Поликлиника

— У него сосудистая деменция, — сказала Алла Дмитриевна. — Скорее всего, смешанная. Нужно МРТ и анализы, но картина типичная.

— Что это значит?

— Это значит, что он не выздоровеет.

— Совсем?

— Совсем.

Она сказала это без паузы. Не жестоко. Просто у неё был ещё двадцать один человек до обеда.

— Есть лечение?

— Есть поддержка. Таблетки, которые замедляют. Режим. Уход. Безопасность. Но болезнь будет идти.

— Сколько у него времени?

— По-разному. Год. Три. Пять. У всех по-разному.

— А что я должен делать?

— Не спорить с ним. Не проверять его память. Не говорить «ты же помнишь». Для него это не память. Это реальность. — Она посмотрела на меня. — И ещё.

— Что?

— Вам тоже нужна помощь.

— Мне не нужна помощь.

— Это говорят все.

— Я справляюсь.

— Вы заполнили карточку, пока он рисовал часы. У вас дрожат руки.

Я посмотрел на руки. Они не дрожали. Но я понял, что она имеет в виду не руки.

— Он не выздоровеет, — сказала она. — Вы тоже.

— Я не болен.

— Вы тоже не выздоровеете. Вы уже другой человек. Тот, который был до болезни, не вернётся.

Она выписала направление на МРТ, анализы и рецепт. Протянула мне.

— Запишитесь на приём через месяц. И приходите сами. Не как сын. Как человек.

Я взял бумаги. В коридоре сидел отец. Он рассматривал плакат с мужчиной, который жил до ста лет.

— Что она сказала? — спросил он.

— Сказала, что ты здоров.

— Я знаю. — Он встал. — А ты почему такой?

— Какой?

— Как будто тебе сказали, что автобус сломался.

4. Диагноз

Слово «деменция» я впервые услышал от Оксаны, когда нам было по двадцать пять. Она училась в медучилище и рассказывала про бабушку, которая забыла, как включать плиту. Тогда это казалось далёким. Тогда мои родители были молодыми, автобус ходил по расписанию, а слово «деменция» звучало как название болезни из телепередачи.

Теперь оно было в карточке. Чёрным по белому: «Сосудистая деменция. Смешанная форма. Стадия умеренных когнитивных нарушений с тенденцией к прогрессированию».

Я прочитал это три раза. Потом ещё раз. Слова не менялись.

МРТ мы делали в областной больнице, за сорок километров. Отец всю дорогу смотрел в окно и комментировал поля. Он говорил: «Здесь раньше был совхоз», «Здесь стояла остановка», «Здесь я разворачивался». Он помнил дорогу лучше, чем я. Он не помнил, куда мы едем.

В больнице он испугался аппарата. Он сказал, что это «гроб». Я сказал, что это камера. Он сказал: «Я не дурак». Я сказал: «Я не говорил, что ты дурак». Он сказал: «Ты думаешь». Мы поссорились в коридоре, при людях. Потом он лёг в аппарат и пролежал двадцать минут, как солдат. Когда вышел, сказал:

— Нормально всё. Только громко.

Результат пришёл через четыре дня. Я забрал его в поликлинике. В заключении было много слов: «очаговые изменения», «лейкоариоз», «атрофия», «гидроцефалия». Я ничего не понял. Я понял только последнюю строчку: «Выраженные когнитивные нарушения. Рекомендовано наблюдение невролога, терапия, уход».

Алла Дмитриевна объяснила:

— Это не болезнь Альцгеймера в чистом виде. У него сосуды. Микроинсульты. Они происходили годами, и он их не замечал. Мозг терял участки, как автобус теряет пассажиров на остановках.

— Можно что-то сделать?

— Можно замедлить. Мемантин, донепезил. Но он не восстановится. Понимаете? Он не вернётся.

— Он помнит меня.

— Иногда. Это будет реже.

— Он помнит, что я его сын.

— Это хорошо. Это значит, что эмоциональная память сохранена. Но она тоже уйдёт.

Она говорила со мной, как с человеком, который должен понять, но не поймёт, пока не увидит. Я это ненавидел. Я ненавидел её за то, что она говорила правду. Я ненавидел себя за то, что не мог заплакать.

