Печать

Величко взяла ключ.

— Ирина Аркадьевна, — сказала она. — Вы знаете, что ваш муж продал в 1996 году?

— Кольцо. — Ирина не обернулась. — Он сказал мне об этом в 2022-м. Перед смертью. Сказал, что продал его, чтобы заплатить за лечение Аглаи. Что это был единственный раз, когда он выбрал человека, а не музей.

— Вы ему поверили?

— Я поверила.

— А он не сказал, кому продал?

— Нет. — Ирина помолчала. — Он сказал только: «Теперь оно ушло дальше. И его никогда не вернуть».

За окном снова прошёл трамвай. Лампада мигнула и погасла.

Ирина подошла к иконе и зажгла её снова.

— Идите, — сказала она. — И если найдёте её... — Она остановилась. — Скажите, что я не сержусь.

* * *

4. Рисунок брата

Анна положила рисунок на стол в номере и включила лампу.

Вешняков стоял у окна, спиной к ней. За окном был Литейный, мокрый и серый; машина у тротуара так и не уехала.

— Это его рука, — сказала Анна. — Я не ошибаюсь.

— Я вижу.

— Ему было двадцать шесть. — Она провела пальцем по краю листа. — Он рисовал так ещё с училища. Короткие линии. Он говорил, что длинная линия врёт.

Вешняков обернулся.

— Кто она?

— Не знаю. — Анна посмотрела на женщину на рисунке. — Но он рисовал её не с натуры.

— Почему?

— Свет. — Анна подняла лист. — Видишь? Свет падает слева, но тень на шее справа. Он рисовал по памяти. Или с фотографии.

— Значит, она была ему дорога.

— Или он её боялся.

Анна села на кровать. В номере было тесно: две кровати, шкаф, стол, чайник. За стеной кто-то кашлял.

— В 2015-м он получил заказ, — сказала она. — От какого-то монастыря. Он сказал, что это реставрация. Я потом узнала, что он копировал плиту.

— Какую плиту?

— Каменную. С отверстиями. — Она посмотрела на Вешнякова. — Он звонил мне за неделю до исчезновения. Сказал: «Представляешь, они нашли камень, который читает». Я спросила: что читает? Он сказал: «Всё».

Вешняков подошёл к столу.

— Он не говорил, где?

— Владимир. — Анна помолчала. — Я потом ездила туда. В 2016-м. Обходила все монастыри. Никто ничего не знал.

— А плита?

— В Успенском соборе есть плита с отверстиями. Я видела. Но она новая, XIX век. Реставраторы сказали, что старая была утрачена.

Вешняков взял рисунок и поднёс к свету.

— Он рисовал её в 2015-м, — сказал он. — А на обороте написано «14.11.2022». Это не могло быть написано тогда.

— Значит, кто-то дописал.

— Или рисунок был отослан позже. — Вешняков посмотрел на Анну. — Бумага старая, но не десять лет. Уголь свежий. Кто-то хранил рисунок и отправил его сейчас.

— Зачем?

— Чтобы ты искала.

Анна встала.

— Он играет с нами. — Она подошла к окну. — Белояр. Он знает, где Максим. Он знает, кто эта женщина. Он даёт нам рисунок и ждёт, что мы пойдём по следу.

— Да.

— И мы пойдём.

Вешняков не ответил.

— Ты что-то скрываешь, — сказала она.

— Нет.

— Я тебя знаю. — Анна обернулась. — Ты не смотришь мне в глаза.

Вешняков вздохнул.

— Белояр сказал, что был в галерее.

— Что?

— В ту ночь. Он стоял снаружи.

Анна замерла.

— И ты мне не сказал?

— Я говорю сейчас.

— Что ещё он сказал?

— Что дверь была заперта.

— И ты ему веришь?

— Нет. — Вешняков посмотрел на неё. — Но я не могу это проверить.

