Читать книгу Пепел и перья ( АЛЕКСАНДРА) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
Пепел и перья
Пепел и перья
Оценить:

3

Полная версия:

Пепел и перья

— Мне — есть.

— Она старше вас, — сказала я. — Старше нас обоих, вместе взятых. И она третий год боится спать без света, потому что там, откуда она сбежала, свет не гаснет никогда. Ещё вопросы?

Вопросы у него были. Я видела это по тому, как сжались его челюсти. Но задать их он не успел.

— Браво.

Медленные хлопки, гулкие, как в пустом театре. Мы оба обернулись.

В конце переулка, там, куда уже не доставала лампочка в сетке, стоял Ашер.

Он всегда появляется так. Не приходит, не подъезжает, не открывает дверей. Его просто нет, а потом он есть, и ты не можешь вспомнить, когда именно это случилось. Кремовый костюм, светлый, как сливки в кофе, на плечах тёмное пальто, которое он никогда не надевает в рукава. Пар из решётки обтекал его, как вода обтекает камень, не смея коснуться. В руке у него был разломленный гранат, и он неторопливо выбирал зёрна длинными пальцами. Сок тёк по запястью, как кровь, и не пачкал манжету.

Ашер. Моя крыша. Мой кредитор. Мой единственный друг, если считать другом того, кто ни разу ничего не сделал для тебя бесплатно.

Я никогда не любила смотреть на его настоящее лицо. Не потому, что оно уродливо. Наоборот. Под его лицом — красивым, сытым, слегка скучающим — было другое, ещё красивее, и от этой красоты хотелось отвернуться, как от витрины ювелирного магазина, где ты точно знаешь, что ничего не можешь себе позволить.

Рядом со мной Страж втянул воздух сквозь зубы. Я покосилась на него: Печать под рубашкой горела так, будто к груди приложили раскалённый утюг. Он не шелохнулся. Только пальцы на рукояти ножа побелели.

— Делакруа, — пропел Ашер, подходя ближе. Каждый его шаг был ленивым и при этом каким-то образом слишком быстрым. — Ты завела себе ручного Стража? Я всегда говорил, что тебе нужно хобби. Но, признаться, я имел в виду вязание.

— Ашер, не сейчас.

— Сейчас самое время. — Он остановился в трёх шагах от нас и с интересом осмотрел Стража с головы до ног, как осматривают лошадь на ярмарке. — Пол Мерсер. Тридцать четыре года. Гэри, Индиана. Мотоцикл британский, вкус сомнительный, сердце разбито в семнадцать лет и склеено церковным клеем. Ничего не упустил?

— Обаяние, — сказал Пол. — Ты забыл про моё обаяние.

— Не забыл. Решил быть вежливым.

Ашер отправил в рот гранатовое зерно и перевёл взгляд на меня.

— Сердце моё. Отдай его мне.

Он сказал это так, как просят передать соль.

— Тихо, аккуратно, без крови на твоём чистом асфальте. Утром его мотоцикл найдут на дне реки, а его самого не найдут нигде. Его святые отцы решат, что этот город его проглотил. Он ведь такой прожорливый, наш город.

— Нет.

— Почему? Он пришёл к тебе с ножом.

— Это я пришла к нему с ножом.

— Тем более. Доведи начатое до конца, это полезно для самооценки.

— Убьёшь Стража на моём пороге, и через неделю здесь будет весь Орден. Тебе это нужно?

— Мне? — искренне удивился Ашер. — Мне нужно, чтобы тебе было хорошо, Люси. Всегда только это. Ты же знаешь.

Я знала. Это-то и пугало.

Он снова повернулся к Полу, и голос его изменился. Стал мягче, ниже, почти нежным. Таким голосом Ашер говорит, когда собирается что-то продать.

— А тебе, Страж, у меня есть предложение получше. Тебе ведь до сих пор снится тот дом? Лестница. Дождь по жестяному подоконнику. Дверь в её комнату приоткрыта, вот на столько. — Он показал двумя пальцами щель шириной в ладонь. — Ты ведь так и не знаешь, кто был там в ту ночь. На самом деле. Не то, что тебе рассказали твои святые отцы.

