Полная версия:
Печать
Александр Жарков
Печать
«Камень не лжёт. Лжёт тот, кто читает его вслух».
Из «Сказания о камне», список XVI века, собрание Братства ключаПролог. Камень
Владимир, апрель 1566 года.
Фома Кривой работал в северной галерее Успенского собора, когда зазвонил колокол.
Он не сразу понял, что это набат. Звонили не в праздничный колокол, не в тот, что созывал людей на службу, а в медный, надтреснутый, который висел на звоннице с самого пожара. Голос у него был хриплый, короткий, будто кто-то бил палкой по пустому котлу. Фома отложил молоток и вытер руки о холщовый фартук.
— Опричники, — сказал мальчик, который держал свечу. — Кузьма едет.
Мальчика звали Гриша. Ему было двенадцать; он был сыном пономаря и умел читать быстрее, чем Фома. Он стоял у окна, прижавшись лбом к слюде, и смотрел вниз, на дорогу.
— Сколько? — спросил Фома.
— Пятеро. И ещё телега.
Фома посмотрел на плиту.
Она лежала на козлах, серая, тяжёлая, с рядами круглых отверстий. Двенадцать рядов по двенадцать. Сто сорок четыре ямы, каждая глубиной в палец, каждая отшлифована до блеска. По краю шла резьба, похожая на плетёный ремень, а в углу — тамга: три зубца, средний длиннее.
Он работал над ней четыре месяца. Сначала — по рисунку, привезённому из Москвы; потом — по памяти, потому что рисунок сгорел вместе с домом дьяка, у которого Фома жил первые недели. Он вырезал отверстия по ночам, при одной свече, и молился, чтобы никто не спросил, зачем.
Спросили.
— Плита готова? — крикнул Кузьма ещё с лестницы.
Он вошёл в галерею, широкий, в чёрной ферязи, с саблей на боку. За ним — двое стрельцов, оба молодые, оба смотрели не на Фому, а на плиту.
— Готова, — сказал Фома.
Кузьма подошёл и присел. Он провёл ладонью по отверстиям, будто гладил животное. В его бороде застряли крошки; от него пахло вином и мокрой кожей.
— Странная работа, — сказал он. — Камень, а дырок больше, чем в решете. Зачем?
— Так велено.
— Кем?
Фома молчал.
— Я спрашиваю.
— Мне не сказывали.
Кузьма усмехнулся. Он выпрямился и посмотрел на мальчика со свечой.
— А ты знаешь?
Гриша отрицательно покачал головой. Свеча дрогнула, воск капнул ему на руку; он не вскрикнул.
— Никто не знает, — сказал Кузьма. — Все делают, никто не знает. Так земля и стоит.
Он достал из-за пазухи грамоту, свёрнутую в трубку, и протянул её Фоме.
— Читай.
Фома не умел читать. Он взял грамоту и сделал вид, что разглядывает печать. Печать была красная, большая, с птицей.
— Не велено, — сказал он. — Я мастеровой.
— Тогда слушай. — Кузьма забрал грамоту. — Плиту везём в Москву. Сегодня. На телеге. Ты поедешь с ней.
— А собор?
— Собор постоит.
Фома посмотрел на стену галереи. За ней, в притворе, спали нищие; у южного портала сидел слепой, который пел вчера; наверху, в хорах, кто-то тихо передвигал скамью. Он подумал о своей дочери, которая ждала его в слободе, и о том, что не успел купить ей сапоги.
— Дай мне час, — сказал он. — Собрать инструмент.
— Тебе не нужно инструмента. — Кузьма кивнул стрельцам. — Грузите.
Стрельцы взялись за плиту. Она была тяжелее, чем казалась; один из них выругался, сорвав ноготь.
Фома отступил к стене. Его рука нащупала за поясом резец — короткий, с широкой рукоятью. Он не собирался никого убивать. Он просто хотел, чтобы рука была занята.
