Хранительница потерянных минут

Aleksandra Niv'e

Хранительница потерянных минут

Часть первая. Наследство

Пролог

В последний вечер своей жизни Агнес Верн завела тридцать шесть часов из тридцати семи, как делала это каждую неделю на протяжении сорока лет: сначала большие, стоявшие в прихожей, затем каминные с бронзовыми птицами на крышках и, наконец, маленькие настольные, которые она жалела за их беззащитный, торопливый ход. Карманные часы в витрине она не заводила уже много лет, а единственные красные, медные, не заводила никогда: они шли сами.

Туман с реки стелился по узкой улице, льнул к оконным стёклам и гасил фонари один за другим, так что к полуночи мастерская осталась единственным островком света во всём квартале. Лампа на рабочем столе горела ровно, отбрасывая на стены дрожащие золотые круги, и в этом свете тиканье казалось почти дыханием спящего дома.

Дойдя до медных часов с красным ободком, Агнес остановилась. Стрелки двигались назад, неторопливо и с каким-то странным достоинством, словно человек возвращался по собственным следам.

— Значит, пора, — произнесла она спокойно.

Она села за стол и принялась писать, взвешивая каждое слово так, как часовщик взвешивает мельчайшую шестерёнку, прежде чем вставить её в механизм. Закончив, запечатала конверт и положила сверху кусочек янтаря, внутри которого застыла золотая капля света, будто кто-то остановил закат и спрятал его от остального мира.

Над дверью звякнул колокольчик.

— Вы опоздали, мистер Роу, — сказала Агнес, не оборачиваясь.

— А вы позвали слишком рано, миссис Верн.

В дверях стоял высокий мужчина в мокром плаще, с полей шляпы которого тяжело капала вода. Лицо его хранило ту особенную усталость, что копится годами и со временем становится неотделима от черт, как цвет глаз или тень от ресниц.

— Сколько мне осталось?

— Одна минута.

— Скудно.

— Вы знали условия.

— Знала. — Она подвинула конверт к краю стола. — Это для внучки. Она приедет на этой неделе, и я прошу вас присмотреть за ней.

— Я не нянька, миссис Верн.

— Вы намного хуже, мистер Роу. Вам я верю.

Медные часы начали бить, и Агнес стала считать удары вместе с ними, как считала всю жизнь.

— Пахнет кофе, — сказала она с улыбкой. — Я всегда любила этот запах.

На двенадцатом ударе мастерская замерла, будто задержала дыхание. А на тринадцатом, которого часы не бьют никогда, кресло у стола оказалось пустым.

Тристан Роу долго смотрел на то место, где только что сидела старая женщина. Затем он бережно взял конверт, спрятал его под плащ и вышел в туман, и колокольчик над дверью звякнул ему вслед, прощаясь за всех, кто остался.

Тридцать семь часов продолжали свой ход, и каждые шли в своём времени.

Глава первая

В которой Лия приезжает в город, где её никто не ждёт

Поезд прибыл на двадцать минут раньше расписания, и Лия Верн, никогда не доверявшая случайным удачам, сочла это дурным знаком.

Впрочем, дурным знаком был весь этот день: дождь, преследовавший её от самой столицы, запах сырой шерсти и угольной гари в вагоне, горсть мелочи на дне кармана и письмо с гербом нотариальной конторы, которое она перечитала столько раз, что бумага на сгибах начала протираться.

«С прискорбием сообщаем о смерти вашей бабушки, Агнес Верн…»

Бабушку Лия не видела двадцать лет. Единственной ниточкой между ними оставались новогодние открытки, всегда одни и те же: заснеженные крыши, круглая башня и надпись острым, чуть наклонённым почерком: «Приезжай, когда будешь готова. А.»Готовой Лия так и не оказалась. Последняя открытка пришла в этом году с припиской, которой раньше не было: «Приезжай. Пожалуй, пора». Лия сунула её в ящик стола и решила подумать. Думала девять дней, а потом пришло письмо нотариуса. Об этих девяти днях она старалась не вспоминать. Но три месяца назад её уволили с работы, и выбирать теперь было не из чего.

Лия служила оценщиком в аукционном доме «Монтрей» и слыла лучшей в своём деле, потому что обладала редким даром: подделку она ощущала почти так же безошибочно, как музыкант ощущает фальшивую ноту. Её не обманывали ни свежие краски, искусно состаренные чаем и пылью, ни печати, ни экспертные заключения, которые, как известно, покупаются не дороже пары перчаток. Настоящая вещь держится спокойно и с достоинством, поддельная суетится и слишком старается понравиться, и эту суету Лия видела так же ясно, как пятно на скатерти.