Анна подошла к нему. Она была ниже его на полголовы, но сейчас смотрела снизу вверх так, будто была выше.

— Если он был там, — сказала она, — почему он не вызвал пожарных?

— Не знаю.

— Почему он не попытался войти?

— Не знаю.

— Почему он жив?

Вешняков молчал.

— Ты защищаешь его.

— Я не защищаю.

— Тогда почему ты не арестуешь его?

— Потому что у меня нет доказательств. И потому что он знает, где Максим.

Анна отступила.

— Значит, ты выбрал.

— Я ничего не выбирал.

— Ты всегда ничего не выбираешь. — Она взяла пальто. — Ты просто идёшь туда, где больше текста.

Дверь хлопнула. Вешняков остался один.

Он посмотрел на рисунок. Женщина на нём сидела у окна, сложив руки. За её спиной было окно с переплётом; за окном — ничего, белый лист.

Он перевернул лист. Ещё раз прочитал надпись.

«Не верь тому, кто скажет, что я молчал».

Кто мог сказать, что Максим молчал? Сам Максим. Или тот, кто его знал.

Вешняков достал телефон и набрал Гурова.

— Лёня, мне нужна справка, — сказал он. — Максим Величко. Пропал в 2015-м. И все заказы, которые он получал в том году. Особенно от монастырей.

— Ты думаешь, он жив?

— Я думаю, что кто-то хочет, чтобы я так думал.

— Это разные вещи.

— Да. — Вешняков посмотрел в окно. Машина у тротуара наконец уехала. — Но иногда разные вещи ведут в одно место.

* * *

5. Молчащая

Михайловский замок стоял на воде, как корабль, который забыл, куда плывёт.

Вешняков и Величко вошли через служебный вход со стороны Фонтанки. Их встретила женщина в форме смотрительницы, с ключами на поясе, и провела по длинному коридору, где пахло пылью и сыростью.

— Мастерская на третьем этаже, — сказала она. — Но туда нельзя.

— Почему? — спросила Величко.

— Потому что там был пожар. — Смотрительница перекрестилась. — Небольшой. В прошлом году. Проводка.

— Аглая там работала?

— Аглая Петровна — да. Но она сегодня не приходила.

— Когда вы её видели в последний раз?

— Вчера. — Смотрительница остановилась у лестницы. — Она уходила в шесть. Я сказала: «До завтра». Она кивнула.

— Она всегда кивает?

— Она не говорит. — Смотрительница понизила голос. — С рождения?

— С восемнадцати.

— Господи. — Женщина вздохнула. — Она хорошая. Тихая. Рисует.

Мастерская была наверху. Дверь была приоткрыта; на ней висела табличка: «Реставрация. Посторонним вход воспрещён».

Вешняков толкнул дверь.

Внутри было светло. Большие окна выходили на Фонтанку; на подоконниках стояли банки с кистями, в углу — мольберт, на столе — икона в процессе реставрации: лик наполовину расчищен, наполовину тёмный.

Но первое, что он увидел, был беспорядок.

Ящики выдвинуты. Бумаги на полу. Стул перевёрнут. На стене — длинная царапина, будто кто-то провёл ножом.

— Её искали, — сказала Величко.

— Да.

Они прошли вглубь. В маленькой комнате за мастерской была кровать, шкаф и стол. На столе — чашка с остывшим чаем, книга, карандаши в банке. На стене — рисунки, приколотые кнопками: виды Петербурга, наброски рук, лицо старухи.

И один рисунок, который Вешняков узнал.

Женщина у окна. Сложенные руки. Опущенные глаза.

— Это она, — сказал он.

Величко подошла.

— Он рисовал её здесь.

— Нет. — Вешняков покачал головой. — Это другой рисунок. Похожий, но другой. Смотри: свет падает справа. А на том был слева.

— Значит, Максим рисовал её дважды.

— Или она рисовала себя.

Величко посмотрела на него.