— Что мне делать с работой? — спросил я.

— Работать.

— Я не могу оставить его одного.

— Не оставляйте.

— Я работаю двенадцать часов.

— Тогда вам нужен помощник.

— У меня нет денег на помощника.

— Тогда вам нужны деньги.

Она сказала это как рецепт. Я сказал:

— Спасибо.

— Не благодарите. Вы придёте через месяц, и мы поговорим о вас.

— Обо мне?

— О вас. У вас тоже есть давление. И сон. И руки.

Я вышел из кабинета. В коридоре сидела женщина с ребёнком. Ребёнок кашлял. Женщина смотрела на дверь, как на автобус, который опаздывает. Я сел рядом. В голове было пусто.

Потом я позвонил Оксане. Она взяла трубку сразу.

— Что сказали?

— Деменция.

— Стадия?

— Умеренная. С прогрессированием.

Она помолчала.

— Тимур.

— Что?

— Ты где?

— В поликлинике. Второй этаж.

— Я сейчас приду.

Она пришла через две минуты. В халате, с бейджем, с шерстяными носками, потому что в поликлинике было холодно. Она села рядом. Взяла меня за руку. Я не плакал. Я смотрел на плакат с мужчиной, который жил до ста лет.

— Я не знаю, что делать, — сказал я.

— Пока не надо знать.

— Надо. Он забыл газ. Он ушёл в депо. Он не помнит, что ел.

— Ты не должен решить всё сегодня.

— А когда?

— Никогда. — Она посмотрела на меня. — Ты не решишь всё. Ты будешь решать по одному дню.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который у меня есть.

Мимо прошла медсестра с каталкой. На каталке лежал старик и смотрел в потолок. Женщина с ребёнком встала и уступила дорогу.

— Я не хочу, чтобы он меня забыл, — сказал я.

— Он тебя не забудет. Он забудет, как тебя зовут. Это не одно и то же.

— Это одно и то же.

— Нет. — Она сжала мою руку. — Моя бабушка забыла, как меня зовут. Но когда я входила, она говорила: «Вот и моя». Она не помнила имя. Она помнила, что я её.

— Это мало.

— Это всё, что остаётся.

Я кивнул. В горле был комок. Я не мог его проглотить. Я сказал:

— Нормально всё.

— Нет.

— Что «нет»?

— Не говори так. — Она посмотрела на меня. — Ты говоришь это, когда тебе плохо. Я уже научилась различать.

— А если я говорю правду?

— Тогда скажи по-другому.

— Как?

— Скажи: «Мне страшно».

Я посмотрел на неё. В коридоре было холодно. Ребёнок опять кашлял. Женщина с вязанием сидела у кабинета и считала петли.

— Мне страшно, — сказал я.

Она кивнула.

— Вот. Теперь я знаю, что ты живой.

Мы сидели в коридоре ещё десять минут. Потом она ушла на смену. Я поехал домой. Отец сидел на кухне и смотрел на часы. На столе стояли две чашки. Он налил чай и мне.

— Ты опоздал, — сказал он.

— Я был у врача.

— Что сказал врач?

— Сказал, что ты здоров.

— Я знал. — Он пододвинул мне чашку. — Пей. Чай должен кипеть, а не томиться.

Я взял чашку. Чай был горячий. Над ним шёл пар. Отец сидел напротив, положив руки на стол. Его руки были большие, с толстыми пальцами, с мозолями от руля. Я смотрел на них и думал, что через год он, может быть, не вспомнит, чьи это руки. Но я буду помнить.

5. Оксана

С Оксаной я познакомился в поликлинике, но не в кабинете, а в коридоре.

Три года назад ко мне в шаурмичную пришёл парень с порезанной рукой. Он резал помидоры у себя дома и порезал палец до кости. Я отвёз его в поликлинику. В коридоре было полно народу, а он стоял и держал руку над раковиной, и кровь капала на пол. Оксана вышла из кабинета, посмотрела на него и сказала:

— Молодой человек, вы почему не на приёме?

— Очередь.

— Какая очередь? У вас кровь.

Она забрала его, обработала рану, наложила швы и сказала, чтобы он пришёл через неделю. Потом посмотрела на меня:

— Вы его брат?

— Нет. Я его шаурмой кормлю.

