Хранительница потерянных минут

— Я прочла письмо, — сказала она наконец.

— Я так и подумал.

— Вы знали, что в нём?

— Догадывался.

— И не сказали.

— Вы бы не поверили. — Он облокотился о стойку. — Люди никогда не верят, когда им говорят такое в лоб. Им нужно сначала услышать, как тикают часы.

Лия смотрела в чашку.

— Я взяла янтарь, — сказала она тихо. — И услышала смех. Девочки. Она бежала по траве, и пахло яблоками.

Тристан замер.

За всё время их краткого знакомства Лия ни разу не видела, чтобы он по-настоящему удивился, и теперь с некоторым злорадством смотрела, как с его лица сходит насмешливая маска. Он выпрямился, и в глазах его мелькнуло что-то, чему она не нашла названия, смесь недоверия, тревоги и, неожиданно, облегчения.

— Вы услышали минуту, — произнёс он медленно.

— Это значит что-то?

— Это значит, что вы можете.

— Что могу?

— Работать в этом доме. — Он говорил осторожно, как человек, проверяющий лёд. — Это редкость, мисс Верн. Агнес искала такого человека всю жизнь. Не каждый слышит. Большинство не слышит ничего, сколько ни прикладывай янтарь к уху.

— Я не собираюсь ничего «мочь», — отрезала Лия. — Я приехала вступить в наследство, продать эту рухлядь и уехать. У меня нет ни времени, ни желания возиться с чужими минутами.

— У вас нет ни дома, ни денег, ни работы, — мягко возразил Тристан. — И, если мои сведения верны, ни одного человека, который стал бы вас искать, если вы не вернётесь.

Это было сказано без злобы, просто как факт, и оттого удар получился точнее.

Лия поставила чашку на блюдце так резко, что кофе плеснул через край.

— Вы очень любезны, мистер Роу.

— Я честен. Это другое.

Она отвернулась, потому что глаза у неё предательски защипало, и стала смотреть в зал, лишь бы не на него. Старая дама в чепце тихо разговаривала с котом, дворник за окном докурил трубку, на полках блестели медные кофейники.

А на стене за стойкой, между двумя шкафчиками с банками, висела маленькая фотография в тёмной деревянной рамке.

Лия присмотрелась, и сердце её пропустило удар.

На снимке, чуть выцветшем и подёрнутом коричневой дымкой, стояла у дверей часовой мастерской молодая женщина лет тридцати. Прямая спина, острый подбородок, чуть насмешливый взгляд из-под тёмных бровей. Лия узнала бы этот взгляд из тысячи. Это была Агнес.

А рядом с ней, положив руку на спинку стула, стоял мужчина в тёмном плаще.

Резкие скулы. Усталые глаза. Две короткие складки между бровями и уголок рта, готовый дрогнуть в полуулыбке.

— Кто это? — спросила Лия, и голос её прозвучал чужим.

Тристан обернулся. Он проследил за её взглядом, и лицо его на секунду стало совершенно неподвижным.

— Мой отец.

— У вашего отца ваше лицо.

— Семейное сходство.

— Фотография старая. Агнес на ней лет тридцать, а ей было бы…

— Мисс Верн.

— …сорок лет назад, не меньше. А ваш отец выглядит так, будто ему тридцать пять. Как вам сейчас.

— Это бывает, — сказал Тристан ровно. — У нас в семье хорошая кровь.

Он улыбнулся, и это была самая безупречная улыбка, какую только Лия видела в жизни.

Именно поэтому она ему не поверила.

За все годы работы она научилась почти безошибочно отличать правду от лжи, как другие различают горячее и холодное. И сейчас, в маленькой кофейне, пахнущей корицей, она поняла две вещи сразу. Первое: он солгал, ровно и спокойно, как человек, у которого было много времени потренироваться. И второе, куда более странное. До этой секунды, за всё их знакомство, он не сказал ей ни одного лживого слова.

Это было почти облегчением. Значит, вся остальная его правда была настоящей.

— Ваш кофе остывает, — сказал Тристан.

Лия молча допила чашку до дна, положила на стойку три пенса и вышла, не прощаясь.

Колокольчик звякнул ей вслед. А на стене фотография молодой Агнес и человека с лицом Тристана Роу продолжала смотреть из тёмной рамки так, словно ждала, когда Лия задаст следующий вопрос.

Глава третья

В которой появляется господин, желающий купить дом, и подруга, которая забыла человека

К мастерской Лия вернулась злая, и злость эта была почти приятной: она придавала ногам твёрдость, а мыслям порядок.

