
Полная версия:
Пепел и перья

АЛЕКСАНДРА
Пепел и перья
АЛЕКСАНДРА
ПЕПЕЛ И ПЕРЬЯ
роман
Он должен был её привести. Она должна была его убить.
18+
Глава 1. Пол
У женщины на остановке не было глаз.
Не в том смысле, в каком об этом пишут в полицейских сводках. Их никто не вырезал и не выдавливал. Глазницы были гладкими и чистыми, будто глаз там никогда и не было, а края век запеклись тонкой золотистой коркой, как карамель на дне сковородки. Она сидела на скамейке под стеклянным козырьком, сложив руки на сумочке: бежевое пальто, аккуратные ботинки на низком каблуке, нитка жемчуга. Ждала автобуса, который уже не придёт.
Четвёртая за две недели.
Я присел перед ней на корточки.
— Простите, мэм, — сказал я. — Я опоздал.
Глупо, знаю. Мёртвым всё равно, извиняешься ты или нет. Но кто-то должен был сказать ей хоть что-нибудь человеческое, а полиция, которая будет здесь минут через десять, первым делом скажет «твою мать».
Было без двадцати три ночи. Нижний Уэкер-драйв — улица под улицей, бетонный подвал Чикаго. Здесь круглые сутки горят жёлтые фонари и гудят вентиляторы, а где-то сверху, над перекрытием, живёт нормальный город: небоскрёбы, такси и люди, которые спят в своих кроватях. Сюда спускаются таксисты, чтобы срезать путь, бездомные, чтобы переждать ветер, и такие, как я.
Её смерть я услышал раньше, чем увидел. Я шестую ночь подряд катался вдоль реки, слушал город и ждал, и в 2:31 город зазвенел. Тонко, на одной бесконечной ноте, как если провести мокрым пальцем по краю бокала. Звук шёл отовсюду сразу, от него ныли зубы и дрожал позвоночник, а мотоцикл подо мной вдруг показался очень маленьким. Через четыре минуты я был здесь. Звон к тому времени стих.
Стекло остановки за её спиной треснуло звездой. Ровной, почти красивой, с центром точно на уровне её затылка. Я приложил к стеклу ладонь.
Тёплое.
Октябрь в Чикаго, три часа ночи, ветер с озера пробирает до печёнок, а стекло тёплое, как бок спящей собаки.
На скамейке, на её коленях, на плечах бежевого пальто лежал пепел. Серый, лёгкий, жирный на ощупь. Я растёр щепотку между пальцами и понюхал: сера и дым. Всё как положено. А от неё самой, едва уловимо, тянуло ещё чем-то. Сладким. Жжёным. Как карамель, забытая на огне. Демоны так не пахнут. Этот запах был из другой жизни — с лестницы в Гэри. Когда мне было восемнадцать и я спросил про этот запах, Зик сказал: «Старые твари пахнут по-разному, сынок. Не думай об этом». Я и не думал. Шестнадцать лет.
Пепел — значит, демон. Всё просто, всё как всегда, можно работать. Тут полагается почувствовать облегчение, и я его почувствовал. Почти.
Потому что Печать на груди молчала.
Мне поставили её в восемнадцать лет, в подвале церкви в Гэри, штат Индиана. Серебряная игла, святая вода, наставник держит меня за плечи, а я стараюсь не орать, потому что мужчины, как мне тогда казалось, не орут. Я орал. С тех пор у меня на груди, слева, над сердцем, знак размером с ладонь: круг, четыре линии и что-то вроде глаза в центре. Девушки обычно спрашивают, что это за группа. Я обычно отвечаю: «Очень андеграундная».
Печать — не украшение. Рядом с демонами она жжёт, и я давно научился читать этот жар лучше, чем прогноз погоды. Лёгкое покалывание — тварь где-то в квартале. Горчичник — в соседней комнате. Утюг — оборачивайся, Пол, она у тебя за спиной.
Сейчас не было ничего. Холод и тишина. Значит, тот, кто это сделал, ушёл давно. Только «давно» не складывалось с тёплым стеклом. И с ниткой жемчуга, которая — я проверил пульс, порядок есть порядок — ещё хранила тепло её шеи.
Я сфотографировал её, стекло и пепел и отошёл за бетонную колонну ровно в тот момент, когда по стенам туннеля побежали синие и красные отсветы.
Зик ответил после второго гудка. Он никогда не спит. Или спит, но с телефоном в руке, как старые солдаты спят с винтовкой.
— Четвёртая, — сказал я.
— Глаза?
— Нету. Пепел на месте. Стекло опять треснуло.
— Стекло — мелочь.
— Зик, оно тёплое. Как будто…
— Как будто тварь была там пять минут назад, а ты её упустил. — Голос у него хриплый, прокуренный, хотя он не курит с девяносто восьмого года. — Пепел есть — демон есть. Ищи пепел, Пол, найдёшь демона. Не надо думать. Надо делать.
«Не думай, делай». Если бы в Ордене печатали футболки, это было бы на всех.
— Понял, — сказал я. — Не думать. С этим у меня никогда не было проблем.
— Пол.
— М?
— Будь осторожен. Этот город любит глотать таких, как мы.
Он отключился. Зик никогда не прощается: считает, что прощание — это приглашение для неприятностей.
Мотоцикл ждал меня у пандуса, в тени. Чёрный «Триумф Бонневиль» семьдесят девятого года. Я собирал его по винтику два года, и он отвечает мне взаимностью: заводится с полоборота и никогда не спрашивает, куда мы едем. На нём можно проехать шестьсот миль за день, втиснуться между двумя машинами там, где не встанет и велосипед, а потом запрыгнуть в седло и исчезнуть, пока кто-то ещё ищет ключи. Машина — это дом. Мотоцикл — это решение. Я предпочитаю решения.
Я как раз перекинул ногу через седло, когда Печать проснулась.
Не покалыванием. Сразу горчичником.
Я замер. Тварь была близко, в квартале, не дальше, и, судя по тому, как жар растекался под рёбрами, не пряталась. Она смотрела.
Я поднял голову. Над рекой, на мосту Кларк-стрит, у перил стоял парень в сером худи и глядел вниз, на мигалки. Ветер трепал его капюшон. Обычный парень. Потом он повернул голову, и даже отсюда, через сотню метров и чёрную воду, я скорее почувствовал, чем увидел: в глубине его глаз тлеют два уголька.
Он помахал мне рукой. Развернулся и неторопливо пошёл на север.
— Ну конечно, — сказал я мотоциклу. — Пешком. Чтобы мне было обиднее.
* * *
Я догнал его в Ривер-Норт, в переулке за китайским рестораном, среди мусорных баков и запаха прогорклого масла. Догнал — громко сказано: он меня ждал. Стоял, привалившись плечом к кирпичной стене, и ел печенье с предсказанием.
— «Вас ждёт неожиданная встреча», — прочитал он вслух и улыбнулся. — Смотри-ка. Работает.
Вблизи ему было лет двадцать. Веснушки, тонкая шея, худи с эмблемой университета Лойолы. Если бы я не знал, кто он, спросил бы у него дорогу.
Но я знал. Печать пекла так, что дышать приходилось через раз. И я видел, как под его кожей, у висков, временами проступает тёмное, словно через это лицо, как через окно, смотрит кто-то другой: обугленный, древний и очень голодный.
— Страж, — сказал он ласково, как говорят «котик». — Шестая ночь у реки, и всё один. Тебе не холодно? Хочешь, согрею?
— Спасибо. У меня куртка с подкладкой.
Я вытащил клинок. Сорок сантиметров белого железа, клеймо Ордена у самой гарды, рукоять обмотана кожей, вытертой моими же ладонями до блеска. В Ордене такие клинки называют «последним словом». Я называю его ножом.