— Кузьма, — сказал он. — Тут трещина.
Кузьма обернулся.
— Где?
— В углу. — Фома указал на пол. — Плита не встанет в гнездо. Надо подтесать.
Кузьма подошёл. Он наклонился, и в этот момент Фома увидел, что стрельцы продолжают держать плиту и не смотрят на них.
Он не ударил. Он просто шагнул назад и наступил на половицу. Половица была подпилена ещё утром; она поднялась, как крышка, и внизу открылась яма — узкая, тёмная, выложенная кирпичом.
— Здесь, — сказал Фома.
Кузьма выпрямился.
— Что здесь?
— Место. — Фома смотрел ему в глаза. — Куда её надо положить.
Кузьма не понял. Потом понял. Он открыл рот, чтобы крикнуть, и Фома ударил его резцом — не в лицо, не в горло, а в висок, коротко и точно, как учил отец, который всю жизнь резал по дереву и знал, где у человека мягко.
Кузьма упал на колени. Из виска потекла тёмная кровь, тонкая, как нитка.
Стрельцы бросили плиту. Она упала набок, и одно отверстие треснуло.
Фома толкнул её ногой. Плита скользнула в яму, встала на ребро и застряла. Он наступил на неё, надавил. Она пошла вниз.
— Гриша, — сказал он. — Свечу.
Мальчик не двигался. Он смотрел на Кузьму, который ещё дышал.
— Гриша.
Мальчик подошёл. Он держал свечу обеими руками, и пламя стояло прямо, будто в комнате не было ветра.
Фома взял у него свечу и посветил в яму. Плита лежала на дне, лицом вверх. Отверстия были похожи на маленькие окна.
— Запомни, — сказал Фома. — Третий камень справа. Если кто-то спросит.
— Кто спросит?
— Тот, кто умеет читать.
Он опустил половицу. Она встала на место; щель была тонкая, почти незаметная. Потом он взял молоток и ударил по ней рукоятью, чтобы прибить гвозди.
Стрельцы очнулись.
Фома не видел, как они его убили. Он успел только подумать, что дочь останется без сапог, и что это глупо — думать о сапогах, когда умираешь.
Гриша выбежал через южную дверь. Он бежал вдоль стены, по мокрой траве, мимо слепого, который всё ещё пел. Набат замолчал. В галерее было тихо.
Через два дня плиту достали. Её погрузили на телегу и увезли в Москву. Но когда телега проезжала через Рязанские ворота, одна из досок проломилась, и плита упала в грязь. Возчики ругались, поднимали её верёвками; кто-то заметил, что в углу отбит кусок.
Никто не заметил, что отверстия в плите были не те.
Настоящая плита осталась в полу галереи. Она лежала там двести лет, под каменными плитами, под молебнами, под шагами архиереев. Её не нашли ни татары, ни поляки, ни французы. Её не нашли даже те, кто знал, что ищет.
Камень не лжёт.
Лжёт тот, кто читает его вслух.
* * *
1. Кофейня на Невском
Вешняков пришёл за двадцать минут до времени, которое было написано на салфетке.
Кофейня называлась «Пышечная», хотя пышек в ней не было. Было тесно, тепло и пахло жжёным сахаром. За стойкой девушка в фартуке переворачивала вафли; кофемашина шипела, как рассерженная змея. На окнах лежал конденсат; Невский за ними расплывался в серое пятно.
Он сел у стены, лицом к двери. Поставил на стол телефон, рядом — сложенную газету, которую не читал. В кармане пальто лежало перо Ирмы, в нагрудном, как всегда; он проверил его на ощупь, будто проверял, на месте ли сердце.
Салфетку ему передали в гостинице. Портье сказал: «Вас просили». На салфетке было написано: «Кофейня у Казанского. Завтра, в одиннадцать. Азъ». Почерк мелкий, уставный, с нажимом.
Вешняков не спал всю ночь. Он лежал в номере, смотрел в потолок и слушал, как за окном шумит Нева. Он думал о том, что скажет. Он приготовил три вопроса. Первый: «Кто убил Вяземского?» Второй: «Почему вы пришли в Эрмитаж в шесть утра?» Третий он не смог сформулировать. Третий был про Ирму.
В одиннадцать ноль пять дверь открылась, и вошёл Белояр.
Он был в чёрном пальто, застёгнутом до горла, с шарфом, который не развязывал. В правой руке — палка с серебряной головкой в виде птицы. Он шёл медленно, но не хромал; скорее, берёг каждое движение, как человек, несущий полный стакан. Лицо было серое, отёкшее. Под глазами — тёмные круги, такие глубокие, будто их нарисовали тушью.
Он остановился в дверях, нашел глазами Вешнякова и слегка кивнул. Потом подошёл к стойке и сказал:
— Чай. Чёрный. И вот эту вафлю.
Голос был низкий, с хрипотцой. Девушка за стойкой улыбнулась; он не улыбнулся в ответ.
Он сел напротив. Положил палку на колени — двумя руками, как кладут ребёнка. Пальцы у него дрожали; он спрятал их под стол.
— Спасибо, что пришли, — сказал он.
— Вы не оставили выбора.
— Оставил. Вы могли не приходить.
— Тогда зачем?
Белояр посмотрел в окно. На Невском шёл дождь; люди бежали под зонтами, и зонты были похожи на чёрные грибы.
— Потому что вы читаете, — сказал он. — А я устал писать в пустоту.
Принесли чай и вафлю. Вафля была горячая, с каплей варенья. Белояр взял ложечку, но не стал есть. Он помешивал чай, хотя не клал сахара.
— Вы знаете, кто я, — сказал Вешняков.
— Да.
— Тогда вы знаете, что я могу вас арестовать.
— Нет. — Белояр поднял глаза. — Не можете.
— Почему?
— Потому что у вас нет доказательств. И потому что я вам нужен.
Вешняков положил руки на стол. Он смотрел на эти дрожащие пальцы, на серебряную птицу, на шарф, который закрывал горло. Он думал о том, что перед ним сидит человек, который убил троих. Или четверых. Или больше.
— Вы убили Вяземского, — сказал он.
— Нет.
— На месте преступления была ваша подпись.
— На месте преступления была моя печать. — Белояр отставил чашку. — Это разные вещи.
— Объясните.
Белояр помолчал. За соседним столом двое студентов спорили о футболе; один из них хохотал, запрокинув голову. В кофейне было шумно, но Вешняков слышал каждое слово так, будто они сидели в пустой комнате.
— Я пришёл в Эрмитаж в шесть часов утра, — сказал Белояр. — В шесть двадцать. Вяземский был уже мёртв. Он сидел на стуле перед картиной, и рот у него был забит воском. Я потрогал его руку. Она была холодная. — Он опустил глаза. — Я мог уйти. Я не ушёл. Я достал из кармана воск, размял его в пальцах и поставил свою печать. Потому что смерть должна быть подписана.
— Вы признаётесь, что осквернили тело.
— Я признаюсь, что закончил фразу. — Белояр посмотрел на него. — Кто-то начал её без меня. Я поставил точку.
— Кто начал?
— Тот, кто считает, что имеет право.
— Кто?
— Вы знаете.
— Я не знаю.
Белояр улыбнулся. Улыбка была усталая, почти виноватая.
— Знаете, — сказал он. — Вы просто не хотите произносить это вслух.
Вешняков почувствовал, как у него холодеет затылок. В книге, которую он нашёл в доме Мурузи, был список. Заикин. Ельцов. Никитин. Вяземский. Четыре тела. Три знака и печать. Если Вяземского убил не Белояр, то кто-то ещё знает о печатях. Кто-то ещё играет в эту игру.
— Кто вас нанял? — спросил он.
— Никто.
— Кто вам платит?
— Никто.
— Тогда почему вы это делаете?
Белояр взял ложечку и наконец попробовал варенье. Он жевал медленно, будто через силу.
— Вы когда-нибудь видели, как горит бумага? — спросил он.
— Да.
— Нет. Вы видели, как горит бумага в камине. Это не то. Настоящая бумага горит не так. Она не вспыхивает. Она сначала темнеет, как будто впитывает огонь, а потом начинает корчиться. И запах... — Он замолчал. — Запах сладкий. Как у вафли.
Вешняков ждал.
— Я был в галерее, — сказал Белояр.
Вешняков не пошевелился.
— Не в тот вечер, — продолжил Белояр. — В тот вечер я пришёл позже. Когда уже горело. Я стоял снаружи. — Он посмотрел на свои руки. — Я не входил.
— Почему?
— Потому что дверь была заперта.
— Вы лжёте.
— Нет.
— Вы лжёте.
— Нет. — Белояр поднял глаза. — Я никогда не лгу. Я просто называю вещи иначе. Дверь была заперта. Я не смог её открыть. Это правда.
— А Ирма?
— Ирма была внутри.
— Вы видели, как она умирала?
Белояр молчал. Его пальцы перестали дрожать; они просто лежали на столе, белые, как воск.
— Я видел огонь, — сказал он. — Больше ничего.
Вешняков сжал край стола. Он хотел встать, хотел ударить его, хотел схватить за шарф и держать, пока он не скажет правду. Но он сидел и смотрел, как человек напротив него пьёт чай.
— Зачем вы пришли? — спросил он.
Белояр достал из внутреннего кармана сложенный лист. Положил его на стол и подтолкнул к Вешнякову.
— Потому что третья уже здесь, — сказал он.
Вешняков развернул лист.
Это была страница из той же книги, что и первые две: старая бумага, неровный обрез, чернила, выцветшие до коричневого. Сверху — семь строк, написанных уставом. Внизу — одна буква.
— «Молчание — не воздух. Это воск», — прочитал Вешняков.
— Читайте дальше.
Он читал. Строки были простые, почти детские, и от этого страшные.
Молчание — не воздух. Это воск.Он заливает горло изнутри.Лицо твоё — как белая страница.Четыре года ты держала дверь.А он стоял снаружи и считал.Щель под дверью. Свет. И мокрый снег.А я запомнил. Я умею ждать.ЯВешняков посмотрел на первые буквы.
М. О. Л. Ч. А. Щ. А. И отдельная «Я».
— «Молчащая», — сказал он.
— Да.
— Это имя?
— Это приговор.
Вешняков перевернул лист. На обороте была приписка, мелкая, в самом низу:
«Третья — та, кто молчит. Она уже здесь. Спроси у брата. Ъ».
— У какого брата? — спросил он.
Белояр встал. Он оперся на палку, и на мгновение его лицо исказилось — не от боли, а от усилия.
— У того, который пропал, — сказал он. — И у того, который вернётся.
— Максим?
— Спросите у полковника. — Белояр надел шарф. — Она знает своего брата лучше, чем вы.
— Стойте.
Белояр остановился.
— Если вы уйдёте, я найду вас.
— Я не прячусь.
— Я найду вас и посажу.
— Попробуйте. — Белояр обернулся. — Только сначала найдите её. Пока её не нашли другие.
Он вышел. Дверь звякнула; холодный воздух прошёл по кофейне, и салфетки на стойке поднялись, как белые птицы.
Вешняков сидел, держа лист. За окном человек с палкой переходил Невский; машины тормозили, брызгали водой. Он дошёл до противоположного тротуара, остановился у витрины и посмотрел на кофейню. Потом поднял руку — не прощаясь, а как будто проверяя, идёт ли дождь, — и исчез в толпе.
Вешняков достал телефон и набрал номер.
— Анна, — сказал он. — У нас есть третья.
* * *
2. Тот, кто читает
Величко стояла в коридоре Главного управления на Литейном и смотрела на дверь кабинета, из которого её только что попросили.
В кабинете сидел человек из Москвы. Он приехал утром, не представился, положил на стол удостоверение и сказал: «Дальше мы сами». Дело Вяземского уходило в ФСБ; петербургская полиция оставалась с протоколами и с ощущением, что её обокрали.
— Полковник.
Она обернулась. За спиной стоял майор Сергей Дроздов, сорок два года, круглолицый, с усталыми глазами. Он был из местного управления и последние два дня помогал ей.
— Что?
— Там пришёл курьер. — Дроздов протянул ей пакет. — На ваше имя. Без обратного адреса.
Пакет был плотный, обёрнут крафтовой бумагой, перевязан бечёвкой. На нём было написано: «Полковнику Величко. Лично».
— Проверяли? — спросила она.
— Рентгеном. Ничего. Только бумага.
Она взяла пакет и пошла в пустую комнату для совещаний. На столе стоял стакан с недопитым чаем; кто-то оставил его ещё вчера. Она села, разорвала бечёвку и развернула бумагу.
Внутри был лист.
Не фотография, не копия — настоящий лист, плотный, чуть пожелтевший по краям. На нём был рисунок, сделанный углём: женщина сидит у окна, сложив руки на коленях. Лицо у неё спокойное, глаза опущены. На губах — тень, будто кто-то провёл пальцем.
В правом нижнем углу стояла подпись: «М. Величко. 2015».
Анна смотрела на рисунок и не могла дышать.
Она узнала руку сразу. Так рисовал только Максим: короткие, уверенные линии, почти без растушёвки, и глаза — всегда чуть больше, чем в жизни, потому что он говорил, что глаза должны запоминать больше, чем видят.
Женщина на рисунке была ей незнакома. Молодая, лет восемнадцати. Тёмные волосы, стянутые в узел. Тонкая шея. И эти руки — длинные, спокойные, как у музыканта.
На обороте было написано карандашом, мелко:
«Она была там. 14.11.2022».
Анна перевернула лист обратно. Потом ещё раз. Потом поднесла к свету. Бумага была старая, но не слишком; уголь не осыпался. Рисунок мог пролежать в папке десять лет.
— Это от Максима? — спросила она вслух.
В комнате никого не было.
Она достала телефон и набрала мать. Гудки шли долго; наконец в трубке щёлкнуло.
— Мам. Это я.
— Аня? — Голос был сонный. — Что случилось?
— Ничего. — Она помолчала. — Ты не помнишь, Максим рисовал девушку? Молодую, с тёмными волосами? Лет восемнадцати.
— Он много кого рисовал.
— Она была его ученицей?
— Не знаю. — Мать вздохнула. — Аня, ты звонишь в семь утра.
— В Петербурге уже одиннадцать.
— У нас семь. — Пауза. — Ты его нашла?
Анна посмотрела на рисунок.
— Нет, — сказала она. — Но кто-то хочет, чтобы я думала, что он жив.
Она положила трубку и села прямо. В коридоре шли люди; кто-то смеялся; телефон на столе вибрировал. Анна не слышала.
Максим исчез в марте 2015 года. Ему было двадцать шесть. Он работал в мастерской при академии, копировал иконы и фрески на заказ; говорил, что копия — это не подделка, а способ понять, как думал мастер. Он был талантлив, но ленив; мог неделю не выходить из студии, а потом пропасть на три дня. Мать привыкла. Анна — нет.
В тот март он позвонил ей вечером. Сказал, что получил заказ: «Один монастырь. Реставрация. Платят много». Он был веселый, возбуждённый. Сказал, что вернётся через месяц. Через месяц не вернулся.
Полиция искала его три месяца. Потом дело закрыли. «Ушёл из дома», — написали в постановлении. Анна тогда училась на третьем курсе; она ходила по мастерским, по монастырям, по вокзалам. Она нашла его куртку в камере хранения на Ладожском вокзале. В кармане был билет до Владимира. Она ездила во Владимир. Там ей сказали, что человека с таким именем не видели.
Десять лет.
Она достала из сумки телефон и набрала Вешнякова.
— Ты где? — спросила она.
— В кофейне у Казанского. — Голос был странный, будто он только что бежал. — Он приходил.
— Белояр?
— Да.
— Что он сказал?
— Что третья — та, кто молчит. И что надо спросить у брата.
Анна посмотрела на рисунок.
— У какого брата?
— У твоего, — сказал Вешняков. — Анна, ты слышишь?
Она слышала. Она смотрела на женщину на рисунке, на её сложенные руки, на тонкую тень на губах, и понимала, что кто-то очень хорошо знает её семью.
— Ко мне тоже приходило, — сказала она. — Рисунок. Максима.
Пауза.
— Где ты?
— На Литейном.
— Никуда не уходи. Я еду.
Она положила трубку. Потом взяла рисунок и поднесла его к окну.
Внизу, на Литейном, стояла машина. Чёрная, с тонированными стёклами. Из неё никто не выходил.
Анна смотрела на машину долго. Потом опустила рисунок и увидела то, чего не заметила раньше.
На обороте, под надписью, была ещё одна строка, написанная очень мелко, почти в самое ребро листа:
«Не верь тому, кто скажет, что я молчал».
* * *
3. Дочь хранителя
Ирина Вяземская жила на Петроградской стороне, в доме с эркером, из которого был виден собор.
Квартира была большая, но пустая. Мебель стояла вдоль стен, как в танцевальном классе; на рояле лежали ноты, которых никто не открывал; в углу висела икона с зажжённой лампадой. Пахло лавандой и пылью.
Ирина Аркадьевна была в чёрном платье и вязаной шали. Волосы седые, коротко стриженные. Лицо сухое, красивое той красотой, которая не боится возраста. Она предложила чай; Вешняков отказался, Величко согласилась.
— Я знаю, зачем вы пришли, — сказала она, когда чайник закипел. — Пётр не был святым. Но он не заслужил того, что с ним сделали.
— Мы ищем не только убийцу, — сказал Вешняков. — Мы ищем человека, который может быть в опасности.
Ирина поставила чашку.
— Кого?
Вешняков достал фотографию. Это была копия снимка из её же квартиры — девочка лет четырёх, с мячом, на фоне дачи. Он увеличил её и распечатал.
Ирина посмотрела на фотографию и не изменилась в лице. Только рука, державшая чашку, чуть дрогнула.
— Откуда это у вас?
— Из вашего дома.
— Вы рылись в моих вещах?
— Мы работаем по делу об убийстве.
Ирина поставила чашку на блюдце. Звук был тонкий, как удар по стеклу.
— Это Аглая, — сказала она. — Дочь Петра от первого брака.
— В деле сказано, что детей нет.
— В деле много чего сказано. — Ирина выпрямилась. — Аглая не Вяземская по документам. Она родилась до брака. Пётр не хотел, чтобы кто-то знал.
— Почему?
— Потому что её мать была... — Ирина подыскала слово. — Неудобной. Она умерла, когда Аглае было шесть. Пётр забрал девочку и отдал в интернат. Потом в училище. Он платил, но не афишировал.
— И вы её никогда не видели?
— Видела. — Ирина посмотрела в сторону. — Дважды. На похоронах матери и... потом.
— Когда потом?
— Когда она перестала говорить.
Вешняков подождал.
— Ей было восемнадцать, — сказала Ирина. — Она училась в академии. Пётр говорил, что у неё талант. Она рисовала иконы. И вдруг... — Ирина щёлкнула пальцами. — Как отрезало. Врачи говорили: психогенное. Никаких повреждений. Просто перестала.
— Что случилось?
— Никто не знает. — Ирина поджала губы. — Пётр говорил, что дело в каком-то молодом человеке. Художнике. Он исчез, и она замолчала.