«Пусть будет так, — думала она, отпирая дверь. — Пусть он лжёт про отца, про лицо, про всё на свете. Я оценщик. Я привыкла работать с ложью. Нужно просто выяснить, чего стоит этот дом, и дальше решать».

С этого она и начала. Достала из чемодана блокнот, заточила карандаш и принялась обходить мастерскую, записывая каждые часы по порядку: тип, механизм, время изготовления, состояние, примерная цена. Работа успокаивала. Пальцы знали, что делать, глаза знали, куда смотреть, а голова, наконец, перестала вспоминать смех, всадников и фотографии.

К полудню она записала одиннадцать позиций. Цифры выходили такие, что карандаш у неё дрогнул.

Одни только напольные часы у входа, работы старого мастера Альдена, стоили не меньше двух тысяч. Каминные с бронзовыми нимфами, подлинный период, редкая сохранность, ещё полторы. А часы в чёрном ореховом футляре с медными лепестками, те самые, что отзывались на её сердце, она не решилась даже оценить: таких вещей Лия не видела ни в одном каталоге.

«Если продавать всё по отдельности, — подсчитывала она, — можно закрыть долги и ещё останется на год жизни».

Колокольчик над дверью звякнул.

— Прошу прощения за вторжение. Дверь была не заперта.

* * *

Посетитель вошёл в мастерскую так, как входят в собственный кабинет: без спешки и без извинений в голосе, хотя слова извинения произнёс.

Он был высок и очень изящен, в длинном пальто цвета мокрого асфальта, с серебряными нитями в аккуратно зачёсанных волосах и тростью, на рукояти которой сверкал серебряный набалдашник в виде совиной головы. Лицо у него было приятное, умное, с тонкими чертами и лёгкими морщинками вокруг глаз, как у человека, который много и охотно улыбается. Серые перчатки он снимал палец за пальцем и при этом смотрел на часы, как смотрят на того, с кем пришли поговорить.

— Оберон Грей, — представился он, слегка склонив голову. — Коллекционер. Я знал вашу бабушку. Примите мои соболезнования, мисс Верн.

— Благодарю.

— Мы знакомы давно, и она оставила во мне глубокое впечатление. Редкая женщина. Таких теперь не делают.

Он говорил тёплым, мягким голосом, и в каждом слове чувствовалась искренность. Лия слушала его и вдруг поймала себя на странном ощущении. Всё в нём было настоящим: и голос, и улыбка, и скорбь по Агнес. Она не нашла ни одной фальшивой ноты. И всё же, как в идеально отполированном зеркале, оставалось неуловимое чувство, что смотришь на отражение, а не на предмет.

Это было ново. Обычно вещи лгали или не лгали. Этот человек, казалось, делал нечто третье.

— Вы пришли по делу, мистер Грей?

— Увы, да. — Он вздохнул с видом человека, которому неприятно говорить о деньгах. — Я слышал, что вы наследуете мастерскую. Не буду скрывать: я давно интересовался её коллекцией. Агнес отказывалась даже говорить о продаже. Но теперь, когда обстоятельства изменились…

Он обвёл взглядом мастерскую, и Лия заметила, что глаза его на мгновение остановились на медных часах с красным ободком, висевших на дальней стене. Взгляд задержался на секунду дольше, чем следовало.

— Я готов предложить сорок тысяч за всё. Дом, механизмы, инструменты, документацию. Сразу, наличными, без торга.

Лия не удержалась от тихого вздоха. Сорок тысяч были втрое больше всего, что она насчитала за утро, и с лихвой закрывали её долги, оставляя средства, чтобы начать сначала. Она представила себе, как вернётся в столицу, снимет комнату с окном на липы, найдёт работу в маленькой честной галерее…

«Не отдавай дом никому, кто будет слишком настойчиво просить его продать».

Но он не был настойчив, подумала она. Он был вежлив и любезен. Он просто назвал цену.

Цена, надо признать, была подозрительно щедрой.

— Я вынуждена подумать, мистер Грей.

— Разумеется. — Он улыбнулся. — Я не из тех, кто торопит. Но позвольте один небольшой совет от человека, который давно в этом деле.

Он подошёл ближе, и Лия уловила лёгкий запах, сухой и холодный, как запах старых книг в нетопленой библиотеке.

— Не всё в этом доме принадлежит вам, мисс Верн.

— Простите?

