
Полная версия:
Хрустальный Яд

Александра Попова
Хрустальный Яд
Глава 1
Кожа на руках совсем потрескалась от ледяной воды. Мыло больно въедается в ранки, безжалостно проникая в глубокие слои дермы. Я сжимаю авокадо, натирая его кожуру губкой до блеска. Я ненавижу мыть овощи и фрукты для этих дурацких сытных вафель. Но моя начальница свято верит, что те полтора человека, заходящие к нам, обязательно купят сытную вафлю для обеда. Гадость…
Руки покраснели от холода. Почему сюда нельзя поставить бойлер? Каждый раз греть воду и заливать её в раковину из чайника просто неудобно… А если говорить о том, чтобы мыть овощи и фрукты - просто неприятно… Надеюсь, когда-нибудь я наберусь смелости, чтобы уволиться из этой кондитерской. Жаль, что не сегодня…
Желудок издаёт предательское урчание. Последний раз я ела вчера днём… Деньги заканчиваются, продукты тоже, приходится экономить… Собой. Не сказала бы, что для меня это новое чувство, но оно отвратительное. Я поглядываю на рабочий холодильник, внизу которого лежат списанные пирожные. Уже прошло три дня, начальница их не забрала, а значит я могу стащить их домой… Или съесть здесь и сейчас, чтобы мой желудок перестал быть пустым.
Я складываю яблоки и авокадо на полотенце, оставляя за ними право высыхания. Сегодня особенно тяжёлый день… Шестая смена подряд даёт о себе знать недосыпом и раздражением. Я люблю эту кондитерскую всей душой, но отсутствие сменщика в буквальном смысле сводит меня с ума… Я не знаю, когда у меня ближайший выходной. Надеюсь, я смогу договориться с начальницей об отгуле в день экзамена. Если я не поступлю и в этот раз, то просто заживо сама себя съем.
Руки приходится отогревать на кофемашине. Я прикрываю глаза от удовольствия, медленно растекающегося по моим костяшкам. И в мгновение замечаю его взгляд.
Он всегда здесь. С шестнадцати часов до двадцати. Каждый день. Всегда берёт один и тот же латте с малиновым сиропом и уходит за столик в самом дальнем углу стучать по клавишам ноутбука. Интересно, что он пишет? Кем работает?
Я отвожу взгляд не сразу. Трудно не пялиться, ведь он действительно прекрасен. Хоть я не знаю о нём ничего…
Наверное, он какой-нибудь начальник. Или парень со своим бизнесом. Рассчитывает сложные активы? А если пишет книгу? Иногда мне хочется подойти и спросить, чем он занимается. А потом я останавливаю себя. Не потому что не хочу.
А потому что неудобно.
Я шумно выдыхаю, оглядев помещение. В баре бардак… Я совсем устала с того момента, как Полина уволилась. Она смекнула раньше меня, что это место гнилое и ловить тут нечего. А для меня это единственный источник дохода и работа мечты… Если бы эта кондитерская пользовалась спросом и кто-нибудь другой мыл авокадо, конечно. Ну и бойлер с горячей водой не против стать моим другом…
Взгляд снова скользит к загадочному гостю, который успел стать родным за эту неделю. Он единственный, кто проявляет интерес к нашей точке. Здесь тихо, люди бывают очень редко, удобно работать. Наверное, это является ключевым фактором его пребывания здесь. Ну или ему нравится мой латте, в чём я сомневаюсь.
Я слегка наклоняю голову в сторону, разглядывая его, как подопытного кролика. На нём серая водолазка из тонкой шерсти и идеально сидящие чёрные брюки. Плечи такие широкие… Он качается. Наверное, каждый день. Но ему очень идёт. Высокие скулы, легкая небритость. Взгляд тяжелый, внимательный. Он смотрит в монитор так, будто хочет прожечь в нем дыру. У него очень дорогие часы на металлическом браслете, которые он никогда не прячет под рукав. Волосы светлые, а глаза голубые. Я в них чуть не утонула, когда увидела в первый раз…
Он такой… Ненастоящий. Словно мужчина, которого я сама придумала. В какой-то степени он кажется идеальным. И мне так хочется прикоснуться к этой неизвестности, чтобы узнать о нём хоть чуть-чуть. Зачем? Понятия не имею… Но эта загадка манит.
Руки ожили и начали гореть. Я со стоном отрываю их от кофемашины и тянусь к тюбику с кремом под баром. Обильно смазав кожу, я хмурюсь. Теперь крем режет меня, словно ножом. Больно, но уже привычно. Заканчивается… Нужно будет купить новый.