Когда директор выставил на торги картину «Лунный часовщик», назвав начальную цену в миллион, Лия взглянула на полотно всего три секунды и произнесла вслух, перед полным залом:

— Это подделка.

Зал смолк, а директор побледнел. Лия не знала, что картину по его приказу написал мазила с городской окраины, она просто сказала то, что видела, и этой правды ей не простили. В тот же день её выставили за дверь, через месяц ей пришлось отдать квартиру за долги, а старые знакомые обнаружили, что ужасно заняты: в тесном мирке антиквариата имя Лии Верн стало звучать как предостережение.

«Блестящая карьера, — подумала она, глядя в мокрое стекло. — Просто блестящая».

* * *

Поезд втянулся в Эверли, и город открылся перед ней разом, весь, словно кто-то отдёрнул занавес.

Он поднимался из тумана ярусами, как торт, который строил великан без чертежа: чёрные заводские трубы выпускали в небо жирный дым, красные черепичные крыши карабкались друг на друга по склонам холмов, а над серой, тяжело текущей рекой перекинулись мосты, настолько высокие, что под ними свободно проходили пароходы. Всё это тонуло в низком небе цвета олова и казалось огромным незавершённым механизмом, в котором каждая шестерёнка знает своё место.

Лия невольно подалась вперёд, прижавшись лбом к холодному стеклу. «Здесь не просят разрешения жить, — подумала она. — Здесь строят». Мысль удивила её и почему-то принесла облегчение.

Вокзал оказался величиной с собор. Под стеклянным сводом, опиравшимся на чугунные рёбра, клубился пар, гудели паровозы, перекликались носильщики, а у каждой колонны шипели жаровни, на которых румянились каштаны, так что воздух был густым и сложным, как хорошо настоявшийся чай: уголь, горячее железо, сладковатый дым и мокрые зонты. Лия сошла на перрон, и толпа подхватила её, понесла, закружила; люди спешили мимо, не глядя по сторонам, и ей показалось, что она стала соринкой в большой реке.

— Мисс Верн?

Рядом стоял невысокий седой господин в клетчатом пальто, державший над головой чёрный зонт размером с небольшую палатку.

— Мистер Хоуп, нотариус вашей бабушки, — представился он с лёгким поклоном. — Простите, что встречаю лично, но Агнес просила об этом, а я никогда не умел ей отказывать.

Он достал из-под пальто связку тяжёлых ключей с потемневшими от времени бронзовыми головками и вложил её Лии в ладонь.

— Дом на улице Серебряного Ключа, четыре. Теперь он ваш. Будьте добры расписаться здесь, здесь и вот здесь.

Лия расписалась, и перо скрипнуло по бумаге. Хоуп спрятал документы, но уходить не спешил.

— Позвольте один совет, мисс Верн. Не пытайтесь понять всё сразу. Этот дом, как и ваша бабушка, не любит, когда на него давят.

— Я не боюсь домов, мистер Хоуп.

— Вот этого я и опасаюсь, — вздохнул он.

Он приподнял шляпу и растворился в толпе с такой быстротой, будто нотариусов в этом городе специально обучали исчезать.

* * *

Извозчик взял почти всю её мелочь, оставив в кармане несколько медяков, и тронул лошадь.

Экипаж двигался вверх, сначала вдоль реки, где под мокрыми платанами стояли рыбаки в просмоленных плащах и молча смотрели на воду, словно ждали от неё ответа. Затем он свернул в переулки, где над самой мостовой, на уровне вторых этажей, тянулись верёвки с вечно сырым бельём, из подворотен пахло капустой и дешёвым табаком, а из окон долетали обрывки скрипичной мелодии, чьей-то ругани и смеха; мальчишка-газетчик, перекрикивая шум, зазывал читателей на новость об убийстве на городской бирже. Город жил громко, не оглядываясь и ничего не стыдясь.

Чем выше поднимался экипаж, тем тише становилось вокруг. Дома выстроились ровнее, окна спрятались за плотными шторами, а воздух стал пахнуть влажным камнем и старым мхом, будто они въехали в более древний город, который прятался внутри нового, как косточка в плоде.