Пол стоял очень тихо. Так тихо, что я перестала слышать его дыхание.

— Я знаю имя, — ласково сказал Ашер. — И цена тебе понравится. Она почти ничего не стоит. Ну… почти.

— Пошёл ты, — сказал Пол. Негромко, без выражения. Но я стояла рядом и видела, чего ему стоили эти два слова: тёплое сияние в нём потемнело, будто на солнце набежала туча.

— Пойду, — легко согласился Ашер. — Но ты придёшь. Все приходят. Рано или поздно каждый приходит ко мне за тем, чего не может получить у своего бога.

Он бросил Полу гранатовое зерно. Тот поймал его машинально, не глядя, — и тут же разжал пальцы, будто обжёгся. Зерно упало в лужу и легло на дно, красное, как капля крови.

— Хватит, — сказала я. — Оба. Ашер, внутрь. Страж — вон из моего переулка.

Ашер улыбнулся мне и прошёл мимо нас к задней двери. Открывать её ему не понадобилось.

Мы остались вдвоём. Пар поднимался из решётки, где-то далеко выла сирена.

Он сделал шаг ко мне. Я не отступила. Не потому, что не боялась, а потому, что это мой переулок. Между нами осталось сантиметров двадцать, и мне снова пришлось поднять подбородок. От него пахло холодным воздухом, бензином, кожей и почему-то хвоей.

Я поймала себя на том, что запоминаю этот запах. Сказала себе, что это профессиональная привычка — запоминать опасных. Почти поверила.

— Если я узнаю, что женщин убил кто-то из ваших, — сказал он тихо, — я вернусь. И нож в этот раз будет у меня.

— Если вы ещё раз сядете под моими окнами, — сказала я так же тихо, — кофе будет с мышьяком.

— Без сахара?

— Без сахара.

Он посмотрел на меня ещё секунду. Потом взгляд опустился к моим губам и вернулся. Он даже не пытался это скрыть. И в этот раз секунда была длиннее.

— Люси, — сказал он. Просто моё имя. Будто проверял, как оно звучит, если произнести его вслух в темноте.

Мне не понравилось, как оно прозвучало. Мне не понравилось, что мне это понравилось.

— Мисс Делакруа, — поправила я.

— Спокойной ночи, мисс Делакруа. Спасибо за кофе. Он был теплее, чем вы.

Он развернулся и пошёл к выходу из переулка, а я стояла, смотрела ему в спину и злилась, что смотрю.

У самого угла он остановился, не оборачиваясь.

— И ещё. Ваш друг в белом врёт, когда говорит, что ему нужно, чтобы вам было хорошо.

— Откуда вам знать?

— Печать. Рядом с ним она горит, как утюг.

— А рядом со мной?

Я не собиралась этого спрашивать. Это вырвалось само.

Он помолчал.

— Рядом с вами она горит иначе, — сказал он наконец. И ушёл.

* * *

Ашер сидел за стойкой на моём месте, закинув ногу на ногу, и пил мой лучший скотч из моего лучшего стакана.

— Он тебе понравился, — сказал он, не оборачиваясь.

— Он мне не понравился.

— Ты держала нож у его горла семь минут и ни разу не порезала. Ты срезаешь цедру с лимона ровнее, чем иные хирурги режут людей, Люси. Ты могла его порезать.

— Я не хотела крови на своём пороге.

— Конечно. — Он отпил. — Порог.

Я начала протирать стаканы. Это то, что я делаю, когда не знаю, что делать. В «Гавани» я протёрла, по моим подсчётам, около полумиллиона стаканов. Они не стали чище. Я тоже.

— Зачем ты ему это сказал? Про сестру.

— Потому что это правда.

— Ты знаешь, кто её убил?