Слегка встряхнув руками в воздухе, я добираюсь до холодильника. “Молочная девочка”, “Прага” и “Вишня в шоколаде”. Сегодня я буду сыта. Это радует. Но огорчает другое… Если бы я продала эти куски тортов, то могла бы заработать. Однако, людей нет, торты вынуждены списываться, а потом попадать в мой желудок. Так что грех жаловаться. Выручка всё-равно тратится на еду. И то не вся… Но это уже другая история.
Взяв контейнер с “Молочной девочкой”, я завариваю себе чай с тропическими фруктами. Из рюкзака виднеются распечатки с английским. Я выглядываю в окно. Дождь. А значит, на выручку сегодня можно не рассчитывать вообще… Но в этом есть и свои плюсы.
Я выхожу из бара и занимаю ближайший столик. Возвращаюсь за распечатками, а уже потом располагаюсь на диванчике. Неправильные глаголы… Я выучила их ещё три месяца назад. Все. Но каждый раз думаю, что ничего не знаю и не сдам. А если я не сдам, то…
Телефон в кармане фартука вибрирует. Я судорожно сжимаю его в ладони, увидев контакт.
Глеб.
Я не хочу с ним разговаривать… После того, как он вёл себя ночью и что высказывал мне вечером, единственным правильным решением будет просто расстаться с ним и оборвать все связи. Но в ближайшее время идти мне некуда… А значит и трубку придётся брать.
Замкнутый круг.
Я шумно выдыхаю. И нажимаю зелёный значок.
— Почему так долго?
— Что ты хочешь?
— Ты что, реально обиделась? Прости, Ева… Ну ты же знаешь, что это правда. Почему я должен молчать?
Моё сердце перемещается в горло, а руки снова холодеют, словно под ледяной водой. У меня больше нет сил плакать…
— Потому что мне неприятно, Глеб. Я для тебя тряпка или вещь? Какого чёрта ты позволяешь себе в мою сторону так выражаться?
— Как именно?! — я отсюда чувствую, как его ноздри раздуваются. — Что ты свинья?! Что не следишь за собой?! Что спишь до обеда?!
— У меня было двенадцать смен подряд, один выходной и сегодня я работаю шестой день… Всё нормально?!
— Ладно, всё. Новости есть?
Я ненавижу эту фразу. Она звучит в день раз двести… Если не больше. Он привык прерывать и начинать ей абсолютно всё…
— Новости? — повторяю я, чувствуя, как внутри всё каменеет. — У нас ввели сытные блины и вафли. Все руки испортила, пока мыла овощи…
Экран телефона мерцает, а затем покрывается пикселями. Спустя две секунды на нём появляется красное, одутловатое лицо Глеба, с выступившими на лбу капельками пота на фоне прокуренной общей кухни общаги. Жёлтые стены в жирных пятнах, заляпанная микроволновка, мелькает чья-то голая спина. Кто-то из соседей прошёл в трусах до холодильника. Кто-то матерится на заднем плане, слышится лязг посуды и пьяный смех.
Глеб кривит губы в своей особенной усмешке, от которой у меня всегда закипает злость.
— Блины, — цедит он. — Сытные вафли. Ты так ещё больше растолстеешь на этих блинах, Ева. И так толстая, а скоро вообще в двери пролезать не будешь.
Его слова падают на меня, как удары. Каждый раз одни и те же. Каждый раз в одну и ту же точку. Он знает, куда бить.
Он всегда знает…
Я смотрю на свои покрасневшие, потрескавшиеся, с въевшимся мылом, руки. Руки, которые моют авокадо для этих проклятых вафель. Руки, которые каждый день стирают слёзы. Руки, которые не знают, что такое быть любимыми…
Чувствую, как внутри меня надрывается тонкая струна, которая и так была на пределе.
И нажимаю «Отбой».
Я отодвигаю телефон на край стола, словно это кусок грязи, который испачкал мою ладонь. Пусть лежит там. Пусть не касается меня…
Я так устала от этого дерьма. На протяжении года он поливает меня грязью и распускает руки. И об этом не знает никто…
А я молчу. И плачу. Потому что пока идти мне некуда.
Единственная моя надежда — поступление в университет в этом году. Там будет чистое общежитие… Пусть там будут тараканы, но не будет алкашей, плесени и Глеба. Тараканы милее и симпатичнее него в миллион раз. Я лучше выберу их. С ними мы лучше уживёмся, чем в той общаге, где живём мы с Глебом сейчас.