— Некоторые вещи принадлежат тем, кто их потерял. — Он говорил мягко, почти ласково. — Вы вправе распорядиться стенами и мебелью. Но то, что внутри часов, это не ваше. И когда придёт время, те, кому оно принадлежит, захотят его вернуть. Я лишь хочу уберечь вас от неприятностей.

— Это угроза?

— Помилуйте! — Он засмеялся, и смех у него был прекрасный. — Это дружеское предупреждение. Позвольте оставить вам визитную карточку.

Он положил на стол белый прямоугольник с серебряной каймой, надел перчатки и направился к двери. На пороге он обернулся, и взгляд его скользнул мимо Лии к медным часам с красным ободком. Он добавил так тихо, что она едва расслышала:

— Они всё ещё идут назад, не так ли?

Колокольчик звякнул. Дверь закрылась.

Лия смотрела на красные часы. Их стрелки действительно ползли против хода, как и вчера вечером, и, должно быть, все эти годы.

Она никому не говорила об этом. Ни одному человеку на свете.

* * *

К вечеру она почти убедила себя, что день прошёл нормально.

Нелл приехала в семь, с корзиной, из которой пахло так вкусно, что у Лии сжался желудок. Нелл Каррингтон, подруга со школьной скамьи, медсестра в городской больнице, обладала главным свойством настоящих друзей: появлялась в нужную минуту и делала вид, что это случайность. Рыжие кудри выбивались из-под шляпки, на щеках горел румянец, а в голосе звучала такая бесшабашная весёлость, что ею, казалось, можно было отапливать комнату.

— Лия Верн! — воскликнула она, бросив корзину на стол. — Я узнала от соседки твоей бабушки, что ты приехала, и три часа уговаривала главную сестру отпустить меня пораньше. Пришлось соврать, что у меня заболела тётя. Теперь придётся тётю всё-таки убить, иначе получится нечестно.

— Твоя тётя Мэри здорова, как лошадь.

— Тем проще. — Нелл обняла её так крепко, что у Лии хрустнули рёбра. — Господи, как же ты исхудала. Идём есть. Я принесла пирог с курицей, сыр, вино и три сорта горчицы, потому что не знала, какую ты любишь теперь.

Они сидели на кухне за столом, под пучками сушёной мяты, и пили красное вино из чайных чашек, потому что бокалов в доме не нашлось. Лия рассказывала. Про увольнение, про нотариуса, про дом. Про письмо рассказывать не стала: слова о минутах, которые хранятся в часах, застревали в горле, как рыбья кость. Нелл слушала, подперев щёку рукой, и время от времени вставляла ехидные замечания, от которых Лия впервые за много дней смеялась.

— А тот сосед? Тристан Роу? Я его знаю, он варит лучший кофе в районе. Говорят, что у него есть какая-то тайна.

— У всех есть тайна.

— У него особенная. — Нелл понизила голос. — Моя тётя Мэри, та, которая настоящая, а не та, что умирает, говорит, что он тут жил, когда она была ещё девчонкой. И выглядел так же.

— Нелл.

— Я просто передаю.

Лия налила себе ещё вина.

Они говорили обо всём подряд: о больнице, где Нелл работала, о противных пациентах, о красивых докторах, о дождливой погоде и дорогих шляпках. И вдруг Нелл замолчала на середине фразы. Улыбка с её лица стекла, как вода, и она поставила чашку на стол.

— Знаешь, — сказала она другим голосом, — со мной на днях случилась странная вещь. Не знаю, как об этом сказать, чтобы не прозвучало глупо.

— Говори.

— У нас на хирургическом отделении был врач. Доктор Мартин. Эдвард Мартин. Он работал семь лет, мы с ним дежурили в одну смену чуть ли не каждую неделю. Тихий, аккуратный, всегда пах мятными леденцами. — Она нахмурилась. — Неделю назад я пришла на смену и спросила, где доктор Мартин. И все посмотрели на меня как на больную.

— Что значит «посмотрели»?

— Никто не знал, о ком я говорю. Ни главный врач, ни сёстры, ни санитары. Я искала его имя в журнале дежурств, а там пусто, ни строчки. Пошла в архив, в карточки сотрудников, и там тоже ничего, словно такого человека никогда не существовало. — Нелл сжала пальцами край стола. — А у меня в кармане лежала его записка. Он оставил мне схему назначений для одного больного, его почерк, его подпись, я узнала бы её где угодно. Я смотрела на эту записку, Лия, и не могла вспомнить, как он выглядит. Помнила только, как пахнет. Мятой.