— Серебряного Ключа, — буркнул извозчик.

Лия вышла и огляделась.

Улица была такой узкой, что, раскинув руки, можно было почти коснуться обеих стен, а булыжник блестел под дождём, как рыбья чешуя. Дома жались друг к другу плечом к плечу, словно люди в очереди за хлебом. Над одной дверью горел фонарь в виде чайки; в окне напротив выстроились розовые пирожные, похожие на маленьких кукол; из третьего дома тянуло густым, тёмным, по-настоящему крепким кофе, и вывеска над его дверью гласила: «Чёрный дрозд».

А в самом конце улицы, там, где мостовая упиралась в склон холма, стояла круглая каменная башня с острой крышей, окна которой были наглухо заколочены досками. Колокола в ней не было. Лия поняла это сразу и не смогла бы объяснить, откуда.

Дом под номером четыре оказался узким, двухэтажным, с зелёным фасадом, выцветшим до цвета старой хвои. Над дверью висела потемневшая вывеска:

ЧАСЫ ВЕРН И ДОЧЬ

Лия долго смотрела на последнее слово. Дочери давно не было. Была внучка, которая не приезжала двадцать лет. Она вставила ключ в замок, и тот провернулся сам, без малейшего сопротивления, словно только этого и ждал.

* * *

В лицо ей дохнуло воском, старым деревом и тёплым металлом, а следом за ними пришёл другой запах, горьковатый и домашний, точно кто-то совсем рядом варил кофе. Он вошёл в неё и остался, как воспоминание, которого у неё никогда не было.

И сразу же она услышала звук: тик-так, тик-так, тик-так, со всех сторон, тихий и ровный, как дождь, умеющий считать.

Лия нашарила на стене рычажок газового рожка. Жёлтый огонёк дрогнул, вспыхнул, и комната медленно проступила из полутьмы: низкий потолок, перечёркнутый тёмными балками, дубовые стены, потемневшие до цвета крепкого чая, скрипучий пол, жаловавшийся на каждый шаг, и в углу чугунная печь с изогнутой трубой, над которой висела картина с кораблём, закопчённая так, что паруса растворились в темноте.

А повсюду, на стенах, на полках, на шкафах и подоконниках, стояли и висели часы. Высокие, как башни, и круглые, как совиные глаза; с кукушками и без; с нарисованными розами на эмали и с бронзовыми нимфами на крышках. В стеклянной витрине лежали карманные, похожие на драгоценных насекомых, а на подставке в углу тикали маленькие часы без корпуса, голый механизм, где вращались шестерни и подрагивала тонкая пружина.

Лия машинально пересчитала их, как привыкла пересчитывать лоты на аукционе.

— Тридцать семь, — сказала она вслух.

Карманные часы под стеклом, которых она в счёт не включила, молчали, а остальные тикали, и ни одни не шли в такт другим. Стрелки напольных часов у двери показывали без четверти четыре, настенные рядом утверждали, что уже восемь вечера, а те, что стояли у окна, ползли против привычного хода и с каким-то упрямым достоинством.

— Просто заводились по-разному, — сказала она.

Собственному голосу она не поверила.

Лия пошла вдоль стены, ничего не касаясь. Старые вещи всегда немного лгут: прячут трещины под лаком, выдают новое за древнее, хвастаются родословной, которой у них нет. Она замечала это сразу и без усилий. Но эти часы не лгали вовсе, и в каждой детали, в каждой стрелке и шестерёнке чувствовалась такая подлинность, что у неё закололо в затылке.

В углу у лестницы стояли высокие часы в футляре из чёрного ореха, а вокруг их маятника поблёскивали медные лепестки, раскрытые, как цветок. Лия шагнула ближе и вдруг различила в хоре тиканья что-то другое: часы будто подстраивались под неё, и ход их то замирал, то вновь возобновлялся, тик… пауза… тик… пауза.

Она поняла, что это бьётся её собственное сердце.

— Нет, — прошептала она. — Это глупо.

Она отдёрнула руку, которую успела протянуть к футляру, сама того не заметив.

— Не трогайте их без ключа.

* * *

Голос раздался у неё за спиной, и Лия обернулась так резко, что едва удержала равновесие.