— Женщина на остановке, — сказал я. — Твоя работа?
Он поморщился, будто я сказал при нём что-то неприличное.
— Фу. Нет. Мы так не едим. Мы любим, когда они смотрят. — Он слизнул с пальца сахарную крошку. — Глаза — самое вкусное, Страж. В глазах всё: страх, надежда, кого любят, чего стыдятся. Зачем их выжигать? Это всё равно что спалить торт, не попробовав.
— Тогда что ты делал на мосту?
— Смотрел. Как и ты. Как все мы сейчас. — Он пожал плечами. — В городе кто-то режет людей светом, а ты бегаешь за мной, как пёс за брошенной палкой. Тебе самому не смешно?
— Мне смешно, что у тебя на рукаве пепел.
Он посмотрел на свой рукав. Пепел там был — его собственный. У демонов, которые подолгу живут в одной оболочке, кожа на запястьях начинает осыпаться, как старая бумага.
— Это не мы, — сказал он, и улыбка сползла с его лица. — Говорю тебе честно, Страж. Бесплатно. А мы ничего не отдаём бесплатно, ты знаешь.
— Знаю. А ещё знаю, что демоны всегда говорят «это не мы». У вас это вместо «здравствуйте».
Он бросился на меня раньше, чем я договорил.
Они всегда быстрее, чем ты ждёшь. Сколько бы лет ты ни работал, тело до последнего надеется, что перед ним человек, и тратит на эту надежду полсекунды. Полсекунды ему хватило, чтобы ударить меня плечом в грудь, и я влетел спиной в мусорный бак. Бак загрохотал на весь Ривер-Норт. Пальцы демона сомкнулись у меня на предплечье, и сквозь кожу куртки я почувствовал жар раскалённой кочерги. Запахло палёным. Мной.
— Тише, тише, — шептал он мне в лицо, и от него несло серой и палёной шерстью. — Я только посмотрю. Одним глазком. Что у тебя внутри, Страж? Кого ты любил? Ох… Сестрёнку. Маленькую…
Вот это он зря.
Я ударил его лбом в переносицу. Хрустнуло. Пальцы на моей руке на секунду разжались, и этой секунды хватило: я провернулся, перехватил нож обратным хватом и вогнал белое железо ему под рёбра, снизу вверх, туда, где у человека было бы сердце, а у этих — то, что его заменяет.
Он не закричал. Демоны почти никогда не кричат. Он посмотрел на меня удивлённо, почти обиженно, как ребёнок, которому не дали досмотреть мультфильм, и угольки в его глазах вспыхнули ярко-ярко — и начали гаснуть. От раны по нему побежали трещины, как по пересохшей глине, и в каждой тлел красный свет.
— Иди в Гавань, Страж, — прошептал он, и в голосе снова мелькнула улыбка. — Тебя там… заждались. Тебе понравится. Она всем… нравится.
И осыпался.
Секунду назад у меня в руках был человек, а теперь между пальцами шуршал тёплый серый пепел, и ветер с озера, который всё-таки нашёл дорогу в этот переулок, уже тащил его прочь, к реке.
Я постоял, отдышался. Посмотрел на предплечье: на коже куртки выгорели четыре полосы, под ними наливались четыре красных волдыря. Завтра будет весело.
— Сестрёнку, — повторил я вслух. — Ну ты и мразь.
Пепел ничего не ответил. Пепел никогда не отвечает, за это я его и люблю.
«Кто-то режет людей светом», — сказал он. Демоны врут, как дышат. Но эту фразу он сказал без улыбки. Я отправил её на ту же полку, куда складываю всё, о чём Зик велит не думать. Полка начинала трещать.
* * *
Печать не успокоилась.
Вот что было по-настоящему странно. Тварь мертва, рядом ни души, а знак на груди не остывал. Наоборот, жар стягивался в одну точку, будто кто-то воткнул мне под рёбра рыболовный крючок и потихоньку тянул за леску. На запад.
За шестнадцать лет такого не случалось ни разу.
Я завёл мотоцикл и поехал туда, куда тянуло. Это оказалось несложно: стоило свернуть не туда, крючок давил больнее, стоило выбрать верный поворот — отпускал. Как в детской игре «горячо — холодно», только ставки повыше. Чикаго в четвёртом часу ночи пустой и гулкий. Светофоры мигают сами себе. Ветер гоняет пакеты. Наверху ползёт пустой поезд надземки, весь в жёлтых окнах, как аквариум, из которого выловили всех рыб.
Крючок привёл меня на Лейк-стрит, в старый квартал за рекой, где над улицей на ржавых стальных опорах тянутся пути надземки и даже днём стоят сумерки. Кирпичные склады, переделанные под лофты, закрытая прачечная, вьетнамская забегаловка. И бар.
Трёхэтажный кирпичный дом под самой эстакадой, такой старый, что казался вросшим в землю. Окна первого этажа светились тёплым янтарным светом. Над дверью горела неоновая вывеска, у которой работала едва ли половина букв, но я и так знал, что там написано. Демон сказал мне.
«Тихая гавань».
Я заглушил мотор в тени опор через улицу, и Печать полыхнула так, что у меня на секунду потемнело в глазах. Будто на грудь легла горячая ладонь и надавила. Я сжал зубы и подождал, пока отпустит.
Не отпустило. Но что-то было не так, и мне понадобилось время, чтобы понять, что именно.
Это было не совсем больно.
Я списал всё на усталость и стал смотреть.
Внутри было человек пятнадцать — многовато для половины четвёртого в будний день. Старик в шляпе у стойки. Пара за угловым столиком: держатся за руки и не разговаривают. Трое молчаливых мужчин в рабочих куртках. Тощая девчонка в слишком большом свитере, которая сидела у самой стены и вздрагивала каждый раз, когда над крышей проходил поезд. Обычные люди. Если не смотреть на тени. У половины из них тени ложились не туда, куда падал свет.
А за стойкой стояла она.
Я видел в жизни много красивых женщин. Я в целом за. Но тут было что-то другое, и я до сих пор не уверен, что могу объяснить, что именно.
Она была высокой: если бы мы стояли рядом, её макушка пришлась бы мне как раз на уровень губ. Тонкая, в чёрном платье с рукавами, закатанными до локтей. Длинные чёрные волосы она скрутила в узел и проткнула карандашом, но узел сдавался, пряди падали ей на шею, а она не замечала. Она двигалась так, будто у неё нет ни одного лишнего движения: бутылка, стакан, лёд, салфетка, сдача. Старик в шляпе что-то ей сказал, и она рассмеялась, запрокинув голову. Смех у неё был хороший. Только глох на полпути, как мотор на морозе, и до глаз не доходил.
Я заставил себя перевести взгляд на зал. Через минуту обнаружил, что снова смотрю на неё. В моей работе это называется коротко: покойник.
И ещё. За её спиной, там, где в каждом баре мира висит зеркало, чтобы бутылок казалось больше, а посетители казались себе симпатичнее, была только тёмная деревянная стена с полками.
В баре без зеркала хозяйка либо очень не любит своё лицо, либо очень не любит то, что может в зеркале увидеть. Лицо у неё было такое, что первый вариант я отмёл сразу.
В четыре она погасила свет, и я понял, что просидел через улицу от бара сорок минут и ни разу не посмотрел на часы.
* * *
Следующие двое суток я провёл с пользой. Днём отсыпался в комнате над закрытой часовней в Пилсене, которую Орден держит для таких, как я: узкая койка, распятие, кофеварка, которая плюётся. Потом поднял городские записи. Бар «Тихая гавань», лицензия на продажу алкоголя с две тысячи девятнадцатого года, владелица — Люси Делакруа, двадцать девять лет. Ни соцсетей, ни штрафов, ни бывших мужей. Мать — Эвелин Делакруа, заявление о пропаже от октября две тысячи девятого. Не найдена. Отец — прочерк.