— Я знаю очень многое, сердце моё. — Он развернулся на табурете ко мне лицом. — Например, я знаю, что семь лет назад ты пришла ко мне вся в чужой крови и попросила место, где никто не тронет тех, кого ты любишь. Я дал тебе это место. Мои печати держат эти стены. Ни один Страж не переступит порог. Ни один ангел не заглянет в окно. По крайней мере, пока луна не войдёт в силу: печати, как и всё на свете, не любят затмений. — Он постучал пальцем по стойке. — Кстати, об окнах. Ты всё ещё не держишь здесь зеркал?

— Бабушка говорила…

— «Никогда не смотри в зеркало после заката, Люси. Оттуда тоже смотрят», — передразнил он её голос так точно, что у меня по спине прошёл холод. — Мудрая была женщина. Жаль, рано ушла.

— Чего ты хочешь, Ашер?

— Я? Ничего. — Он улыбнулся. — Ты должна мне одну услугу. Ты помнишь условия.

— Одну услугу. Когда попросишь.

— Когда попрошу, — согласился он. — Я ещё не попросил. Видишь, какой я терпеливый.

Он наклонился над стойкой ближе ко мне, и в его глазах на секунду мелькнуло то, что пряталось под лицом, — красивое и голодное.

— Ты ведь могла бы не прятаться, Люси. Не мыть эти стаканы до рассвета. Не считать каждый доллар. Не вздрагивать от каждой полицейской сирены. Этот город мог бы лежать у твоих ног, весь, со всеми его небоскрёбами. Одно слово. Только скажи «да».

— Ты предлагаешь мне это семь лет.

— И буду предлагать ещё семьдесят. Я никуда не тороплюсь. — Он выпрямился и поправил пальто на плечах. — А вот твой Страж торопится. И это меня беспокоит.

— Он не мой.

— Он для тебя опасен.

— Потому что он охотник?

— Потому что ты на него смотрела. — Ашер поставил стакан на стойку, точно на влажный круг от предыдущего. — Я смотрю на людей очень давно, Люси. Я знаю этот взгляд. Так смотрят на край крыши.

Он ушёл так же, как пришёл: только что был — и вот его нет. На стойке остались половинка граната, вывернутая наизнанку, и пустой стакан.

Я долго стояла и смотрела на гранат. Потом выбросила его в мусор.

* * *

Подвал «Гавани» — самое тёплое место в доме. Там проходят старые трубы отопления, и всю зиму они гудят, как большой ленивый зверь. Семь раскладушек, пледы, обогреватель, полка с книгами, которые библиотека отдала мне на списание, и гирлянда из лампочек, которая не выключается никогда.

Миссис Оукли вязала в кресле у обогревателя. На вид ей за семьдесят, она носит шляпки с вуалью, по воскресеньям печёт лимонный пирог и за последние триста лет не тронула ни одной души, о чём рассказывает каждому новенькому с гордостью бывшей алкоголички. Трое братьев в рабочих куртках, которые не говорят ни на одном человеческом языке и чинят в «Гавани» всё, что ломается, спали в углу вповалку, как щенки.

Ния не спала. Она лежала под тремя пледами и смотрела на гирлянду.

— Он нас убьёт? — спросила она, когда я села на край раскладушки.

— Нет.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я не дам.

Я погладила её по волосам. Под моей ладонью, под тёплой человеческой кожей, тихо тлело, и я давно перестала это замечать, как перестаёшь замечать шрамы у тех, кого любишь.

На самом деле я не знала. Я давно уже ничего не знала наверняка, кроме того, что лёд кончается к полуночи, а люди врут. И что от этого Стража ложью не пахло, когда он спросил, сколько ей лет. Вот это и было хуже всего.

* * *

Я живу над баром, на третьем этаже. Две комнаты, кухня размером с телефонную будку и окно во всю стену, за которым проходит надземка, так близко, что можно разглядеть, какие книги читают пассажиры. В квартире нет ни одного зеркала. Волосы я расчёсываю на ощупь, а помаду наношу по памяти. Бабушка бы мной гордилась.