— Ты думаешь, она художница?

— Она реставратор. — Вешняков взял рисунок. — И, судя по всему, хорошая.

Под рисунком лежал блокнот. Вешняков открыл его.

Первые страницы были заполнены рисунками огня.

Пламя, нарисованное углём, поднималось со страницы; окна, чёрные на белом; люди без лиц, стоящие у забора. На одной странице был нарисован человек в пальто, с палкой. Лицо отсутствовало — только контур, а внутри пустота.

— Это галерея, — сказала Величко.

— Да.

— Она там была.

Вешняков перевернул страницу.

На следующей был текст. Не рисунок — слова, написанные печатными буквами, ровно, как в прописи:

«Я видела. Я не сказала. Я взяла деньги».

Дальше — ещё страница.

«Он стоял снаружи. Он не входил».

Вешняков почувствовал, как у него пересохло во рту.

— Кто «он»? — спросила Величко.

— Тот, с палкой.

— Ты думаешь, это Белояр?

— Я думаю, что она видела его в ту ночь.

— И не сказала.

— Ей заплатили.

Величко взяла блокнот. На последней странице был нарисован восковой петух. Не большой, размером с ноготь, с гребешком и круглым глазом.

— Что это?

— Печать, — сказал Вешняков.

В этот момент в коридоре послышались шаги.

Они обернулись. В дверях стоял мужчина в сером костюме, с аккуратной бородой и глазами, которые улыбались отдельно от лица.

— Господа, — сказал он. — Вы нарушаете режим.

— Мы из полиции, — сказала Величко.

— Я знаю, кто вы. — Мужчина шагнул вперёд. — Меня зовут Ефим Ланге. Я куратор реставрационных мастерских.

Он посмотрел на блокнот в руках Величко. И на мгновение — всего на мгновение — его лицо изменилось.

— Вы её знаете? — спросил Вешняков.

— Аглаю? — Ланге улыбнулся. — Конечно. Она работает у меня четыре года.

— Где она сейчас?

— Понятия не имею. — Он развёл руками. — Она взрослая женщина. Приходит, когда хочет.

— Вчера она ушла в шесть, — сказала Величко. — И не вернулась.

— Это Петербург. — Ланге пожал плечами. — Здесь многие уходят в шесть и не возвращаются.

Вешняков смотрел на его руки. Они были сухие, с длинными пальцами; на правой не хватало фаланги указательного пальца.

— Вы были в Эрмитаже? — спросил он.

— Я работал там в девяностые. — Ланге посмотрел на него. — А что?

— Ничего. — Вешняков взял блокнот из рук Величко и закрыл его. — Мы заберём это.

— Это собственность мастера.

— Это вещественное доказательство.

Ланге прищурился.

— Вы уверены?

— Да.

— Тогда я вынужден вызвать охрану. — Ланге достал телефон. — И, возможно, своего юриста. Он любит такие разговоры.

Величко показала удостоверение.

— Вызывайте.

Ланге посмотрел на удостоверение, потом на Вешнякова. Улыбка вернулась на место.

— Хорошо, — сказал он. — Но я предупреждаю: если вы что-нибудь сломаете, я подам в суд. Здесь всё — федеральная собственность.

Он ушёл. Шаги стихли на лестнице.

Вешняков посмотрел на блокнот.

— Он знает больше, чем говорит.

— И он боится, — сказала Величко.

— Да. — Вешняков открыл последнюю страницу. — Петух. Это его печать.

— Ты думаешь, он убил Вяземского?

— Не знаю. — Вешняков посмотрел в окно. На Фонтанке качалась лодка, привязанная к чугунной решётке. — Но он знает, кто это сделал.

* * *

6. Михайловский замок

Вечером Вешняков вернулся в Михайловский замок один.

Он не сказал Величко. Он вообще не был уверен, что поступает правильно. Но блокнот Аглаи лежал у него в кармане, и рисунок человека с палкой не выходил из головы.

Замок был открыт до девяти. В залах ходили редкие посетители; смотрительницы сидели на стульях и смотрели в телефоны. Вешняков купил билет, прошёл через турникет и поднялся на второй этаж.

Здесь было тише. Портреты императоров висели в ряд, как семейное фото. Павел I смотрел с полотна высокомерно и испуганно одновременно.

Вешняков остановился у окна. Внизу был внутренний двор, залитый водой; в луже отражалось небо.

— Вы всегда ходите по музеям после закрытия?

Голос раздался сбоку. Ланге стоял в дверях, заложив руки за спину.

— Я купил билет, — сказал Вешняков.

— Я вижу. — Ланге подошёл. — Но музей закрывается через сорок минут. И я не люблю, когда посетители задерживаются.

— Мы можем поговорить?

— О чём?

— О Максиме Величко.

Ланге не изменился в лице. Только пальцы, сцепленные за спиной, чуть напряглись.

— Не знаю такого.

— Он работал у вас в 2015-м.

— В 2015-м я работал в Эрмитаже. — Ланге пожал плечами. — И у меня не было мастерской.

— У вас был заказ. Плита из Владимира.

Ланге посмотрел на него долго. Потом улыбнулся.

— Вы перепутали. Плиту заказал Пётр Вяземский. Я только оформлял бумаги.

— И Максим Величко её копировал.

— Копировал. — Ланге кивнул. — Хороший был мастер. Говорили, талантливый. Потом исчез.

— Куда?

— Не знаю. — Ланге подошёл к окну. — В Петербурге люди исчезают. Это не преступление. Это климат.

Вешняков достал из кармана рисунок. Женщина у окна.

— Вы знаете её?

Ланге взглянул и отвёл глаза.

— Аглая.

— Она позировала Максиму?

— Возможно. — Ланге повернулся к нему. — Она была его ученицей. Он учил её рисовать. Потом она перестала говорить. Потом он исчез. Такая история.

— Почему она перестала говорить?

— Спросите у врачей.

— Я спрашиваю у вас.

Ланге помолчал. Внизу, во дворе, кто-то включил фонарь; свет упал на лужу и отразился на потолке.

— Она перестала говорить после того, как увидела, как умирает человек, — сказал он.

Вешняков замер.

— Кого?

— Не знаю. — Ланге посмотрел на него. — Она не сказала.

— Вы её видели?

— Я нашёл её в мастерской. В 2015-м. Она сидела на полу и держала в руках кисть. Кисть была сломана. Она не плакала. Просто сидела.

— И что вы сделали?

— Вызвал врача. — Ланге пожал плечами. — Врач сказал: шок. Пройдёт. Не прошло.

— А Максим?

— Максим исчез в тот же день.

Вешняков почувствовал, как в комнате стало холодно. Он смотрел на Ланге и понимал, что тот говорит правду — или часть правды, которую приготовил заранее.

— Вы знаете, где она сейчас?

— Нет.

— Она вам писала?

— Она не говорит. — Ланге улыбнулся. — И не пишет. Она рисует.

— Что она рисует?

— Огонь. — Ланге посмотрел на него. — В последнее время — только огонь.

Он повернулся и пошёл к выходу. У двери остановился.

— Господин профессор.

— Да?

— Если вы найдёте её, — сказал Ланге, — не приводите сюда. Здесь ей не будут рады.

— Почему?

— Потому что она видит слишком много. — Ланге посмотрел на него. — А в этом замке за это не любят.

Он вышел. Дверь закрылась с мягким щелчком.

Вешняков остался у окна. Внизу, в луже, отражалось небо — серое, пустое, как лист бумаги.

Он достал телефон и набрал Величко.

— Анна. Я знаю, кто такая Аглая.

* * *

7. Ложа «Три ключа»

Гуров перезвонил в полночь.

— Я нашёл твою ложу, — сказал он. — Но это не ложа.