За окном стемнело окончательно. В печи что-то треснуло.

— Может быть, я схожу с ума, — тихо сказала Нелл. — Может, переутомилась.

Лия смотрела на подругу и слышала голос из письма, спокойный и острый.

«Сначала он забывает себя. Затем его забывают другие».

— Нет, — сказала она наконец. — Ты не сходишь с ума.

— Откуда ты знаешь?

Лия открыла рот, чтобы ответить, и закрыла снова.

— Просто знаю.

* * *

Нелл осталась ночевать. Они постелили ей в комнате наверху, на узкой кровати, а Лия устроилась на диванчике внизу, возле печки, укрывшись бабушкиным пледом, пахнувшим лавандой и воском.

Она долго не могла заснуть. Тиканье часов уже не казалось угрожающим, оно стало чем-то вроде шума моря, ровного и привычного. Лия лежала с открытыми глазами и смотрела на потолок, по которому плыли тени от пламени, и думала о том, что у неё впервые за много недель есть над головой крыша, а рядом живой человек, которому она нужна.

Она почти заснула.

Именно поэтому не сразу поняла, что услышала новый звук.

Тихий, мелкий, торопливый, будто кто-то стучал ногтем по стеклу. Тик-тик-тик-тик. Совсем не такой, как у остальных часов.

Лия приподнялась на локте.

В углу, в стеклянной витрине, лежали карманные часы, одиннадцать маленьких серебряных луковиц на бархатной подушке. Все они давно остановились, и ни разу за прошедшие дни Лия не слышала их ход.

Но одни, самые простые, в потёртом серебряном корпусе, сейчас тикали.

Она встала, подошла к витрине и открыла стеклянную крышку. Часы лежали на бархате, и секундная стрелка бежала по кругу так торопливо, словно её подгоняли. Лия взяла их в ладонь. Корпус был тёплым, как живое тело.

В полированной крышке отразилось её лицо, а над её плечом, на секунду, чьё-то ещё: худое, немолодое, в круглых очках, с растерянным, виноватым выражением, как у человека, которого позвали из другой комнаты, а он не может найти дверь.

И запах. Тонкий, едва уловимый, прохладный.

Мята.

Лия перевернула часы.

На задней крышке, мелкими, аккуратными буквами, было выгравировано:

Э. Мартин.

Глава четвёртая

В которой заключается договор без подписей, а ночная прогулка заканчивается у приоткрытой двери

Нелл ушла в шесть утра, наспех позавтракав холодным пирогом и поцеловав Лию в макушку, и дом сразу показался больше и тише, чем был.

Лия стояла посреди мастерской с серебряными часами в ладони. За ночь они не утихли ни на секунду: секундная стрелка бежала по кругу с упрямой, почти отчаянной скоростью, как бегут люди, которые знают, что опаздывают, но не помнят куда. Корпус оставался тёплым, а в воздухе, если закрыть глаза, держался тонкий мятный холодок.

Она не стала завтракать. Накинув пальто, она вышла на улицу, где утро только начинало разгораться: над крышами растекалась бледная розовая полоса, фонарщик гасил последние газовые рожки, а булыжник был подёрнут тонкой плёнкой инея, хрупкой, как сахарная глазурь. В окнах «Чёрного дрозда» уже горел свет.

Дверь была не заперта.

* * *

Тристан сидел за дальним столиком в пустой кофейне, без фартука, в одной рубашке с расстёгнутым воротом, и смотрел на остывшую чашку так, словно в ней содержался ответ на вопрос, который он боялся задать. Перед ним лежала раскрытая книга, но страницы, судя по всему, не переворачивались уже давно.

Он поднял голову, увидел Лию и впервые за всё время показался ей не загадочным и не насмешливым: просто очень усталым человеком, который не спал всю ночь.

— Вы тоже слышали, — сказал он, и это не был вопрос.

— Что слышала?

— Как затикали часы.

Лия кивнула и молча положила серебряные часы на стол между ними.

Тристан взглянул на них, и лицо его изменилось. Он не прикоснулся к часам, лишь долго смотрел, как бежит секундная стрелка, и Лия заметила, как побелели у него костяшки пальцев, лежавших на краю столешницы.

— Откуда они?

— Из витрины в мастерской. Они лежали там вместе с остальными, мёртвые, а сегодня ночью пошли сами. — Она помедлила. — На крышке выгравировано «Э. Мартин». Это имя человека, которого забыла моя подруга Нелл. Врача. Её коллеги по больнице. Никто, кроме неё, не помнит, что он вообще существовал, и она сама не помнит его лица.