Я легла не раздеваясь и долго смотрела в потолок.

Серые глаза. Шрам через бровь. «Рядом с вами она горит иначе».

Как именно иначе, хотелось бы мне знать. Хуже? Лучше? Как вообще может гореть иначе знак, созданный для того, чтобы чуять ад?

Я перевернулась на бок и запретила себе об этом думать. Я хорошо умею себе запрещать. Это единственное, что у меня получается лучше коктейлей.

В 5:52 зажужжал телефон.

Эдди Ковальски. Старик в шляпе, который последние шесть лет каждую ночь сидит у меня за стойкой. Бывший коп, тридцать лет в отделе убийств, вдовец. Один из немногих людей в этом городе, кто знает, кто пьёт у меня по будням, и ни разу не задал ни одного лишнего вопроса.

«Не выходи из дома. На станции Клинтон пятая. Молодая. У неё в руке подставка для пива из твоего бара. Копы будут у тебя к обеду. Я ничего не знаю, ты ничего не знаешь. Э.»

Станция Клинтон — в трёх кварталах отсюда. Её платформу видно из моего окна, если высунуться и посмотреть направо вдоль эстакады.

Я не стала высовываться. Я села на кровати, обхватив колени, и смотрела в окно, в чёрное ещё, ночное стекло, в котором отражались комната, кровать и я сама, маленькая и бледная.

И мне показалось — на одно короткое мгновение, — что моё отражение повернуло голову чуть раньше, чем я.

Глава 3. Пол

Я не спал.

Я сидел на краю койки в комнате над часовней и мазал волдыри на предплечье мазью из аптечки Ордена. Она пахнет мятой и ладаном и не помогает ни от чего, кроме, может быть, лишних надежд. За окном серел Пилсен: мокрые крыши, кирпичные стены с яркими муралами, пекарня на углу, где уже горел свет. Обычное чикагское утро. Люди просыпались, ставили кофе, ругались с детьми из-за шапок, и ни один из них не знал, что ночью на Уэкере умерла женщина в жемчуге.

Я думал о двери.

Ширина в ладонь. Ашер показал её двумя пальцами, небрежно, как показывают размер пойманной рыбы. А у меня в голове щёлкнуло так, что я до сих пор слышал этот звук.

Я никому не рассказывал про дверь. Ни полиции. Ни маме. Ни Зику, хотя за шестнадцать лет он вытряс из меня почти всё. Про дверь знал только я.

Гэри, Индиана. Вторник, двенадцатое ноября. Дождь. Мне семнадцать, у меня права, которым две недели, и девушка по имени Дженни Кэрролл, которая разрешает целовать себя в машине своего отца. Мама в ночную смену в больнице. Я обещал Эмми быть дома в десять. Она боялась грозы и ни за что бы в этом не призналась, потому что ей было двенадцать и она считала себя взрослой.

Я приехал в 23:40.

В доме не горел свет. На лестнице пахло горелым сахаром. Дождь стучал по жестяному подоконнику на площадке, мерно, как метроном. А дверь в её комнату была приоткрыта. На ширину ладони.

Я не буду рассказывать, что увидел, когда её открыл. Я никому не рассказывал. Скажу только, что с тех пор не могу есть сладкое.

Через два дня, после похорон, ко мне на заднем дворе подошёл человек в сером пальто. Седой, с лицом, как старый сапог, и голосом, как наждачная бумага. Он сказал, что знает, кто это сделал. Что таких, как оно, много. Что я могу сидеть и сходить с ума, а могу научиться их убивать. Через неделю я уехал с ним. Маме оставил записку. Больше мы не разговаривали — шестнадцать лет, ни звонка, ни письма. Я говорил себе, что так ей легче. Я много чего себе говорил.

Я не плакал. Ни тогда, ни потом. Наверное, поэтому мне до сих пор снится эта лестница.

А Ашер знал про дверь.

Я встал и пошёл вниз. Когда мне плохо, мне нужно что-то делать руками.

* * *

Часовня Святого Михаила закрылась лет двадцать назад, когда приход слили с соседним. Скамьи накрыты пыльными простынями, алтарь пуст, со стен сняли всё, что можно было продать. Осталось только окно над алтарём: высокий стрельчатый витраж, ангел с мечом, попирающий змея. Синие одежды, золотые волосы, красный змей. Окно Орден продавать не стал. Окна Орден не продаёт никогда.

Я сел на первую скамью, разложил на простыне тряпку, масло, брусок и взялся за нож. Белое железо капризное: не любит воды, не любит крови и не любит, когда его долго не трогают. Как некоторые люди.

Солнце поднялось над крышами в 7:04 и ударило в витраж.

Сначала ничего не случилось. Просто цветные пятна легли на пол, на простыни, на мои руки — синие, золотые, красные. Красиво. Я даже на секунду забыл про дверь.

Потом стекло запело.

Не зазвенело — запело. Как будто где-то очень далеко огромный хор тянет одну ноту, и голосов в этом хоре больше, чем людей на земле. Звук шёл не из окна. Он шёл изнутри моего черепа. Цветные пятна на полу задрожали и поползли друг к другу, сливаясь в одно — белое.

Печать на груди остыла. Не перестала жечь, а именно остыла, стала холодной, как монета, забытая на ночь на морозе. Так бывает всегда, когда Он рядом. Зик называет это благодатью.

Я отложил нож и опустился на одно колено на каменный пол. Колено заныло: старая травма, футбол, одиннадцатый класс. Благодать на неё не действует.

Ангел в витраже повернул голову.

Стеклянная голова, стеклянная шея, свинцовые швы между кусочками цветного стекла — всё это повернулось с тихим хрустом, как лёд на реке в марте, и посмотрело на меня. Лицо ангела налилось светом, стекло стало прозрачным, и за ним, там, где должно было быть серое утреннее небо Пилсена, проступило другое лицо. Слишком правильное, чтобы быть человеческим: всё в нём было выверено, как в чертеже. И глаза, раскалённые добела, как нить в лампочке за секунду до того, как она перегорит.

Я смотрел на него сквозь ресницы. Смотреть Ему прямо в глаза нельзя. Этому учат в первый же день.

— Страж.

Голос был везде. В стекле, в камне, у меня в зубах.

— Господин.

— Ты видел её.

Это не было вопросом.

— Да, Господин.

— Женщина из Гавани. Приведи её ко мне.

Я промолчал на секунду дольше, чем следовало. Хор в стекле не сменил ноты, но холод под Печатью стал глубже, словно мне в грудь вложили кусок льда.

— Она убийца, Господин?

— Ты задаёшь вопросы, Страж.

— Простите. Зик учил меня не думать. Я плохой ученик.

Мне показалось — только показалось, — что раскалённые глаза за стеклом на мгновение сузились. Как у того, кто улыбнулся. Или у того, кто запоминает.

— Она — то, что мы ищем очень давно, — сказал Ремиэль. — Больше тебе знать не нужно.

— А женщины с выжженными глазами? Это демоны?

— Это не твоя забота. Твоя забота — она.

Прямого ответа он не дал. Я отметил это так же, как отмечаю, где в комнате выход: машинально и на всякий случай.

— Ты смотрел ей в глаза? — спросил Ремиэль.

— Да.

— Какого они цвета?

Странный вопрос. Самый странный из всех, что мне задавали за шестнадцать лет службы.

— Карие, — сказал я. — Тёмные. Как… — Я чуть не сказал «как кофе» и вовремя прикусил язык.

Свет за стеклом дрогнул. Так дрожит пламя свечи, когда кто-то рядом выдыхает.

— Хорошо, — сказал Ремиэль. — Пока они карие, время есть. Приведи её до того, как это изменится. Живой. Невредимой. Ни один волос не должен упасть с её головы, Страж.

— А если она не захочет идти?

— Ты найдёшь способ. Ты всегда находишь. И держись подальше от того, кто ест гранаты. Он лжёт, даже когда говорит правду.

Пауза. Хор стал тише.

— Не думай, Пол. Делай.

Тот же голос, те же слова, что у Зика. Только теперь я понял, откуда Зик их взял.

Свет ушёл. Хор оборвался, будто кто-то закрыл дверь. Ангел в витраже снова смотрел куда положено — вниз, на своего змея, — и цветные пятна лежали на полу как ни в чём не бывало.

Я встал. Колено хрустнуло. Из носа на верхнюю губу скатилось что-то тёплое, и я вытер кровь тыльной стороной ладони. Так всегда бывает после разговора с Ним. Зик говорит, это тоже благодать. Я считаю, благодать могла бы быть поаккуратнее.

Уже повернувшись к лестнице, я ещё раз взглянул на окно. По лицу стеклянного ангела, от виска к подбородку, тянулась трещина. Тонкая, как волос.

Вчера её не было.

В кармане зажужжал телефон. Зик.

«Он говорил с тобой. Это большая честь, сынок. Не облажайся».

Я посмотрел на часы: 7:11. С тех пор как замолчал хор, не прошло и пяти минут. А Зик был в Гэри, за тридцать миль отсюда.

Следом пришло второе сообщение:

«Пятая. Станция Клинтон на Лейк-стрит. Нашли в пять утра. У неё в руке подставка из бара твоей Делакруа».

«Твоей». Я долго смотрел на это слово.

* * *

Станция Клинтон висит прямо над Лейк-стрит: две узкие платформы по обе стороны путей, крытые лестницы и стеклянные будки с обогревом, где зимой пассажиры греются под красными лампами, как цыплята на птицефабрике. Платформу в сторону от центра оцепили жёлтой лентой. Поезда там проходили без остановки, медленно, и пассажиры липли к окнам.

Я купил билет за два с половиной доллара и поднялся на противоположную платформу. Отсюда, через два ряда рельсов, всё было видно, как из партера. Полиция об этом не подумала. Полиция вообще редко думает о том, что можно посмотреть с другой стороны.

Тело уже накрыли. Из-под простыни торчали ноги в розовых кроссовках и край медицинской формы с мультяшными зверятами. Стеклянная будка за ней треснула звездой, ровной, красивой, с центром на уровне человеческого затылка. Как вчера. Как всегда.

Но кое-что было новым.

Стекло вокруг трещины покрывал иней. В восемь утра, при плюс девяти, под красной лампой обогрева. Криминалист в синих перчатках стоял перед будкой и смотрел на этот иней так, как смотрят на собаку, которая вдруг заговорила.

Иней лёг не узором, как ложится на окна зимой. Он лёг перьями. Длинными, ровными, одно к одному, словно кто-то прижался к стеклу крылом.

Я смотрел на эти перья долго. Достаточно долго, чтобы рядом со мной кто-то встал, а я этого не заметил.

Второй раз за сутки. Это уже становилось традицией.

— Вы опять караулите, — сказала Люси.

Она стояла в полушаге от меня, сунув руки в карманы длинного тёмного пальто. Без каблуков она оказалась ниже, чем ночью, но ненамного. Волосы она в этот раз не заколола, и они лежали на плечах тяжёлой чёрной волной, гораздо длиннее, чем я думал, — ниже лопаток. Ветер с реки трогал их, и они пахли апельсином. Под глазами тени, губы без помады. Ночью, за стойкой, она была красивой. Сейчас, бледная, злая, невыспавшаяся, она была красивой так, что мне пришлось на секунду отвести глаза. Я уставился на рекламу зубной пасты на стене напротив. Отличная паста. На тридцать процентов белее. Не помогло.

— Это общественный транспорт, мисс Делакруа, — сказал я. — Я плачу налоги.

— Вы не платите налоги.

— Я плачу Ордену десятину. Это почти то же самое, только с гимнами.

Она не улыбнулась. Она смотрела через пути, на розовые кроссовки под простынёй, и я увидел, как у неё дрогнуло лицо.

— Это Кэти, — сказала она.

— Вы её знали?

— Кэти Моралес. Медсестра из детской больницы на Чикаго-авеню. Приходила по пятницам после ночной смены, заказывала одну «Маргариту» и цедила её до закрытия. Оставляла слишком большие чаевые, потому что в колледже сама работала официанткой и помнила, каково это. — Голос у неё был ровный, но так ровно говорят люди, которые держат что-то очень тяжёлое и боятся уронить. — Она была человеком, Страж. Просто человеком. Она даже не знала, кто пьёт за соседними столиками.

Я ничего не сказал. Что тут скажешь.

Её руки в карманах сжались в кулаки, плечи под пальто мелко дрожали. Холод, может быть. А может, и нет.

У меня в руке был бумажный стаканчик из кофейни у лестницы. Я протянул его ей.

— Чёрный, без сахара.

Она посмотрела на стаканчик, потом на меня.

— Это вообще-то моя реплика.

— Он хуже вашего, — согласился я. — Но горячий. Пейте.

Секунду я думал, что она выльет его мне на ботинки. Потом она взяла стаканчик обеими руками, как берут что-то живое, сделала глоток и поморщилась.

— Он ужасный.

— Я предупреждал.

— Вы сказали «хуже». Вы не сказали «преступление».

Во внутреннем кармане моей куртки, у самого сердца, лежал шприц в пластиковом футляре. Три кубика того, что в Ордене называют «колыбельной». Укол в шею — и человек спит шесть часов, мягко, без снов, а потом ничего не помнит. Платформа почти пустая: только мужчина в костюме у дальнего края, с газетой. Камеру над лестницей я, проходя, развернул на пару градусов к стене. До мотоцикла внизу — двадцать шагов.

«Ты найдёшь способ. Ты всегда находишь».

Она стояла так близко, что её волосы, когда налетал ветер, касались моего плеча. Пила дрянной кофе, который я ей купил, держа стаканчик обеими руками. И смотрела на мёртвую девушку в розовых кроссовках, которая оставляла слишком большие чаевые.

Я не достал шприц.

Не знаю почему. Нет. Знаю. Просто мне это не нравится.

— Что вы видите? — спросила она, не поворачивая головы. — Вы ведь видите больше, чем они.

— Иней, — сказал я. — На стекле.

Она прищурилась, и я понял момент, когда она разглядела. У неё перехватило дыхание.

— Перья, — сказала она почти беззвучно.

— Иней бывает разный.

— Вы сами в это верите?

Я не ответил.

— Демоны не оставляют перьев, Страж.

— Знаю.

— Тогда почему вы до сих пор здесь, а не там, где их оставляют?

Хороший вопрос. Ответа у меня не было. Был шприц в кармане и голос в голове, который говорил моим голосом: «Не думай. Делай».

— Почему у неё в руке ваша подставка? — спросил я вместо ответа.

— Потому что кто-то очень хочет, чтобы вы пришли ко мне. — Она кивнула через пути, на полицейских. — Или чтобы пришли они. Кто-то хочет, чтобы «Гавань» закрыли, а меня забрали. И мне очень интересно, Страж, — она наконец повернула голову и посмотрела на меня в упор, — кому это выгодно больше всех.

Карие глаза. Тёмные. Как кофе — хороший, не этот.

«Пока они карие, время есть».

Я открыл рот, чтобы ответить, и не ответил, потому что увидел наши отражения.

Мы стояли спиной к стеклянной будке на нашей платформе, и в её стекле, мутном от городской пыли, отражались двое: высокий мужчина в мотоциклетной куртке и женщина с бумажным стаканчиком. Мы смотрели друг на друга.

А наши отражения — нет.

Наши отражения медленно, одновременно повернули головы и смотрели на неё. Мой двойник в стекле тоже. Смотрел на Люси пустым, внимательным взглядом, как рыбак смотрит на поплавок.

bannerbanner