Вешняков сидел на подоконнике в номере, с чашкой остывшего чая. Величко спала в соседней комнате — или делала вид, что спит.

— Что это?

— Реставрационный совет. — Гуров шуршал бумагами. — Официально — общественная организация при Михайловском замке. Неофициально — закрытый клуб. Восемь человек. Все — музейные, все с допусками.

— Кто входит?

— Ефим Ланге. Пётр Вяземский — до смерти. Роберт Кранц, юрист. Отец Никодим, настоятель на Смоленском. Ещё четверо — фамилии ничего не говорят.

— Чем они занимаются?

— Реставрацией. — Гуров хмыкнул. — И ещё они называют себя «Три ключа».

Вешняков поставил чашку.

— Это всё?

— Не всё. — Гуров помолчал. — У них есть счёт в австрийском банке. Деньги приходят из Мюнхена. От фонда барона фон Тизенгаузена.

— Того самого?

— Того самого. — Гуров шуршал. — Барон скупает русское искусство. И, судя по документам, финансирует реставрацию. В том числе — Успенского собора во Владимире.

Вешняков встал.

— Они реставрируют Владимир?

— С 2019 года. — Гуров помолчал. — Официально — фрески. Неофициально — я не знаю.

— Кто руководит работами?

— Ланге. — Гуров вздохнул. — Он же куратор. Он же подписывает акты.

Вешняков подошёл к окну. За стеклом было темно; только редкие машины проезжали по Литейному, и их фары выхватывали из темноты мокрый асфальт.

— Лёня, — сказал он. — Аглая Вяземская. Ты можешь найти её медицинскую карту?

— Психиатра?

— Да.

— Это незаконно.

— Я знаю.

Пауза.

— Я попробую, — сказал Гуров. — Но если что, ты меня не знаешь.

— Договорились.

— И ещё. — Гуров понизил голос. — Я проверил человека с палкой. По базе 2022 года. Он проходил свидетелем по делу о пожаре.

— Белояр?

— Да. — Пауза. — Он дал показания. Сказал, что был рядом с галереей. Сказал, что видел человека, который выходил из здания.

Вешняков замер.

— Он назвал имя?

— Нет. — Гуров помолчал. — Но он сказал, что у человека была палка.

— У него самого палка.

— Вот именно.

Вешняков закрыл глаза.

— Лёня, — сказал он. — Ты можешь прислать мне протокол?

— Уже.

Телефон пискнул. Вешняков открыл файл.

Протокол был короткий. Белояр Артём Львович, 1974 года рождения, историк книги, священник (лишён сана). Допрошен 20 ноября 2022 года. Показания: «Я находился на противоположной стороне улицы. Видел, как из ворот вышел мужчина в тёмном пальто. В руке у него была палка с металлическим набалдашником. Он сел в машину и уехал. Я не запомнил лица».

— Он не запомнил лица, — сказал Вешняков.

— Ага.

— Но он описал палку.

— Ага.

Вешняков сел на кровать.

— Значит, в ту ночь у галереи был человек с палкой.

— И это был не Белояр, — сказал Гуров. — Или Белояр, но он описал себя.

— Зачем?

— Вот и я думаю. — Гуров помолчал. — Может, он заметал следы. Может, он играет. Может, у него был сообщник.

— У него нет сообщника.

— Ты уверен?

Вешняков не ответил.

— Ладно, — сказал Гуров. — Я пришлю всё, что найду. И ещё: будь осторожен. Если Ланге — часть этой... организации, они не любят, когда их ищут.

— Я учту.

Он положил трубку и посмотрел на протокол.

Человек с палкой. В ту ночь. У галереи.

Белояр сказал: «Я был снаружи. Дверь была заперта».

Что, если он был не один? Что, если он стоял снаружи, а кто-то другой — с палкой — выходил из ворот?

