чистую боль.

— Эв… — голос его дрогнул, потеряв всю свирепость, и теперь звучал как мольба.

Вальдеон из последних сил потянулся к ней, натягивая цепи до предела. Железо скрежетало, ржавые кольца вгрызались в разодранные запястья, но он не чувствовал боли, всматриваясь в её силуэт на полу.

— Очнись... Ну же, Эва, проснись. Пожалуйста. Слышишь меня?..

Она не отвечала. Тёмные ресницы лежали на бледных щеках, а руки безвольно свисали в тяжёлых наручниках. Пёс стиснул зубы до хруста, чувствуя, как ярость снова вгрызается в виски. Он с силой дёрнул кандалы снова — сталь вспорола кожу, но боль лишь взбесила его пуще.

Его затрясло. Сначала мелко, затем всё сильнее, пока цепи не зашлись судорожным перестуком. Из рта вырвался сухой звук — то ли задушенный всхлип, то ли жуткий смешок.

— Ты не умерла. Нет-нет-нет... — шептал он. — Не смей закрывать глаза, Лисица... Слышишь? Не смей. Я всё исправлю. Я всё отдам.

Он рванулся вперёд, едва не ломая руки об оковы, и слюна потекла по подбородку вместе с кровью. Взгляд его стал блуждающим, смотрящим сквозь стены.

— Я вырежу этот город, Эва... Слышишь? Весь город, до последнего младенца, до последней крысы в порту. Я найду того ублюдка, что ударил тебя... Я сниму с него кожу живьём. Буду срезать по куску в день и заставлю его жрать собственное мясо, только не молчи... Я их всех на ремни пущу... Императора, гвардию, принцев этих проклятых... Стены казематов кровью умою, алтарь из их кишок сложу! Слышишь?!

Он задыхался, но остановиться уже не мог.

— Заберите меня... Мать Приливов, твари из Бездны, кто угодно! Сдерите с меня шкуру, бросьте на дно, сожгите! Заберите мою кровь, всю до капли, подавитесь ей! — его шёпот перешёл в надрывное шипение, а из глаза покатилась слеза, пробивая дорожку в запекшейся крови и грязи. — Только пускай она дышит... Пускай она сделает вдох... Пожалуйста... Эва... Не бросай меня здесь...

Тьма отступала лениво. Сознание цеплялось за неё, тянулось обратно, в небытие. Первой пришла боль. Разрывающая, будто кто-то с извращённым наслаждением, вбивал ей в затылок гвозди. Эва издала то ли стон, то ли хрип, пытаясь оторвать голову от холодного камня. Стены камеры поплыли, сливаясь в серое месиво. На языке остался знакомый мерзкий привкус: медь, соль и горечь поражения.

— ЭВА! — надтреснутый крик, лишённый привычной насмешки.

Она зажмурилась, заставила себя — раз, другой — открыть глаза, пока мир не обрёл чёткость.

Из полумрака проступил силуэт.

Вальдеон.

Прикованный к стене массивными цепями, с такими толстыми звеньями, что они казались выкованными не для человека, а для дикого зверя. Его протащили по всему портовому мусору — пыль, гравий и запёкшаяся кровь покрывали его сплошной коркой. Пальцы впились в железо кандалов, суставы побелели, а в глазу стоял животный испуг.

— Ты… жива? — выдохнул он.

И в этих двух словах, сорвавшихся с пересохших губ, Эва услышала то, от чего её боль на миг отступила. Голый страх. Такого она не слышала никогда. Даже в бою, даже когда смерть дышала в лицо.

Она попыталась улыбнуться, но разбитые губы закровоточили сильнее.

— Кажется, да… — прошептала она, и слова царапнули горло изнутри. — Или мы оба в особом отделении преисподней.

Он дёрнул цепь. Железо скрежетнуло по вмурованному кольцу, осыпав пол ржавой пылью.

— Мать твою, Эв, я думал… — он осёкся, прикусив язык. Челюсти свело, желваки заходили под кожей. Он не позволил словам вырваться.

Эва прикрыла глаза, на миг отдаваясь спасительной тьме. Память возвращалась осколками: вспышки пурпурных плащей, оскаленное лицо Торгара, свист стали, оглушающий удар в затылок… И рёв Вальдеона, полный такой ярости и бессилия, что даже сейчас у неё похолодело внутри.

— Сколько времени прошло? — Эва медленно, превозмогая слабость, подняла закованную руку.

Железо наручников впилось в запястье. Онемевшие пальцы с трудом нащупали затылок. Там была липкая, мерзкая на ощупь корка. Эва неосторожно надавила — и перед глазами полыхнуло белым. К горлу подступила горячая, кислая тошнота.