Телефон снова оживает. Я машинально скольжу взглядом по экрану.
«Есть лавровый лист?»
Боже…
Как будто ничего не произошло. Как будто он не просто что не сказал мне, что я толстая и скоро не пролезу в двери. Как будто это рядовой вопрос про специи для его пьяной похлёбки.
Я смотрю на телефон так долго, что экран гаснет. Такая ерунда, мелочь… Но порох внутри меня медленно тлеет уже год и еле держится, чтобы не взорваться прямо сейчас. Осталось немного…
Медленно перевожу взгляд на мусорное ведро у бара. Стоит у стены, обшарпанное, с чёрным пакетом внутри. Может, выбросить телефон? Не поможет. Глеб знает, где я работаю… Выброситься самой? Проще залезть в мусорный бак и познакомиться с крысами. Они, хотя бы, местные, в отличие от меня. Лучше залезу в будку к собачке Лилу, с которой мы часто делим ужины. Единственная моя подружка в этом огромном городе.
Когда-нибудь это закончится… Или мне хочется в это верить.
Ложкой отламываю кусочек торта и кладу его в рот. Сладкое блаженство растекается по языку, оставляя приятное послевкусие. Делаю глоток чая, торт тает. Я едва не закатываю глаза от удовольствия. Желудок не особо рад сладкому, но не протестует. Спасибо, что есть хотя бы такой вариант…
Бросаю взгляд на затёртые распечатки. Как же я надеюсь поступить в этом году… Большинство моих проблем будут решены. И главное — я съеду от Глеба, перестану терпеть его абьюз и побои.
А это — ключевой фактор. Самый болезненный.
***
Время тянулось так долго, что его можно было сравнить только со жвачкой, прилипшей к подошве. Я целых полчаса шла пешком под проливным дождём, потому что мой автобус не приехал. Забыла зонт. Замёрзла и вспотела одновременно. Возможно, я была бы чуть веселее, если бы пришла в свою роскошную квартиру где-нибудь в центре города, но пока я не разбогатела и приходится довольствоваться тем, что есть.
Общагой, в которой я живу вместе с Глебом.
Было бы славно сжечь это место до тла, потому что меня от него тошнит… Двухэтажная хрущёвка. Запах кошачьей мочи и безнадёжности, если у неё есть запах. В коридоре валяются бутылки из-под пива и водки. Кто-то расплескал суп по линолеуму, и никто не удосужился убрать. Лампочка над моей дверью перегорела ещё на прошлой неделе. Я просила Глеба поменять, бесполезно…
Я замираю на секунду посреди коридора. Просто стою и смотрю на обшарпанные стены, на исписанные матом двери, на мутные окна.
Место, где я живу…
Всего три месяца... Я поступлю и через три месяца съеду в другую общагу. Нормальную. Студенческую. С нормальными соседями, а не с взрослыми мужиками, у которых пивные пуза и мутные глаза. Где не воняет алкоголем и куревом. И там точно чище, чем здесь…
Из комнаты напротив вылезает один из мужиков. Семейные трусы, растянутая майка, опухшее лицо. Он улыбается мне своим гнилым ртом, в котором не хватает нескольких зубов, и от этой улыбки мне становится страшно. Я ускоряю шаг, иду к своей двери, и постоянно оглядываюсь. Спина напряжена, как струна. Лопатки сводит. Он что-то бурчит мне вслед, но я не разбираю, и не хочу разбирать.
Дверь своей комнаты я открываю дрожащими пальцами. Внутри темно, сыро, пахнет плесенью и чем-то кислым.
Глеб на кухне. Соседи, смех, мат, звон бутылок. Сегодня я снова не усну… Наушники сломались ещё неделю назад, беруши не помогают. И страшно их надевать… Дверь нужно оставить открытой, иначе этот монстр снесёт её с петель. А если я буду спать, то стану уязвимой. Как в прошлый раз, когда один из таких мужиков залез мне прямо в кровать…
Воспоминание об этом сводит скулы, вызывая панику. Челюсть начинает дрожать от холода. Я промокла до костей…
С трудом стягиваю с себя одежду и понимаю, что промокло даже бельё. Приходится снять и его. Украдкой посматриваю на дверь. Надеюсь, за мной никто не подглядывает…
Нахожу в шкафу тёплый халат. Всё-таки не по себе… Закрываю дверь на ключ. Единственное, в чём мне повезло с этой общагой — у меня свой санузел прямо в комнате. Не рай, но лучше, чем общий душ. Маленький поддон, унитаз и мини-раковина. Буквально два метра пространства. Но такое блаженство.
Настроив тёплую воду, я встаю под лейку, шланг которой протекает со всех сторон. Шампунь закончился ещё два дня назад, но меня выручает кусочек мыла, купленный за двадцать восемь рублей. Я приноровилась им пользоваться, даже мыть волосы. Полезный навык, к жизни в студенческом общежитии готова на сто процентов, выжила в самых критических ситуациях. Меня точно должны зачислить.
Я смываю с себя остаток сегодняшнего дня. Соседские крики слышны даже здесь, сквозь водопад из лейки. Смыв с себя мыльную пену, я выжимаю волосы и набрасываю халат. Мне легче, уже не трясёт от холода. Но вот злость никуда не девается…
Вернувшись в комнату, я быстро набрасываю на себя чистые спортивные штаны и свитер. Помню про носки. Кутаю волосы в полотенце. Вот теперь лучше, тепло, не трясёт… Но горячий чай не помешает.
Я замираю, когда прохожу вдоль мизерной кухни. На столе кастрюля. Алюминиевая, с облупленной эмалью, с одной ручкой.
Я заглядываю. Мутная жидкость, Цвета грязной воды из-под крана, серо-жёлтая, с жирными кругами на поверхности. Внутри разваренные, потерявшие форму плавающие куски картошки и макароны, слипшиеся в комки и разбухшие до неприличия.
И лавровый лист. Один. Тот самый. Ради которого Глеб писал…
Запах чистого концентрированного крахмала. И обиды… Он сварил эту бадью из всех продуктов, которые у нас были. Которые можно было бы разделить на два, а то и на три дня…
Я беру ложку. Пробую. На вкус вода. Без приправ, только соль, картошка, макароны и вода. Это съедобно. Но так отвратительно…
Выбора нет, придётся давиться. Я наливаю себе тарелку. Сажусь на кровать и ем, слушая пьяный ржач за стеной. Слёзы сами катятся по щекам, и едва не капают прямо в тарелку. Я быстро смахиваю их и оглядываюсь по сторонам в попытках уцепиться за что-нибудь, чтобы успокоиться. Но от атмосферы вокруг хочется плакать только больше.
Чёрная плесень расползается по стенам, словно болезнь, медленно пожирающая всё вокруг. Под потолком гудит одинокий обогреватель-ветерок, безуспешно гоняя холодный, сырой воздух по кругу. Обои отходят от стены из-за сырости, образуя пузыри. Я протягиваю руку, нажимаю на один из таких и чуть ли не пугаюсь, когда тот лопается и из-под него сочится влага. Вид за окном не радует. Там такой-же барак, окно с зелёными шторами и уличный фонарь, который светит еле-как, роняя жёлтую краску на кусты.
Картина безнадежности.
За стеной начинается вакханалия. Глеб орёт тост, ржёт басом, и его ржание заглушается включённым на полную громкость шансоном. «Ах, какая женщина...» — надрывается Глеб в такт музыке, и мне хочется разбить об его голову эту чёртову кастрюлю…
Всё по сценарию, который я успела выучить за год жизни с ним. Пиво, вобла, мат, тост, смех, спор, крик, удар, грохот, тишина, храп. Они никогда не ошибаются и не нарушают последовательности.
Стены, плесень, холод и шансон. Я в ловушке… Завтра снова на работу. Надеюсь, я смогу поспать хотя бы пару часов до смены. Иначе буду чувствовать себя варёной мухой.
Вздохнув и отставив тарелку с остатками супа на стол, я достаю с полки учебник английского. Поджав колени под себя, открываю самый ненавистный раздел с неправильными глаголами. Страницы замяты по углам, исписаны моими пометками. Я вожу пальцем по тексту, пытаясь заглушить пьяные маты. Буквы плывут от усталости, расплываются, как тени на мокрой стене.
Broken. Сломанный. Как я.
Тусклая лампочка над потолком мигает каждый раз, когда кто-нибудь включает чайник в кухне. Ржач не прекращается. Я на секунду прикрываю глаза.
О чём мечтают люди? О квартирах, машинах и путешествиях? Наверное да. О чём мечтаю я? О тишине. Неважно, где. Если бы в этой общаге было тихо, я бы не мечтала сбежать отсюда при первой же возможности. Всю эту грязь устраивает Глеб каждый раз, когда возвращается с вахты. Заработанные деньги исчезают в первые же три дня. Спасибо, что хотя бы комнату оплачивает на несколько месяцев вперёд… Было бы славно, если бы он ещё и продукты покупал, а не только пиво.