Делакруа. «От креста». Хорошая фамилия для женщины, у которой в баре пьют демоны.
А ночами я смотрел.
«Гавань» открывалась в девять и закрывалась в четыре. По будням гостей было больше, чем по выходным: выходные — для людей, будни — для остальных. Внутрь я не совался. На пороге, на старых каменных ступенях, были вырезаны знаки, которых я не знал. Не наши. Старше наших. Когда в первую ночь я подошёл к двери, просто взглянуть, Печать дёрнулась так, будто меня ударило током, и я решил, что взглянуть можно и из-за угла.
Она ни разу не посмотрела в окно. Ни разу за две ночи. Люди, которые не знают, что за ними следят, хоть иногда смотрят в окно. Те, кто знает, не смотрят никогда.
На вторую ночь, ближе к четырём, я отошёл на четыре минуты, за хот-догом к круглосуточной тележке на углу. Когда я вернулся, на седле мотоцикла стоял бумажный стаканчик. Горячий. На крышке чёрным маркером, ровным почерком было написано:
«Чёрный, без сахара. Третья ночь — последняя. Л.»
Я огляделся. Улица была пуста. В окнах «Гавани» гас свет, и за стойкой уже никого не было.
Как она узнала, что я пью чёрный без сахара, я не знаю до сих пор. Может, угадала. Может, по мне видно.
Если бы она хотела меня отравить, рассудил я, то не стала бы подписываться. Логика так себе, Зик бы меня убил. Я выпил.
Кофе был отличный. Это бесило больше всего.
* * *
На третью ночь я решил, что хватит.
Не потому, что она велела. Наоборот. Потому что за три ночи я так ничего и не понял, а не понимать я не люблю. Полжизни у меня всё было просто: есть люди, есть твари, есть нож. А тут была женщина, которая укрывает тварей, варит лучший кофе к западу от озера Мичиган и смеётся так, будто кто-то давно запретил ей смеяться. И знак на моей груди, который рядом с ней вёл себя как стрелка компаса над магнитом: крутился и не мог решить, где теперь север.
В четыре свет в «Гавани» погас. Последние посетители разошлись по одному, и никто из них на меня не оглянулся, хотя, готов поспорить, все знали, что я здесь. Входная дверь закрылась. Она не вышла.
Крючок под рёбрами потянул влево, за угол, в переулок за баром.
Я пошёл.
Переулок был узкий, мокрый, заставленный ящиками из-под пива. Из решётки в асфальте поднимался пар, над головой чернела эстакада, на кирпичной стене горела одна лампочка в проволочной сетке. Задняя дверь бара была закрыта. Я сделал шаг, второй, третий…
Над головой с грохотом, от которого задрожали стёкла во всём квартале, пошёл поезд. Первый утренний. Я на секунду поднял глаза.
А когда грохот стих, к моему горлу, точно под челюстью, прижалось холодное лезвие.
— Не дёргайся, Страж, — сказали у самого моего уха.
Голос был низкий, спокойный, с лёгкой хрипотцой, как у человека, который весь вечер разговаривал и немного устал от людей.
— Я предупреждала. Третья ночь — последняя.
Нож лежал ровно, профессионально, без малейшей дрожи. Она стояла вплотную — я спиной чувствовал её тепло, и от неё пахло дымом, апельсиновой коркой и чем-то тёмным, пряным, как гвоздика в глинтвейне. Печать горела так, что я слышал собственное сердце. Хотя, возможно, Печать была ни при чём.
Шестнадцать лет я охочусь на тварей, которые умеют подкрадываться. Её шагов я не услышал.
— Вы всегда встречаете гостей с ножом у горла? — спросил я.
Глава 2. Люси
— Только тех, кто три ночи подряд сидит у моего бара, как гриф на заборе.
Он хмыкнул. Я почувствовала это лезвием: короткая дрожь горла под сталью.