Величко почувствовала, как у неё холодеют пальцы.
— Как его звали?
— Не помню. — Ирина покачала головой. — Пётр не называл.
Но она лгала. Вешняков это видел: она смотрела чуть левее, чем нужно, и говорила быстрее, чем раньше.
— Ирина Аркадьевна, — сказал он мягко. — Речь идёт о жизни вашей падчерицы. Если вы что-то знаете, скажите.
— Я знаю только, что она живёт в Михайловском замке. — Ирина встала. — Работает в реставрационной мастерской. Пётр устроил её туда, чтобы она была под присмотром.
— И вы не пытались её навестить?
— Она не хотела.
— Почему?
— Потому что она не разговаривает, — сказала Ирина резко. — И потому что я напоминаю ей о том, чего она лишилась.
В комнате стало тихо. Лампада потрескивала. За окном прошёл трамвай; стекла дрогнули.
— Когда вы видели её в последний раз? — спросила Величко.
— В феврале. Она приходила за деньгами. Пётр давал ей каждый месяц. — Ирина помолчала. — Она стояла в прихожей, не разуваясь. У неё были мокрые ботинки. Я сказала, чтобы она прошла. Она не прошла. Взяла конверт и ушла.
— Как она выглядела?
— Как человек, который не спит. — Ирина посмотрела на Величко. — У неё были такие же глаза, как у вас сейчас.
Величко не отвела взгляда.
— Вы знали, что Пётр хранил яйцо?
Ирина замерла.
— Какое яйцо?
— Деревянное. Из Эрмитажа.
— Он хранил много вещей. — Ирина пожала плечами. — Он был хранителем.
— Это яйцо было ключом.
— Я не знаю, что вы хотите услышать. — Ирина подошла к окну. — Пётр не посвящал меня в свои дела. Он говорил: «Чем меньше ты знаешь, тем ты целее».
— И что произошло?
— Он ошибся. — Ирина отвернулась. — Со мной было безопаснее, когда я знала.
Вешняков достал из кармана ещё одну фотографию — ту, из Эрмитажа, с телом. Он не хотел её показывать, но выбора не было.
— Вы знаете этого человека? — спросил он, показывая на человека в пальто, стоявшего в толпе у забора.
Это был кадр из старой записи, снятой в 2022-м у галереи. Молодой человек с палочкой. Лицо размытое, но узнаваемое.
Ирина посмотрела и отвернулась слишком быстро.
— Нет.
— Посмотрите внимательно.
— Я сказала нет.
— Ирина Аркадьевна.
— Я не знаю его! — Она повысила голос. — Я не знаю, кто убил Петра! Я не знаю, где Аглая! Я вообще ничего не знаю! Я десять лет жила с человеком, который приходил домой и молчал. Вы думаете, я не спрашивала? Думаете, я не требовала? Он говорил: «Это не твоё». И я соглашалась. Потому что так было проще.
Она замолчала. Плечи у неё опустились.
— Простите, — сказала она тихо. — Я устала.
Вешняков убрал фотографию.
— Мы найдём её, — сказал он.
— Вы не понимаете. — Ирина посмотрела на него. — Она не хочет, чтобы её нашли. Она всю жизнь прячется. Сначала от матери, потом от отца, потом от себя. Если вы её найдёте, она не скажет вам спасибо.
— Мы всё равно попробуем.
Ирина подошла к секретеру и достала из ящика связку ключей. Отделила один — старый, латунный, с бородкой.
— Это от дачи, — сказала она. — В Токсово. Пётр ездил туда один. Может быть, она там.
— Спасибо.
— Не благодарите. — Ирина положила ключ на стол. — Я делаю это не для вас.
— Для кого?
— Для него. — Она кивнула на фотографию на стене: Пётр Вяземский, молодой, с бородой, стоит у витрины. — Он всегда говорил, что Аглая — его единственная настоящая работа. Я не понимала. Теперь понимаю.