Вешняков открыл блокнот Аглаи на странице с рисунком. Человек в пальто, с палкой. Лицо пустое.

Он достал карандаш и аккуратно обвёл контур.

Потом посмотрел на рисунок и понял, что видит не пустоту, а очень простую вещь: человек на рисунке стоял не лицом к галерее, а спиной. Он уходил.

* * *

8. Воск

Ланге нашли утром, в его мастерской на четвёртом этаже.

Дверь была заперта изнутри. Пришлось ломать.

Вешняков и Величко приехали через двадцать минут. У входа уже стояли машины, люди в форме, кто-то из прокуратуры. Дроздов встретил их на лестнице, бледный.

— Он там, — сказал он. — Лучше не смотреть.

Величко прошла первой.

Мастерская была большая, с высоким потолком и окнами на Фонтанку. Вдоль стен стояли стеллажи с банками, кистями, кусками левкаса. На мольберте — икона, наполовину расчищенная. В центре комнаты — стол, на столе — чашка, лупа, скальпель.

Ланге сидел на стуле.

Он был в рабочем халате. Руки лежали на коленях, ладонями вверх. Голова была откинута назад, будто он смотрел в потолок.

Рот был залит воском.

Воск застыл неровными каплями; он запечатал губы, подбородок, часть щеки. На лбу, чуть выше переносицы, был оттиснут петух — маленький, чёткий, как на сургуче.

На груди лежал лист бумаги. На нём было написано печатными буквами:

«ОН МОЛЧАЛ».

Величко остановилась.

— Это он? — спросила она.

Вешняков смотрел на тело.

— Нет.

— Почему?

— Потому что это не его печать. — Он подошёл ближе. — Смотри: воск залит в рот, но губы не сшиты. В московских знаках рот был зашит, а потом залит. Здесь только воск.

— Может, он изменил метод.

— Может. — Вешняков наклонился. — Но есть ещё одна вещь.

Он указал на правую руку Ланге. На указательном пальце не хватало фаланги.

— Он потерял палец. А печать поставлена ровно, без наклона. Человек с одной фалангой не смог бы.

— У убийцы две фаланги.

— У убийцы — да.

Величко посмотрела на лист.

— «Он молчал». Это про Ланге?

— Или про того, кого он молчал. — Вешняков выпрямился. — Это не третья печать. Это предупреждение.

— Кому?

— Нам. — Он посмотрел на Величко. — Или тем, кто знает.

В коридоре послышались шаги. В мастерскую вошёл человек в сером пальто, с удостоверением.

— Майор Дроздов? — сказал он. — Меня зовут Стеблов. Аркадий Дмитриевич. Следственный комитет.

Вешняков обернулся.

Стеблов был высокий, сухой, с гладко выбритым лицом и глазами, которые не мигали. Он посмотрел на тело, потом на Вешнякова.

— Профессор, — сказал он. — Вы опять в центре.

— Я консультант.

— Я знаю. — Стеблов подошёл к столу. — И поэтому я хочу, чтобы вы были в курсе: это дело забирают в Москву.

— Почему?

— Потому что это уже не серия. Это война.

Он достал из кармана платок и промокнул лоб, хотя в комнате было холодно.

— Кто его убил? — спросил Вешняков.

— Вы мне скажите.

— Я не знаю.

— Знаете. — Стеблов посмотрел на него. — Вы просто не хотите говорить.

Вешняков промолчал.

— Ладно, — сказал Стеблов. — Я вам помогу. Этот человек, — он кивнул на Ланге, — был частью организации, которая занимается охраной культурных ценностей. Неофициально. Он знал много. Он стал... неудобен.

— Вы его убили?

Стеблов улыбнулся.

— Нет. Но я знаю, кто.

— Кто?

— Тот же, кто убил Вяземского. — Стеблов убрал платок. — И тот же, кто убьёт следующего, если вы не найдёте девушку.

— Аглаю?