В дверях стоял мужчина, высокий, в тёмном плаще, с волос и плеч которого стекала дождевая вода, и держал он в руке пустую фарфоровую чашку. Он был не молод и не стар; лицо у него было резкое, с острыми скулами, глаза цвета крепкого чая смотрели устало и чуть насмешливо, а привычка хмуриться оставила между бровями две короткие складки. На такое лицо смотришь дольше, чем позволяют приличия.

— Вы кто? — спросила Лия.

— Тристан Роу, хозяин кофейни «Чёрный дрозд» через два дома отсюда. Ваша бабушка называла меня зловредным мистером Роу.

— О вас я не слышала.

— Значит, она вас пожалела.

Уголок его рта дрогнул: не улыбка, но очень на неё похоже.

— Что вам нужно?

— Соль, — ответил он, подняв чашку, как доказательство. — Агнес никогда не отказывала.

— Агнес умерла.

— Знаю.

Он произнёс это так ровно, что Лия осеклась. Сочувствия, которого она ждала и которого, пожалуй, не вынесла бы, в его голосе не было. Было нечто более тяжёлое и молчаливое, как груз, давно привычный плечам.

— Я знаю это лучше всех, мисс Верн.

Они помолчали. Часы продолжали тикать вразнобой, а где-то в глубине дома глухо отзвонила половина.

— Соль, — вздохнула Лия. — Если она здесь есть, я не знаю, где её искать. Я в этом доме всего пять минут.

— Я покажу.

Он прошёл через мастерскую так уверенно, будто знал её лучше хозяйки, а возможно, так оно и было, и толкнул низкую дверь в углу. Лия, не желая оставаться одна среди тридцати семи тикающих свидетелей, поспешила следом.

Кухня оказалась крохотной, с низким потолком, под которым висели пучки сушёной мяты и полыни, наполняя воздух сухим травяным запахом. На столе стояла чашка с засохшим чайным осадком, на подоконнике лежала стопка пожелтевших газет. Тристан открыл буфет и отступил, давая ей место. На полках рядами стояли одинаковые стеклянные банки без подписей.

— Соль слева, — сказал он.

Лия взяла первую слева, насыпала белого порошка в его пустую чашку и протянула ему.

— Вот.

Он попробовал на кончик пальца и невозмутимо поднял бровь.

— Это сахар.

— Вы сказали: слева!

— Я сказал, что соль слева. Вы не уточнили, от чего. — Он вернул ей чашку. — Впрочем, я мог и перепутать сам.

— Вы сделали это нарочно!

— Нет, — сказал он, помолчав. — Может быть.

На пороге он остановился, не оборачиваясь.

— И ещё одно, мисс Верн. Чего бы вам ни захотелось, не заводите часы, пока не прочтёте письмо.

— Какое письмо? — быстро спросила Лия. — Вы знаете о письме?

Он помедлил, всего на секунду, но она заметила.

— Знаю, что оно есть, — произнёс он. — Агнес просила передать его вам. Я оставил его утром на её рабочем столе. Что в нём, я не читал. Агнес всегда оставляла объяснения тем, кто не хотел слушать.

Колокольчик звякнул, и входная дверь закрылась за ним. Лия осталась посреди чужой кухни с банкой сахара в руках и с отчётливым чувством, что проиграла первый раунд игры, правил которой даже не знала.

* * *

Письмо она нашла через час: идти к столу по указке чужого человека ей не хотелось из упрямства.

За это время она успела распаковать чемодан и обойти второй этаж, где обнаружилась маленькая спальня с узкой кроватью и запахом лаванды. Окно выходило на круглую башню с заколоченными окнами, чёрную на фоне вечернего неба, и Лия, постояв немного у стекла, отошла прочь: башня показалась ей слишком внимательной.

Внизу, за рабочим столом, она села и впервые за день почувствовала себя на своём месте. Стол был дубовый, тяжёлый, весь в царапинах и пятнах масла, а в выдвижных ящиках лежали пинцеты, лупы и крошечные шестерёнки в стеклянных баночках, разложенные с той аккуратностью, какая бывает только у людей, привыкших работать руками.

А прямо посередине столешницы лежал конверт.

Кремовый, без марки, с одним-единственным словом, выведенным острым и до боли знакомым почерком:

Лия.

Рядом лежал кусочек янтаря, и внутри него застыла золотая капля, неподвижная, как закат, который не успели закончить.

Лия вскрыла конверт, злясь на себя за дрожащие пальцы. Первая строка была зачёркнута, но всё же читалась сквозь чернила:

«Прости, что не сказала раньше».