— Гриф — это обидно. Я рассчитывал хотя бы на ястреба.
— Ястребы охотятся. Грифы ждут, пока кто-нибудь умрёт. Вы три ночи чего-то ждали.
Я заметила его в первую же ночь. Его трудно было не заметить: мужчина такого размера, неподвижно сидящий на мотоцикле в тени опор, — это не тень, это заявление. Он думал, что спрятался. Мужчины вообще часто думают, что спрятались, когда просто перестали шевелиться.
Но заметила я его не поэтому.
У меня есть дар — так это называла бабушка. Я называю его по-разному, в зависимости от дня недели. Я вижу лица. Не те, что люди носят, а те, что у них под кожей. У людей обычно всё совпадает: усталость — это усталость, злость — это злость. У демонов под лицом пепел и угли, и чем старше демон, тем глубже приходится смотреть. У Стражей под рубашкой, слева, светится Печать, как лампочка, накрытая одеялом. Я видела троих за свою жизнь. Двоих — издалека. Третий убил моего друга у меня на глазах, когда мне было двадцать два, и после этого я научилась держать нож.
У этого Печать тоже светилась. Но под ней было что-то ещё. Тонкое, золотое, как солнце сквозь закрытые веки. Оно шло от груди по всему телу, по рукам, по шее, и когда он поворачивал голову к моим окнам, мне казалось, что я смотрю на него сквозь ресницы в летний полдень.
Я никогда такого не видела. Мне это не понравилось. Я не люблю того, чего не понимаю. В этом, кажется, мы с ним были похожи.
— Я не ждал, — сказал он. — Я наблюдал.
— За чем?
— За тем, кто у вас пьёт. Половина ваших гостей отбрасывает тени не туда, куда падает свет, мисс Делакруа.
Моё имя. Он произнёс его так, будто попробовал на вкус и решил, что оно ему нравится.
— Вы знаете, как меня зовут.
— Я знаю больше. — Он помолчал. — Я знаю, что ваша мать пропала в октябре две тысячи девятого. Мне жаль.
Нож сам собой вдавился чуть глубже. Под лезвием дрогнула кожа, и я ненавидела себя за то, что рука, которая не дрожала ни разу за этот вечер, теперь была готова.
— Не смейте, — сказала я тихо. — Не смейте говорить о моей матери так, будто вы читали её дело.
— Я читал. Первую страницу.
— Значит, вы прочли больше, чем полиция. Они остановились на слове «совершеннолетняя».
Он мог бы вывернуться. Я знала это так же точно, как знаю, сколько льда уходит за смену. Он стоял расслабленно, как стоят люди, которым не нужно напрягаться, чтобы быть опасными. Одно движение плечом, разворот, перехват запястья — и нож оказался бы у него. Он этого не сделал. Он позволял мне держать лезвие у своего горла, и это злило сильнее, чем если бы он попробовал.
— Можно я повернусь? — спросил он. — Разговаривать с женщиной затылком невежливо. Мама учила меня манерам. Немного. В основном за столом.
— А подглядывать в чужие окна она вас не учила, что невежливо?
— Она учила, что, если в доме кто-то в беде, надо сначала заглянуть в окно, а уже потом ломать дверь.
— В моём доме никто не в беде.
— Тогда почему вы держите нож?
Очко в его пользу.
Я отвела лезвие на два сантиметра. Не больше. Он медленно повернулся, и сталь проехала по его шее полукругом, не оставив следа.
Вблизи он оказался ещё больше, чем через улицу. Мне пришлось поднять подбородок, чтобы смотреть ему в глаза, а я не помню, когда в последний раз так делала: во мне метр семьдесят три, и на каблуках я обычно смотрю на мужчин сверху вниз, что меня вполне устраивает. Щетина. Шрам, рассекающий левую бровь. Глаза серые, светлые, как озеро в ноябре, когда в воду ложится небо. Рот человека, который слишком привык улыбаться для того, кто зарабатывает на жизнь убийством.