— Её. — Стеблов посмотрел на тело. — Она видела то, чего не должна была видеть. И она молчит. Пока молчит.

— Вы знаете, где она?

— Нет. — Стеблов повернулся к двери. — Но я знаю, что она не переживёт ещё одной недели. Ни от нас, ни от него.

Он вышел. Величко посмотрела ему вслед.

— Он лжёт, — сказала она.

— Да.

— Он знает больше, чем говорит.

— Да.

Вешняков подошёл к окну. Внизу, на Фонтанке, лодка всё ещё качалась на воде. На её борту было написано имя: «Надежда».

— Анна, — сказал он. — Нам нужно найти её первыми.

— Или что?

— Или мы найдём тело.

* * *

9. Голос из эфира

Подкаст Белояра вышел в тот же день, в шесть вечера.

Вешняков слушал его в машине, стоя у обочины на набережной. Телефон лежал на панели; голос был тихий, усталый, будто человек говорил из другой комнаты.

— Сегодня я хочу поговорить о молчании, — сказал Белояр. — Не о том молчании, когда нечего сказать. О том, когда есть что сказать, и ты выбираешь не сказать.

Вешняков закрыл глаза.

— В русском языке есть слово «промолчать», — продолжал Белояр. — Оно означает не отсутствие речи. Оно означает поступок. Промолчать — это сделать так, чтобы твой голос не существовал. Это работа. Иногда — самая тяжёлая.

Пауза. В трубке было слышно, как он дышит.

— Я знал женщину, которая промолчала, — сказал он. — Она видела, как умирает человек. Она могла сказать одно слово — и человек остался бы жив. Она не сказала. Ей заплатили. Не деньгами — хотя и деньгами тоже. Ей заплатили тишиной. Ей сказали: «Если ты промолчишь, всё будет как раньше». И она поверила.

Вешняков сжал руль.

— Она была не злая, — сказал Белояр. — Она была испуганная. Это разные вещи. Но результат один.

Он помолчал.

— Я не сужу её. Я не имею права. Но я хочу, чтобы вы знали: молчание имеет вес. Оно давит на человека изнутри, как воск. Сначала мягкое, потом твёрдое. И однажды человек понимает, что не может открыть рот.

Вешняков выключил радио.

В машине стало тихо.

Он сидел и смотрел, как по набережной идут люди. Молодая мать с коляской. Старик с собакой. Двое подростков с наушниками. Все они молчали, и в этом не было ничего страшного.

Он достал телефон и позвонил Тамаре Ким.

Она ответила после третьего гудка.

— Профессор? — Голос был удивлённый. — Вы в Петербурге?

— Да. Мне нужна ваша помощь.

— Слушаю.

— Вы записывали подкаст Белояра в 2015-м?

Пауза.

— Откуда вы знаете?

— Вы говорили об этом в «Тёмной палате». Вы сказали, что у вас есть архив.

— Есть. — Тамара помолчала. — Но он не для публики.

— Мне не для публики. Мне нужно послушать.

— Что именно?

— Всё, что связано с девушкой. Аглаей Вяземской.

Тишина. Потом шорох — она перекладывала телефон.

— Я знаю это имя, — сказала Тамара.

— Откуда?

— Из старой записи. — Она понизила голос. — В 2015-м Белояр записал интервью с молодой художницей. Она говорила. Ещё говорила. Через месяц она замолчала.

Вешняков почувствовал, как у него по спине проходит холод.

— У вас есть запись?

— Есть. — Тамара помолчала. — Но я не могу её отдать.

— Почему?

— Потому что я дала слово.

— Кому?

— Ей.

Вешняков закрыл глаза.

— Тамара. Её могут убить.

— Я знаю. — Голос дрогнул. — Я пыталась её найти. Она не отвечает.

— Где вы храните запись?

— В надежном месте.

— Тамара.

— Я подумаю, — сказала она. — Позвоните завтра.