— Тогда почему вы его привезли?

— Он мне нравится.

Она засмеялась. У неё был смех, который начинался не с губ, а с глаз. Мы пили кофе в ординаторской. Она сказала, что работает медсестрой двенадцать лет, что устала, что хочет иметь собаку, но у неё нет времени, потому что она работает и учится. Я сказал, что у меня шаурмичная и отец. Она сказала: «Все мы чьи-то дети». Тогда это звучало мило.

Через месяц мы начали встречаться. Через год я подарил ей ключ от своей квартиры. Она сказала: «Ты не торопишься?» Я сказал: «Я тороплюсь, но медленно». Она засмеялась и оставила ключ на столе. С тех пор он лежал у неё в сумке. Она приходила, готовила, уходила. Иногда оставалась.

Она хотела замуж. Я знал это. Она говорила не словами, а вещами. Она смотрела на свадебные платья в витринах. Она сохраняла в телефоне рецепт торта для двоих. Она говорила: «В следующем году мы поедем в Казань». В следующем году. Это было её любимое время.

Я говорил: «В следующем году». Я тоже хотел. Но каждый раз, когда я представлял себе свадьбу, я видел не платье, а отца. Он сидел бы в первом ряду и не помнил, кто я. Или помнил, но не понимал, почему я в костюме. Или понимал, но говорил бы что-то не то. Я не знал, как это вынести. Поэтому я тянул.

В тот вечер я пришёл к Оксане после поликлиники. Она жила на Ленина, в двухкомнатной квартире с мамой, но мама была в санатории. Она приготовила рис с курицей. Я сел за стол и заснул через три минуты. Просто положил голову на руки и выключился.

Она разбудила меня через час.

— Тимур.

— Я не сплю.

— Ты спал.

— Я думал.

— С закрытыми глазами.

Она поставила передо мной чашку чая. Я выпил. В горле пересохло. Я сказал:

— Извини.

— За что?

— Что заснул.

— Ты не спал две ночи.

— Я в порядке.

— Я медсестра. Я вижу, когда человек в порядке. — Она села напротив. — Ты не в порядке.

Я не стал спорить. Я смотрел на её кухню: белые шкафы, чайник, магнит на холодильнике с надписью «Дом там, где ты». Она купила этот магнит, когда мы только начали встречаться. Тогда я смеялся. Теперь он меня раздражал.

— Что сказала Алла Дмитриевна? — спросила она.

— Всё, что ты знаешь.

— Сказала про тебя?

— Про меня?

— Она всегда говорит родственникам: «Вам тоже нужна помощь».

— Она сказала.

— И что ты ответил?

— Что справлюсь.

Оксана кивнула, как будто ожидала.

— Ты всегда так отвечаешь.

— Потому что это правда.

— Это не правда. Это твоя привычка.

Я отставил чашку.

— Оксана.

— Что?

— Ты хочешь поговорить о нас?

— Я хочу поговорить о том, что будет с нами через год. Через два. Через пять.

— Сейчас не время.

— Время всегда не сейчас. У тебя всегда или смена, или отец, или деньги.

— Потому что у меня и есть смена, отец и деньги.

— А я?

Я молчал. Она смотрела на меня. В её глазах не было слёз. Была усталость.

— Я не хочу быть удобной, — сказала она. — Я не хочу быть женщиной, которая приходит, когда есть время. Я хочу быть женой. Или я хочу уйти. Но я не хочу стоять в коридоре и ждать, когда ты освободишься.

— Это шантаж.

— Это разговор, который ты откладывал три года.

Я встал. Прошёлся по кухне. Открыл холодильник, закрыл. На полке стояла банка варенья, которое она варила в июле. На крышке была наклейка: «Тимур». Она всегда подписывала еду, потому что знала, что я забуду, чья она.

— Я не могу сейчас жениться, — сказал я.

— Почему?

— Потому что я не могу быть хорошим мужем, пока не стал хорошим сыном.

Она посмотрела на меня так, будто я сказал что-то очень глупое.

— Кто тебе это сказал?

— Никто.

— Ты сам придумал?

— Да.

— Это плохая мысль.

— Почему?