Осталось немного… Главное сдать экзамен.
***
Удар в дверь такой громкий и резкий, словно выстрел. Я подскакиваю, как ошпаренная, обнаружив, что уснула прямо с учебником в руках. И с ужасом понимая, что не открыла дверь…
За ней Глеб. Пьяный, довольный и одновременно злой. И лучше его не драконить ещё больше.
Кое-как встаю на ноги. Тело кажется ватным, чужим, тяжёлым, будто не моё. Мозг всё ещё спит. Глаза слипаются, в горле сухо, во рту привкус крахмала. Ноги не слушаются. Стук в дверь повторяется. Открываю.
Мерзость…Глеб стоит в дверях. Шатается. Держится за косяк грязными пальцами с обломанными ногтями. Смотрит на меня мутными, налитыми глазами, в которых нет ничего, кроме пьяной злобы и чего-то тяжёлого и липкого, как ил на дне. На нём мятая серая футболка с тёмными пятнами. Спортивные штаны старые, потёртые, с дыркой на колене. Носки грязные, он собирает ими всю грязь коридора.
От него несёт за километр пивом, рыбой, потом и тяжёлым табаком. Этот запах я выучила наизусть. Он как триггер…
Он и есть триггер.
И это мой “парень”. Мужчина мечты, прости Господи…
— Привет. — бормочет Глеб, еле волоча языком.
Я молчу в ответ. Мне неприятно даже просто разговаривать с ним…
— У меня сегодня смена. Дай мне выспаться.
Я молча впускаю его внутрь. Не потому что хочу. Потому что не могу не впустить... Комната сразу становится меньше, Глеб он заполняет её собой, своим запахом, своим присутствием. Он подходит ко мне, тянет руки обниматься. Его ладони ложатся на мои плечи, тяжёлые, горячие, влажные. Я толкаю его в грудь, не сильно, но достаточно.
— Хочу спать, — говорю я. — Мне скоро на работу.
На этот раз я откладываю учебник на то место, откуда его взяла и укладываюсь на диван под одеяло. Глеб что-то бормочет, а спустя несколько секунд падает рядом. Его дыхание тяжёлое, хриплое и прокуренное.
И мерзкое… Слишком.
Я отворачиваюсь к стене, стараясь как можно дальше находиться от него. Его дыхание ровное. Он уже засыпает. А я лежу, смотрю на стену, и думаю о неправильных глаголах. Fall — fell — fallen. Упасть. Я уже падаю. Или уже упала? Смогу ли я встать? А что, если опять не поступлю?
Я хмурюсь. Мысли, словно назойливые мухи, заполняют голову. Но сон накатывает вопреки всему пережитому ужасу. Тревога продолжает гудеть в теле, как оборванная струна, но усталость берёт своё. Я проваливаюсь…
Холодно. Мокро. Мерзко… Потная, тяжёлая, липкая ладонь грубо скользит по моим бёдрам. Как по мясу. Как по вещи. Как по чему-то, что не имеет права на «нет»…
Тело покрывается мурашками. Не от возбуждения, а от холода и отвращения... Сон снимает рукой. Я машинально тянусь к ногам и осознаю масштаб проблемы.
Я без штанов. Без белья. Без какой-либо защиты от него…
Нет, только не это…
Руки Глеба грубые и торопливые. Его дыхание тяжёлое и прерывистое. Я слышу, как он плюёт на пальцы, а затем размазывает слюну по своему члену. Начинаю дрожать, в висках колотит. Я не хочу… Не могу. Мне противно…
Глеб тяжело опускается рядом на бок, тыча в меня своим членом. Отвращение накатывает волной. Он возится между моих ягодиц, сопя и постанывая.
Я не хочу его. И сомневаюсь, что когда-то вообще хотела по настоящему. Меня тошнит от его прикосновений. От его слов. От его “аромата”.От него…
Он пальцами нащупывает вход, а я сжимаю бёдра, боясь отказать ему напрямую. Я осторожно отодвигаюсь ближе к стенке и издаю жалобный звук, изображая сон. Может, подействует?
Ненавижу его. Бесполезно объяснять, что мне утром на смену. Что от его слюней у меня молочница, которую я лечу неделями. Что я вообще не хочу его и пусть трахает кого-нибудь другого на стороне.
Бесполезно всё. Абсолютно.
Я сжимаю кулаком кусок подушки, ощутив, как на неё скатилась горячая слеза. Я не хочу это терпеть. Не хочу быть униженной. Не хочу платить телом за возможность выживания в общаге.
Не хочу ничего…
Резкий удар по ягодице заставляет меня вскрикнуть. Боль жгучая, точечная и настолько реальная, что снимает остатки сна полностью. Глеб толкает меня вперёд, кровать со скрежетом отъезжает, и я тяжело падаю на пол, больно ударившись локтём о пол и головой о тумбочку. Боль тупая, ноющая, разливающаяся по телу, как чернила в воде. Я жалобно стону, ощутив, как порция слёз скатилась по щекам. Я знаю, что будет дальше.
Он не привык к отказу. Он не терпит отказа…
Его рука цепляется в мои волосы и одним махом возвращает меня на кровать, чуть не оторвав голову от тела. Я оказываюсь перед ним на коленях, ощущая, насколько уязвима. Каждая клетка моего тела кричит о том, что нужно бежать. Но физически я не могу ничего…
Перед глазами мутные круги. И его член, от которого воняет кислятиной, потом и чем-то ещё неимоверно противным. Он бьёт меня им по носу, по губам и по щекам, размазывая остатки слёз.
— Мы с тобой месяц уже не трахались! — орет он, и его голос бьёт по ушам. — Не выделывайся!
Его глаза сужаются, а ноздри раздуваются. Он “бьёт” мерно, унизительно, как бьют вещь, которая не имеет права на отказ.
— Открой рот! — орёт он. — Открой, сука!
Сжимаю челюсти так, что сводит скулы. Мои ногти впиваются в его бёдра, заползая под кожу. Я знаю, что ему больно и что получу за это ещё больше… Но мне противно всё… Его руки, его голос, его дыхание, его существование.
Он сам — сплошная мерзость.
Мои руки поднимаются сами собой и толкают его в живот. Он пошатывается, гулко падает на пол и разъярённо смотрит на меня. Я сворачиваюсь в комок, закрываю живот и лицо.
И знаю, что это не поможет…
— Ты чё, сука?!
Его кулак летит в висок. Оглушающий, звонкий удар. Мир взрывается белым светом и болью. Звон в ушах заглушает все остальные звуки. Я падаю на бок, на холодную простыню. Боль растекается по черепу волнами. Из носа что-то теплое и соленое. Кровь. Я чувствую ее вкус на губах. Вижу темные капли на серой ткани простыни.
Он стоит надо мной, тяжело дыша, его лицо это маска ярости. Его рука снова тянется ко мне…
Я вдруг понимаю, что задыхаюсь. Воздух не поступает в легкие. Тело трясет мелкой, неконтролируемой дрожью. Ладони мокрые от пота, несмотря на холод. По спине бегут ледяные мурашки. Сердце колотится так, что кажется, вот-вот разорвется. Голова кружится. В глазах темнеет. Слезы текут ручьями, горячие и беззвучные. Я обхватываю колени руками, пряча лицо. Я не могу дышать. Не могу думать. Только чувствую. Боль. Унижение. Отвращение. Панику. Всепоглощающий, парализующий страх, что это никогда не кончится. Что я всегда буду этой жертвой…
Но он больше не трогает меня.
Он что-то кричит, трясет кулаком, но я не слышу слов. Только глухой, нарастающий гул в ушах и бешеный, неровный стук собственного сердца. Он молча, тяжело поворачивается, ударяет меня ногой по бедру, бормочет что-то вроде "истеричка" и "сама довела". Натягивает штаны и футболку, а затем выходит. Дверь хлопает с такой силой, что с полки падает кружка и разбивается вдребезги.
Я остаюсь одна. Свернувшись калачиком на кровати. Дрожа вся, как в лихорадке. Воздух со свистом врывается в легкие. Я задыхаюсь…
Чувствую, как кровь стекает по лицу. В ушах гудит. В голове пульсирует боль. Слёзы текут по щекам, смешиваясь с кровью. Я смотрю в одну точку на потолке и плачу.
Опять. За то, что не дала. В последний раз он бил меня три месяца назад. Тоже ушёл, не пришёл до утра. Потом принёс цветы, стоял на коленях и говорил, что не знает, что на него нашло.
А потом была тишина. Три месяца. Он уехал на вахту, и я осталась одна. Впервые за год. Без его храпа, без его крика, без его запаха. Только я, комната, плесень и тишина.