Тристан медленно выдохнул.

— Эдвард Мартин, — произнёс он, будто пробуя имя на вкус. — Хирург. Худой, в очках. Всегда носил в кармане мятные леденцы.

— Вы его знаете?

— Я знал его. — Он поправился тихо, но отчётливо. — Он заходил сюда по пятницам, пил чёрный кофе без сахара и читал газету от первой страницы до последней. Я помню, как он выглядел. Это моя особенность: я помню всех.

— Всех?

— Всех, кого забыл мир.

Он сказал это так просто, что Лия не сразу поняла смысл. А когда поняла, ей стало холодно.

— Садитесь, мисс Верн. Я расскажу вам всё, что смогу. Но сначала нам придётся договориться.

* * *

— Условия, — произнесла Лия, садясь напротив и придвигая к себе чистую салфетку из стопки на столе. — Я привыкла начинать с условий.

— Я так и думал.

— Пункт первый. Вы отвечаете на мои вопросы. Не часть, не половину, не «в своё время». Прямо.

— Ответы стоят дорого.

— Тогда обмен. Вопрос на вопрос. Вы спрашиваете меня о чём хотите, я отвечаю честно. Я вас, вы меня. Так будет справедливо.

Тристан посмотрел на неё долгим взглядом, в котором впервые мелькнуло что-то, похожее на уважение.

— Согласен.

Лия взяла карандаш и написала на салфетке: «1. Вопрос за вопрос. Честно».

— Пункт второй. Вы не лжёте. Вчера вы солгали про фотографию, и я это заметила. Я вижу ложь, мистер Роу, это моё ремесло. Если нельзя ответить, скажите «не отвечу». Но не лгите.

— Это тоже можно, — сказал он после паузы. — Хотя «не отвечу» будет звучать чаще, чем вам хотелось бы.

— Переживу. Пункт третий. — Лия подняла глаза. — Я не обещаю оставаться. Этот дом стоит денег, у меня их нет, и я не собираюсь жить среди часов, которые считают мои удары сердца. Если через месяц я решу продать, вы не станете мешать.

Тристан молчал дольше, чем она ожидала. За окном глухо и неторопливо пробили колокола церкви на другом берегу, и звук разнёсся по улице, как круги по воде.

— Я не стану мешать, — сказал он наконец. — Но я не обещаю, что вы захотите продавать.

— Это уже ваша забота.

Она дописала третий пункт и протянула салфетку через стол. Тристан взял её, внимательно перечитал и, вместо подписи, поставил в углу круглый отпечаток: он обмакнул дно своей чашки в остатки кофе и прижал его к бумаге, оставив бледно-коричневое кольцо, похожее на печать.

— В «Чёрном дрозде» так подписывают договоры, — пояснил он. — Кофейная печать. Нарушить её считается дурным тоном.

— Дурным тоном?

— У нас в районе это страшнее суда.

Он почти улыбнулся, и Лия, к собственной досаде, почти улыбнулась в ответ.

* * *

— Первый вопрос ваш, — сказал Тристан.

— Что вы такое?

Он помедлил.

— Я Сборщик. — Он произнёс слово спокойно, как называют ремесло. — Моя работа состоит в том, чтобы находить потерянные минуты и приносить их в дом на улице Серебряного Ключа, туда, где они будут в безопасности. Агнес была Хранительницей: она берегла собранное, а когда являлся владелец, возвращала. Мы работали вместе сорок лет.

— А до неё?

— Это второй вопрос.

— Это уточнение.

— Хорошо. — Он слегка наклонил голову. — До неё была другая Хранительница. И до неё тоже. Дом старше, чем кажется, мисс Верн. Мастерская основана в тысяча восемьсот шестьдесят первом, но дело существовало задолго до вывески.

— Сколько вам лет?

Это вырвалось у Лии само.

Тристан посмотрел на неё долго и непроницаемо, и она подумала, что сейчас он скажет «не отвечу». Но он сказал:

— Достаточно, чтобы видеть, как падают и поднимаются города. Мой вопрос.

Лия кивнула.

— Что вы почувствовали, когда держали янтарь?

— Я услышала смех. Девочка бежала по траве. И запах яблок. — Она замялась. — Мне стало так хорошо, что захотелось плакать.

— Вы поплакали?

— Это второй вопрос.