— Потому что ты никогда не станешь хорошим сыном. — Она сказала это мягко. — Твой отец болен. Ты не можешь стать лучше болезни. Ты можешь только быть рядом. Это не экзамен.

— А что это?

— Это жизнь.

Она встала и начала мыть посуду. Я стоял у стола. Вода шумела. Я сказал:

— Ты уходишь?

— Нет.

— Тогда что?

— Я остаюсь. Но я устану. Это не угроза. Это предупреждение.

Она выключила воду. Вытерла руки. Подошла ко мне. Положила ладонь мне на грудь.

— Я тебя люблю, — сказала она. — Но я не могу любить тебя за двоих.

Я обнял её. Она не сопротивлялась. Она была тёплая и уставшая. Я сказал:

— Я тоже тебя люблю.

— Я знаю, — сказала она. — Я жду, когда ты это сделаешь.

Я не понял, что она имеет в виду. Я думал, что любовь — это то, что чувствуешь. Она думала, что это то, что делаешь. Мы оба были правы, и это было проблемой.

Дома отец не спал. Он сидел на кухне и смотрел на часы.

— Ты где был?

— У Оксаны.

— Вы поссорились?

— Нет.

— Врёшь.

— Не сильно.

Он кивнул. Потом сказал:

— Ты на ней женишься?

— Не знаю.

— Она хорошая.

— Знаю.

— Не тяни.

— Ты тянул?

Он посмотрел на часы. Стрелка шла по кругу. Он сказал:

— Я дотянул.

Больше он ничего не сказал. Он встал и пошёл спать. Я остался на кухне. На столе лежала фотография с надписью «Рашид, не забывай. Гульнара». Я перевернул её лицом вниз.

* * *

Через двадцать минут в телефоне загудел чат.

Я: У отца деменция. Сосудистая. Стадия умеренная.

Марк: Сколько нужно денег?

Я: Пока не знаю.

Настя: Я спрошу у коллег. Есть препараты, которые замедляют.

Лиза: В Тбилиси есть врач, который занимается такими больными. Могу узнать.

Гриша: Деменция — это не конец. Это другая дорога. По ней тоже ходят люди.

Ася: Приходите в Дом культуры. Там есть сцена и чайник.

Я: Спасибо. Нормально всё.

Марк: Ты это уже писал сегодня.

Я: Я повторяю. Для надёжности.

Я положил телефон. За стеной спал отец. Я слушал, как он дышит. Дыхание было ровное, как у человека, который никуда не опаздывает.

6. Ночь

Первая ночь прошла спокойно. Вторая тоже. На третью он ушёл.

Я проснулся в три часа оттого, что в коридоре горел свет. Я вышел. Отец стоял у двери в куртке и шапке. В руке он держал ключи от моей квартиры и старый пропуск в депо, который я не знал, что он хранит.

— Ты куда?

— На смену.

— Ночью?

— Первый рейс в четыре.

— У тебя нет первого рейса.

— Тимур, не начинай.

Он сказал это так, как говорил в детстве, когда я мешал ему чинить карбюратор. Я не стал начинать. Я сказал:

— Хорошо. Смена в четыре. Но сначала чай.

Он посмотрел на часы. Потом на дверь. Потом на меня.

— Чай, — согласился он.

Мы сели на кухне. Я поставил чайник. Отец положил ключи на стол. Он смотрел, как я завариваю чай. Я делал это так, как он: две ложки заварки, кипяток, пять минут, потом долить. Он учил меня этому, когда мне было шесть. «Чай должен кипеть, а не томиться. Чай не любит спешки. Чай любит, когда его ждут».

— Ты кто? — спросил он.

Я замер. Чайник шумел.

— Сын.

— У меня нет сына. — Он сказал это спокойно. — У меня есть напарник.

— Как его зовут?

— Тимур.

— Это я.

Он посмотрел на меня. Долго. Потом сказал:

— Ты похож на него.

— Я и есть он.

— Не ври. Тимур маленький.

Я налил чай. Поставил перед ним. Он взял чашку двумя руками.

— Напарник, — сказал он. — А где автобус?

— В депо.

— Он сломан?

— Нет. Он отдыхает.

— Хорошо. — Он отпил чай. — Завтра первый рейс. Не опаздывай.

— Не опоздаю.