Ниже шло:

«Девочка моя. Если ты читаешь это, значит, я не успела объяснить. Слушай внимательно и не перебивай, ты никогда не умела. Эти часы не измеряют время».

Лия сглотнула.

«Они его хранят».

И в ту же секунду у неё за спиной раздался бой.

Раз. Два. Три.

Она не обернулась. Она считала, и дождь за окном считал вместе с ней.

Десять. Одиннадцать. Двенадцать.

А затем, в тишине, которой в этом доме быть не могло, ударило ещё раз.

Тринадцатый.

Глава вторая

В которой письмо оказывается длиннее, чем хотелось бы, а в кофейне вместо сахара подают правила

Лия обернулась только тогда, когда эхо тринадцатого удара окончательно растаяло под потолком.

Мастерская выглядела так же, как прежде: тот же жёлтый свет, те же тёмные балки, те же тридцать семь циферблатов, смотревших на неё со стен с выражением вежливого ожидания. Ни одни часы не молчали и ни одни не выдавали себя, и, как ни вглядывалась Лия, определить, какие из них только что нарушили все правила арифметики, она не смогла.

— Совпадение, — сказала она вслух, чтобы услышать, как это звучит. — Старый механизм, сбой в счётном колесе. Бывает.

Звучало неубедительно, но она кивнула самой себе и вернулась к письму.

«Эти часы не измеряют время. Они его хранят.

Каждый человек за свою жизнь теряет множество минут: тех, что у него отняли обманом, страхом или горем, и тех, что он отдал сам, не зная цены. Обычно такие минуты рассыпаются бесследно, как зерно в ветреный день. Но порой одна из них застревает в вещи, в старой шкатулке, в зеркале, в обручальном кольце, и тогда человек, потерявший её, начинает понемногу исчезать. Сначала он забывает себя. Затем его забывают другие.

Мои часы собирают такие минуты и берегут, пока я не найду того, кому их вернуть. Я делала это сорок лет. Теперь это дело твоё, и я знаю, как ты сейчас хмуришься. Не торопись с выводами: дом объяснит лучше, чем я.

Три правила.

Первое. Заводи часы по порядку, как заводила я, и никогда не заводи медные, с красным ободком.

Второе. Не отдавай дом никому, кто будет слишком настойчиво просить его продать.

Третье. Тристан Роу знает больше, чем говорит, и меньше, чем думает. Он не враг. Но ответов даром он не даёт: он слишком давно привык платить за каждое слово.

Целую тебя, моя упрямая. Прости, что не приехала сама.

А.

P. S. Если красные часы пойдут вперёд, беги».

Лия дочитала и аккуратно положила лист на стол, выровняв его край по краю столешницы, как делала всегда, когда хотела выиграть время.

Она была практичным человеком. Она верила в бухгалтерские книги, в печати, в вес золота на чашах весов и в то, что чудес не бывает, а бывают плохо проверенные факты. И вот теперь покойная бабушка, женщина, которую она не видела двадцать лет, просила её поверить, что тридцать семь часов в старой мастерской кормятся чужими потерянными минутами, как голуби крошками.

«Ей было семьдесят с лишним, — подумала Лия. — Одиночество, тиканье, старость. Люди и не такое придумывают».

Объяснение было аккуратным и логичным, и Лия ухватилась за него обеими руками. Оставался один неудобный предмет, лежавший на столе рядом с письмом.

Кусочек янтаря.

Она взяла его двумя пальцами, как берут вещь, которой не доверяют. Камень оказался тёплым, теплее, чем следовало бы лежавшему на холодном столе, и золотая капля внутри него слегка дрогнула, будто от дыхания.

И Лия услышала смех.

Далёкий, тонкий, детский, смех девочки, которая бежит по траве и оглядывается на кого-то, кто её догоняет. Пахнуло нагретым летом, яблоками, скошенным сеном. Всё это длилось не дольше одного вздоха, но было таким ясным и настоящим, что у Лии перехватило горло, а на глаза навернулись слёзы, которых она не звала.

Она разжала пальцы. Янтарь стукнулся о дерево и покатился, и смех оборвался.

В мастерской снова было тихо, не считая тиканья.

— Нет, — сказала Лия очень отчётливо. — Нет, нет и нет.

Она встала, потушила лампу над столом, поднялась на второй этаж и легла, не раздеваясь, поверх покрывала. Потолок над ней был низким и тёмным, и она долго смотрела на него, сосчитала семьсот двенадцать царапин на балках и ни разу не поймала себя на том, что прислушивается к дому.

Почти ни разу.

* * *

Она проснулась в три часа ночи, и сначала не поняла, что её разбудило.

Дождь кончился. За окном стояла такая глубокая тишина, какая бывает только перед рассветом или после беды. Лия лежала, не шевелясь, и слушала, и поняла, чего не хватает.

Дом молчал.

Все часы, что ходили, замерли одновременно, так ровно, будто кто-то одним движением руки остановил их ход. Не было ни тиканья, ни скрипа пружин, ни тихого шелеста маятников. Было только её собственное дыхание, неожиданно громкое, и стук сердца в висках.

Лия села на кровати и повернулась к окну.

В густом ночном тумане, окутавшем улицу, у подножия круглой башни стоял всадник.

Он не двигался. Конь под ним был тёмный, крупный, и от его ноздрей поднимался в холодный воздух редкий пар. На всаднике был длинный плащ, тяжёлыми складками спадавший до стремян, и широкополая шляпа, надвинутая так низко, что лица разглядеть было нельзя. Он просто стоял и смотрел на её окно, и Лия, даже не видя его глаз, чувствовала этот взгляд кожей, как холод от открытой двери.

Она хотела вскрикнуть и не смогла.

Всадник медленно поднял руку и коснулся полей шляпы, будто приветствовал её. А когда рука опустилась, Лии на миг показалось, что над плечами у него нет ничего, кроме клочка тумана, чуть светлее остального.

Она моргнула.

Улица была пуста. Туман шевелился у подножия башни, и ни следа, ни звука копыт, ни дыхания коня.

И внизу, словно ничего не случилось, снова тихонько застучали часы.

Лия просидела у окна до рассвета и не заснула.

* * *

Утро выдалось ясное и холодное, и город, умытый дождём, выглядел вызывающе довольным собой.

Улица Серебряного Ключа при свете оказалась куда приветливее, чем ночью: блестели мокрые булыжники, из пекарни тянуло тёплым хлебом, у двери со стеклянной чайкой дворник сметал в канаву последние лужи. Круглая башня на холме была просто башней, с облупившейся штукатуркой, заколоченными окнами и воробьями на карнизе. Никаких всадников. Никаких следов.

«Недосып, — решила Лия. — Нервы. Поезд, дождь, нотариус, письмо. Любой на моём месте увидел бы что угодно».

Но вместо того чтобы разбирать мастерскую, как собиралась, она надела пальто, заперла дверь и пошла вниз по улице, к вывеске с чёрной птицей.

* * *

«Чёрный дрозд» оказался маленькой кофейней, такой уютной, что хотелось сразу простить ей всё.

Внутри было тепло и пахло так, что у Лии заныло под ложечкой: свежемолотым кофе, корицей, поджаренным хлебом и сливочным маслом. Низкий потолок с тёмными балками, стены, обшитые орехом, витрина с булочками, которые выглядели слишком красиво, чтобы их есть, и над всем этим десяток медных кофейников, сиявших на полках, как маленькие солнца. За окном стояли два столика, внутри ещё пять, и за одним из них пожилая дама в лиловом чепце кормила булочкой рыжего кота, который снисходительно позволял это делать.

За стойкой, в тёмном фартуке поверх рубашки с закатанными рукавами, стоял Тристан Роу и сосредоточенно растирал в ступке какие-то зёрна.

Он поднял голову, когда звякнул колокольчик, и на мгновение Лии показалось, что он ждал её.

— Мисс Верн, — сказал он. — Кофе?

— Мне нужны ответы.

— Тогда вам не ко мне. Я варю кофе.

— Вы прекрасно знаете, о чём я.

— Допустим. — Он отставил ступку и вытер руки полотенцем. — Но в «Чёрном дрозде» есть правило. Кофе стоит три пенса. Правда стоит дороже. Что желаете?

— Правду.

— Тогда присядьте и закажите кофе. Одно не продаётся без другого.

Лия хотела огрызнуться, но вдруг почувствовала, что смертельно устала, и опустилась на высокий табурет у стойки. Тристан молча повернулся к медной машине, зашипел паром, и через минуту перед ней появилась чашка, чёрная, густая, с тонкой золотистой пенкой. Лия сделала глоток, и ей захотелось заплакать от того, как это было хорошо.