— Это уточнение, — повторил он её же словами, и на этот раз улыбнулся по-настоящему.

— Нет. Не поплакала. Бросила камень и убежала наверх.

— Разумно, — сказал Тристан. — В первый раз почти все бросают.

Он стал серьёзным и подвинул к ней серебряные часы.

— Теперь о Мартине. Я должен рассказать вам то, чего Агнес вам не написала, потому что не знала. Или знала, но не успела.

— Что?

— Раньше минуты терялись понемногу. Одна здесь, одна там, как мелочь, выпавшая из кармана. Кто-то терял в ссоре, кто-то в испуге, кто-то в горе. Я собирал их, Агнес берегла. Мы справлялись вдвоём. — Он провёл ладонью по лицу. — Но последние полгода всё изменилось. Люди пропадают целиком. За последние полтора месяца в Эверли исчезло пятеро, и не из-за потерянной минуты. Их забрали. Кто-то ворует минуты намеренно, жадно, целыми горстями, и делает это так быстро и умело, что я не успеваю ни выследить, ни собрать.

— Зачем?

— Не знаю.

— Это правда?

— Это самая честная правда, какая у меня есть. — Он посмотрел ей прямо в глаза. — Я не знаю, кто это делает и зачем. Но Мартин был шестым. И единственным, чью вещь я смог найти. Она лежала в вашей витрине. Серебряные часы пришли сами, словно знали дорогу.

— Откуда они взялись?

— Агнес выкупила их у ломбардщика с Рыбной биржи примерно за месяц до смерти. — Тристан наклонил голову, припоминая. — Тогда я не придал значения. Теперь думаю, что она уже чувствовала. Завести их, как заводят хранимые минуты, она не успела: к тому времени она почти не вставала. Вещь, которая просто лежит в доме, ещё ничего не защищает.

Лия взяла часы в руку. Они дрожали, как живое существо, и стрелка бежала всё быстрее.

— Они хотят куда-то, — сказала она.

— Они хотят домой, — ответил Тристан. — Но вещь всегда тянет к месту, где её в последний раз выпустили из рук. Это единственное правило, в котором я уверен. Если мы пойдём за часами, то узнаем, откуда они пришли.

Лия понимала, что разумнее всего сейчас было бы собрать чемодан и вернуться в столицу. Три месяца она только отступала: из зала аукциона, из квартиры, из собственной жизни. Но впервые за это время перед ней оказалось дело, в котором её умение отличать настоящее от подделки оказалось необходимостью, а не провинностью, и в котором за каждой вещью стоял живой человек, которого некому было искать. А ещё была Нелл, помнившая только мятный запах.

— Хорошо, — сказала она. — Идём. Но это мой выбор, мистер Роу, а не ваша просьба.

— Я бы и не посмел просить.

* * *

Они вышли на улицу уже затемно.

День прошёл в хлопотах и спорах: Тристан вытащил из подвала связку старых карт города, Лия, не веря в происходящее, разложила их на рабочем столе, и они вдвоём, склонившись над ними, долго искали на плане улицу, которая подошла бы «куда-то». К вечеру часы начали подёргиваться в её руке в одну сторону, словно стрелка компаса, и Тристан кивнул: «На восток, к реке».

Эверли ночью оказался совсем другим городом, чем днём. Исчезла суета, исчезли крики газетчиков и стук колёс, а на опустевших улицах поселилась тишина, тонкая, как стекло. Газовые фонари горели бледно-жёлтым светом, окружённым мокрыми ореолами. В арках спали собаки. С верфи доносился размеренный скрип лебёдок, а над серой водой Серены поднимался туман и стелился между мостами, превращая город в какой-то призрачный, плывущий сон.

Тристан шёл рядом, засунув руки в карманы плаща, и молчал. Лия, привыкнув к его молчанию, больше не чувствовала в нём угрозы. Она даже поймала себя на мысли, что с ним спокойно идти по тёмным улицам, хотя ещё два дня назад она никогда бы не поверила в такое.

— Ваш вопрос, — сказал он, когда они спускались по длинной каменной лестнице к набережной.

— Почему вы согласились присматривать за мной?

Он помолчал.

— Агнес попросила.

— Это не ответ.

— Это половина ответа.

— Мы договаривались, что вы не лжёте и не прячетесь за половинами.

— Я не лгу. — Он остановился на ступеньке и посмотрел вниз, на реку. — Я просто не готов отдать вам вторую половину. Пока.

— Значит, «не отвечу».