Он кивнул. Потом начал говорить. Он говорил медленно, как будто читал расписание:

— В шесть пятнадцать — вокзал. В шесть двадцать — рынок. В шесть двадцать пять — больница. В шесть тридцать — школа. Там девочка садится. Она всегда опаздывает. Я её жду. Не потому, что положено. Потому что она бежит. Я вижу, как она бежит, и жду. Один раз не подождал. Она опоздала на минуту. Я уехал. Она стояла и смотрела. Я потом всю смену думал: надо было подождать.

— И что?

— Что?

— Ты подождал в следующий раз?

— Конечно. Я всегда жду. — Он посмотрел на меня. — Люди думают, что водитель везёт. А водитель ждёт. Это главное.

Я сидел напротив и держал чашку. В горле был комок. Я не мог говорить. Он продолжал:

— Один раз девочка забыла сумку. Я нашёл её на заднем сиденье. В сумке была кукла. Я привёз на следующий день. Она ждала на остановке. Сказала: «Спасибо, дядя Рашид». Я сказал: «Не за что». А сам думал: вот бы кто-то так ждал меня.

— Кто?

— Никто. — Он пожал плечами. — Я сам уехал.

— Куда?

Он не ответил. Он смотрел в чашку. Потом сказал:

— Ты не уезжай.

— Я не уеду.

— Все уезжают. Гульнара уехала.

Я замер. Он сказал это так, как говорят о погоде. Я спросил:

— Кто такая Гульнара?

— Жена.

— Она умерла?

— Для меня — да.

Он допил чай. Поставил чашку. Встал. Пошёл в комнату. Я слышал, как он лёг на кровать и через минуту заснул.

Я остался на кухне. За окном было темно. Первый автобус уходил в шесть пятнадцать. Я знал это, потому что вырос на автовокзале. Я знал расписание лучше, чем дни недели. Но в ту ночь я впервые понял, что мой отец всю жизнь ждал людей, которые уезжали. И что я был одним из них.

В четыре утра он запел.

Я мыл чашку. Песня была тихая, без слов. Мотив я знал: его пела бабушка, когда чистила картошку. Татарская, длинная, с остановками. Отец не пел слова. Он мычал, но мычал правильно, как будто слова были, просто он их не отдавал.

Я поставил чашку. Пошёл к двери. Он сидел на кровати в майке, с фуражкой на коленях. Он пел ей. Не мне. Фуражке.

— Пап.

Он не услышал. Я сел на стул. Он допел. Потом сказал:

— Это мать пела.

— Знаю.

— Она говорила: «Пой, когда страшно».

— Тебе страшно?

— Нет. — Он посмотрел на меня. — Я пою, чтобы не было страшно тебе.

— Мне не страшно.

— Врёшь. — Он погладил фуражку. — Мне тоже было не страшно, когда я вёл автобус. А потом я увидел мать на остановке.

— Какую мать?

— Свою. Она стояла в платке. Я затормозил. Пассажиры упали. Она исчезла.

— Это была галлюцинация.

— Это была мать. — Он поднял палец. — Ты не спорь. Ты не был там.

Я не стал спорить. Он надел фуражку. Лёг. Через минуту заснул.

В дверь постучали. На площадке стояла тётя Люба с собакой на руках. Собака не лаяла. Она смотрела на нашу дверь, как будто ждала продолжения.

— Он будет петь всю ночь? — спросила тётя Люба.

— Не знаю.

— У меня муж пел. — Она поправила халат. — Тоже ночью. Я ругалась. Потом он умер. Теперь тихо.

Я молчал.

— Пусть поёт, — сказала она. — Но тише.

— Хорошо.

Она ушла. Собака обернулась и посмотрела на нашу дверь.

Утром под дверью лежала записка. Бумага в клетку, почерк ровный, как в прописях: «Рашид. Пойте тише. Но пойте. Тётя Люба. P.S. Собака больше не лает. Она слушает».

Я прочитал записку дважды. Потом положил её в карман куртки. Я не знал, зачем. Наверное, чтобы помнить, что в этом доме кто-то ещё не спит.

Память — это не шкаф с бумагами. Это радио. Оно ловит одну волну и не спрашивает, хочешь ты слушать или нет. В ту ночь по этому радио пела моя бабушка, а мой отец подпевал ей без слов.