Он тоже смотрел. Медленно, внимательно, без всякого стеснения, как смотрят на карту местности, которую предстоит пройти. На моих губах он задержался на долю секунды дольше, чем следовало. Потом на ноже. Потом снова на глазах.
Я отметила, что моё тело на него реагирует, так же, как отмечаю, что в баре кончается лёд: факт, с которым придётся что-то делать. Позже. Желательно никогда.
— Женщины с выжженными глазами, — сказал он. — Четыре за две недели. Все в радиусе трёх миль от вашего бара.
— Три мили — это пол-Чикаго. С такой логикой вы и мэрию заподозрите.
— Мэрия не поит демонов виски.
— Это вы так думаете.
Угол его рта дёрнулся. Он не позволил себе улыбнуться. Я тоже.
— Мои гости никого не убивают, — сказала я. — Они пришли сюда, чтобы перестать.
— Демоны не перестают. С тем же успехом можно попросить огонь не жечь.
— А Стражи перестают? — Я наклонила голову. — Скажите, из тех, кого вы превратили в пепел, многие кого-нибудь убили? Вы спрашиваете, прежде чем ударить, или в Ордене это считается дурным тоном?
Он помолчал. Над нами по эстакаде проползла пустая электричка, и её свет пробежал по его лицу полосами.
— Сегодня спросил, — сказал он.
— И?
— Он сказал: «Это не мы».
— А вы?
— А я сказал, что все демоны так говорят.
— И убили его.
— Он лез мне в голову. Без приглашения.
— Какое совпадение, — сказала я. — Вы три ночи лезете в мой бар. Тоже без приглашения.
Тут он улыбнулся по-настоящему, и я поняла, что совершила ошибку. Не потому, что улыбка была красивая, хотя она была. А потому, что в ней не было ни капли злости. Он улыбался так, будто я выиграла раунд в игре, которая нравилась ему всё больше.
— Почему у вас за стойкой нет зеркала? — спросил он.
Вопрос был таким неожиданным, что я ответила раньше, чем успела подумать.
— Не люблю смотреть, как люди врут себе в глаза.
— Хороший ответ. Неправдивый, но хороший.
— А у вас, Страж, на всё есть ответы?
— Нет. Поэтому я здесь.
За моей спиной скрипнула задняя дверь.
— Люси? — Тонкий голос, почти шёпот. — Люси, всё хорошо? Ты долго…
Ния. Чёрт.
Я не обернулась. Я смотрела на него и поэтому увидела всё. Как он дёрнулся, будто его ударили в грудь. Как Печать под его рубашкой вспыхнула для меня белым, так ярко, что я на секунду зажмурилась. Как его рука сама собой ушла к поясу, туда, где, я знала, висит нож из белого железа.
Я шагнула вправо и встала между ними.
— Иди внутрь, Ния.
— Это он? Тот, с мотоциклом? — Она стояла в дверях, вцепившись в косяк обеими руками: огромный свитер, тощие запястья, волосы как воронье гнездо. Под её лицом, под лицом испуганной четырнадцатилетней девочки, тлело другое, обугленное, и оно тоже было испуганным. — Люси, он нас…
— Никого он не тронет. Иди вниз. Этот дядя уже уходит.
— Дядя? — тихо переспросил он у меня за спиной, таким оскорблённым тоном, что в любой другой день я бы рассмеялась. Я вообще-то умею смеяться. Когда-то даже умела шутить, и неплохо. Просто последние семь лет поводов было немного.
Ния исчезла. Дверь хлопнула. Я снова повернулась к нему, и нож в моей руке больше не был ни шуткой, ни угрозой. Он был обещанием.
— Если вы хоть пальцем…
— Я понял, — сказал он. Голос у него изменился, стал тише. Он смотрел на закрытую дверь, и на его лице было то, чего я не ожидала увидеть у Стража. Растерянность. — Сколько ей?
— Какая разница?