* * *

В детстве он брал меня в депо. Мне было семь. Я сидел в кабине автобуса на его коленях и держал руль. Он говорил:

— Не крути резко. Автобус не любит резко.

Я крутил. Он ловил мои руки. Его ладони были твёрдые, как руль. Он говорил:

— Ты не должен побеждать автобус. Ты должен с ним договориться.

Я не понимал. Я думал, что автобус — это железо. Теперь я знаю, что он говорил не про автобус.

Он научил меня ездить на велосипеде, когда мне было пять. Он держал сиденье и бежал рядом. Я кричал: «Не отпускай!» Он говорил: «Я держу». Потом отпустил. Я проехал десять метров и упал. Я плакал. Он подошёл и сказал:

— Ты проехал десять метров. Это больше, чем вчера.

Он не жалел меня. Он всегда говорил: «Встань. Ты не сломался». Я злился. Я думал, что он меня не любит. Теперь я понимаю: он не умел жалеть. Он умел считать метры.

В ту ночь я сидел на кухне и считал. Один месяц. Два. Полгода. Я не знал, сколько метров нам осталось. Я знал только, что я должен быть рядом. И ещё я знал, что у меня на это не хватит сил. Это было самое честное, что я думал за последние годы.

Я встал. Проверил замки. Вода, газ, окна. Я делал это, как делают обход в автобусе: двери, зеркала, тормоза. В комнате спал отец. Он дышал ровно. Я постоял в дверях. Потом пошёл спать. Через два часа мне нужно было открывать шаурмичную.

7. Дом

Я сделал из квартиры расписание.

На кухне повесил белый лист: «Сегодня — среда, 26 августа. Утро. День. Вечер». На двери в туалет — табличку «Туалет». На двери в ванную — «Ванная. Мыло. Полотенце». На входной двери — «Не выходить без Тимура». В коридоре — список: «Ключи — на гвозде. Очки — на полке. Лекарства — в коробке с надписью „Утро“».

Отец ходил по квартире и читал таблички. Потом взял маркер и написал на листе рядом с «Тимур — сын»: «Рашид — водитель». Потом подумал и дописал: «Не пенсионер. Временно».

— Временно? — спросил я.

— Временно, — сказал он. — Я ещё вернусь.

Я не стал спорить. Я повесил его табличку рядом со своей.

Через неделю квартира стала похожа на кабину автобуса. На окне висело расписание маршрутов. На холодильнике — фотография автобуса номер три. На столе — фуражка. Отец говорил, что фуражка нужна для работы. Я говорил, что дома можно без фуражки. Он говорил: «Дома я не работаю». И надевал её, когда садился за стол.

Он познакомился с соседями. Дядя Володя с третьего этажа пришёл проверить, не пахнет ли газом. Отец сказал:

— Ты кто?

— Володя. С третьего.

— Я Рашид. Водитель.

— Знаю. Ты мне в прошлом году картошку с дачи возил.

— Возил, — сказал отец. — Хорошая картошка.

Он не помнил, но отвечал так уверенно, что дядя Володя поверил.

С соседкой тётей Любой с четвёртого было сложнее. Она держала собаку, маленькую, злую, с бантиком. Собака залаяла на отца в лифте. Отец сказал:

— Собака без намордника. Нарушение.

Тётя Люба сказала:

— Она не кусается.

— Все так говорят.

С тех пор они не здоровались. Собака лаяла. Отец говорил: «Я проверю». Я говорил: «Не надо».

В шаурмичной он сидел у окна. Иногда помогал. Он выносил мусор, протирал столы, складывал салфетки. Один раз он начал принимать заказы. Женщина попросила шаурму без соуса. Он кивнул, взял лаваш и положил туда всё, что было: мясо, помидоры, огурцы, капусту, соус, сыр. Женщина сказала:

— Я просила без соуса.

— Это не соус, — сказал отец. — Это настроение.

Женщина засмеялась. Я тоже. Он не понял, почему мы смеёмся, но был доволен.

В другой раз он обсчитал студента. Студент дал пятьсот рублей, а шаурма стоила двести восемьдесят. Отец отсчитал ему триста двадцать и ещё сказал: