Палач Божий

— Потому что я уже решил.

Он посмотрел на меня. Потом улыбнулся. Улыбка у него была как у матери — я узнал её, хотя видел Марию только на фотографии. Такая улыбка бывает у людей, которые решили не бояться, потому что боятся уже давно.

— Нет, — сказал он. — Не решили.

Он достал из рюкзака листок и протянул мне. На листке были нарисованы часы. Круглый циферблат, две стрелки. Обе стояли на четырёх семнадцати. Под часами была подпись: «Дядя Аркадий. Когда он был».

Я взял листок. Бумага была мягкая, изрисованная с обратной стороны. На обратной стороне был нарисован ангел. Не с крыльями. С толстым портфелем и печатью в руке.

— Это кто? — спросил я.

— Ангел девятого стола, — сказал Кирилл. — Хранитель неоконченных дел. Я его вчера видел. Он стоял у вас за спиной.

Я обернулся. За спиной была пустая площадка, качели и мокрый снег.

— Он всегда там? — спросил я.

— Нет. Только когда вы думаете о мальчике.

— О каком мальчике?

Кирилл посмотрел на меня. В его глазах не было жалости. Только точность.

— О том, которого вы вычеркнули, — сказал он. — Он ваш племянник. Миша.

* * *

Я не помню, как дошёл до метро. Помню, как стоял на платформе «Третьяковской» и смотрел на поезд, который шёл в сторону «Новокузнецкой». Помню, как в вагоне пахло мокрым пальто и жареной курицей. Помню, как женщина рядом со мной ела пирожок и стряхивала крошки на пол.

Я достал телефон. На экране было сообщение от Феофана: «Ты видел мальчика. Что решил?»

Я не ответил. Я открыл галерею и посмотрел на фотографию. Лида. Миша. Лица смазаны.

Миша был маленьким. Он любил поезда. Он называл их «поезда-поезда» и мог час стоять у окна на «Киевской», смотреть, как они приходят и уходят. Он боялся темноты. Он говорил: «Дядя Аркадий, включи свет, а то я не вижу, где я».

Я вычеркнул его в две тысячи девятнадцатом. Ему было десять. Я сделал это сам, своими руками, своим голосом. Я сказал ему: «Закрой глаза». Он закрыл. Я прочитал формулу. Когда он открыл глаза, он посмотрел на меня и сказал: «Дядя Аркадий, а где мама?»

Я сказал: «Она сейчас придёт».

Она не пришла. Она не могла. Она не знала, куда идти.

Я вышел на «Новокузнецкой» и пошёл к школе. Мокрый снег бил в лицо. Я не чувствовал холода.

У школы стояла серая машина. Я узнал её. Такие машины не продаются в салонах. Их выдают.

Я остановился за углом. Из машины вышли двое. Мужчина и женщина. Серые пальто, гладкие лица. Я знал, что у них есть имена, но не мог их вспомнить. Это была их работа.

Они пошли к площадке. Кирилл всё ещё сидел в песочнице. Он поднял голову и посмотрел на них. Потом посмотрел в мою сторону. Он меня видел. Он всегда меня видел.

Я сделал то, чего не делал двадцать два года.

Я вышел из-за угла и пошёл к нему.

— Кирилл, — сказал я. — Пойдём со мной.

Он встал. Отряхнул штаны. Взял рюкзак.

— А вы уверены? — спросил он.

— Нет.

— Хорошо, — сказал он. — Я тоже.

Мы пошли к метро. За нами, не торопясь, шли двое в серых пальто.

На другой стороне улицы, у перехода, стояла женщина в оранжевом жилете. Она смотрела на нас. В руке у неё был телефон. Она не подняла его. Просто стояла и смотрела, как мы уходим.

Мальчик на площадке видит то, чего нет

Глава 4. Отказ

«Пока человек идёт, он ещё не изъят». Из инструкции для пономарей. Пункт 4.

В метро было тепло и людно. В половине третьего на «Новокузнецкой» всегда людно: школьники, курьеры, женщины с сумками, мужчины в наушниках. Я взял Кирилла за руку. Рука была маленькая и горячая. Он не вырывался.

— Нам на «Театральную», — сказал он.

— Откуда ты знаешь?

— У вас лицо человека, который идёт на «Театральную».

— Это как?

— Спокойное. Как будто вы уже решили, а теперь просто едете.

Мы спустились на эскалаторе. Я не оборачивался. Я знал, что они идут. Они всегда идут чуть быстрее, чем нужно, и никогда не бегут. Бег привлекает внимание. А они не любят внимания.

На эскалаторе Кирилл смотрел вниз, на людей, которые стояли на ступенях. Их было много. У каждого было имя. У некоторых — два.

— У той тёти, — сказал он, — имя «Оля», а под ним «Ольга». Это одно и то же?

— Одно.

— А зачем два?

— Одно для дома. Одно для работы.

— А у вас одно.

— У меня ни одного.

Он посмотрел на меня. Потом сказал:

— У вас есть. Только вы его не носите.

На платформе я увидел их в отражении стекла. Двое. Мужчина в сером пальто и женщина в сером пальто. У мужчины было лицо, которое я видел тысячу раз и не мог описать. У женщины — такое же.

Они стояли у колонны. Не смотрели на нас. Женщина что-то говорила мужчине, и он кивал. Я знал эту манеру: они не ищут глазами. Они ждут, когда человек сам пойдёт в нужную сторону. Это дешевле.

— Они нас не видят, — сказал Кирилл.

— Видят.

— Нет. Они видят табличку. А вас под ней нет. — Он подумал. — Меня видят.

— Поэтому ты идёшь рядом.

— Ага.

Поезд пришёл через минуту. Мы вошли в средний вагон. Я встал у двери, Кирилл — рядом. Люди вокруг пахли мокрым снегом и кофе.

Женщина с коляской вошла следом. Коляска зацепилась за порог. Я придержал дверь. Она сказала: «Спасибо». Пономари вошли в соседний вагон. В отражении стекла я видел, как женщина в сером пальто сняла перчатку и посмотрела на часы. На её запястье были часы с белым циферблатом. Обычные. Они шли.

— Они в следующем, — сказал Кирилл.

— Ты их видишь?

— Я вижу их таблички. У них написано «пономарь». И ещё номер. Как у вагонов.

— Не смотри на них.

— Я не смотрю. Я вижу.

Поезд шёл медленно. На «Третьяковской» в вагон вошла женщина с коляской. Коляска была большая, синяя, с пакетом на ручке. Женщина устало поставила её у двери. Кирилл уступил место. Она сказала: «Спасибо, маленький». Он сказал: «Пожалуйста». Я смотрел на него и думал, что он делает это не из вежливости. Он просто знал, что так надо.

На «Театральной» мы вышли. Переход на «Охотный Ряд» — длинный, с поворотами и лестницами. Я шёл быстро, но не бежал. Кирилл успевал. Он был маленький, но ловкий. На нём была куртка не по размеру, и рукава закрывали пальцы. Он держал меня за рукав, а не за руку. Так было удобнее.

На середине перехода я почувствовал руку на плече. Тяжёлую, сухую. Я обернулся.

Мужчина в сером пальто смотрел на меня. Его лицо было близко. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, и остановился.

— Аркадий, — сказал он.

— Да.

Он нахмурился. Я видел, как в его глазах гаснет смысл. Он знал моё имя. Он не знал, зачем оно ему.

— Вы что-то хотели? — спросил я.

— Нет, — сказал он. — Извините.

Рука соскользнула с плеча. Он стоял в переходе, смотрел мне вслед и не мог вспомнить, кого искал. Второй пономарь ждал его у стены. Женщина смотрела на него с недоумением.

Мы пошли дальше. Кирилл не оглядывался.

— Они вас не помнят, — сказал он.

— Не помнят.

— Это удобно.

— Не очень.

— Почему?

— Потому что они не помнят и того, что я им сделал.

Он подумал. Потом сказал:

— Это как если бы у вас не было долгов.

— Хуже.

— Почему?

— Потому что долги остаются. Просто их не с кого спросить.

Он не ответил. Мы поднялись по лестнице. В переходе играл скрипач. Он играл что-то медленное, без названия. У футляра лежали две монеты и бумажный стаканчик. Я достал из кармана мелочь и бросил. Скрипач кивнул, не переставая играть.

Наверху было людно. Люди шли навстречу, обгоняли, останавливались. Я считал выходы. Их было четыре. Камеры — две, у эскалаторов. Между нами и выходом стоял мужчина в сером пальто. Второй. Женщина шла сзади.

— Не беги, — сказал я Кириллу. — Иди ровно.

Кирилл сжал мою руку. Ладонь у него вспотела.

Мужчина в сером пальто посмотрел на него. Не на меня. На мальчика. Он сделал шаг. Потом у него зазвонил телефон. Он достал его, посмотрел на экран и ответил. Голос у него был ровный, вежливый.

— Да. Нет. Он не в списке.

Он говорил ещё несколько секунд. Потом убрал телефон и посмотрел по сторонам. Кирилла уже не было за спиной у женщины с коляской. Мы прошли в двух шагах, за колонной. Он не увидел.

Зато увидел другого. Мужчина в чёрном пуховике, с пакетом, шёл к эскалатору. Пономарь взял его за плечо. Мужчина обернулся.

— Вы что?

— Извините, — сказал пономарь. — Я обознался.

— Вы обознались? Вы меня за руку схватили.

— Извините.

Мужчина что-то сказал ещё, громче. Пономарь стоял и смотрел на него с вежливым недоумением. Женщина в сером пальто подошла и взяла его за локоть. Они пошли к выходу. Мужчина с пакетом смотрел им вслед и качал головой.

— Они ошиблись, — сказал Кирилл.

— Они не ошиблись. Они просто не помнят, кого ищут.

— Это страшно.

— Да.

— Не для нас.

— Для них.

Мы сели в поезд. Я посмотрел на часы. Они стояли. В переходе, у эскалатора, висели электронные часы. На них было 14:52. Я запомнил. Я всегда запоминаю время, когда что-то начинается. Это привычка. Это уже не помогает.

На «Охотном Ряду» мы сели в поезд до «Кропоткинской». Вагон был полупустой. Я сел на скамью, Кирилл — напротив. Он смотрел в окно, на чёрную стену тоннеля, и улыбался.

— Я люблю метро, — сказал он.

— Я знаю.

— Откуда?

— У тебя рюкзак с поездом.

Он посмотрел на рюкзак. Потом на меня.

— Вы не такой, как они, — сказал он.

— Как кто?

— Как пономари. Они думают, что делают работу. Вы думаете, что делаете грех.

— Это одно и то же?

— Нет, — сказал он. — Работу можно закончить.

Поезд выехал на «Кропоткинскую». Станция была светлая, с мраморными колоннами. На платформе стояла женщина в оранжевом жилете. В руке у неё был фонарь. Она смотрела прямо на нас.

Мария.

Я узнал её по фотографии, которую видел в деле. Но фотография была хуже. На фотографии она была усталой. В жизни она была злой.

— Вы опоздали на две минуты, — сказала она.

— Мы ехали.

— Я видела. — Она посмотрела на Кирилла. — Ты цел?

— Цел, — сказал он. — Мам, это дядя Аркадий. Он меня забрал.

— Я знаю, кто он.

Она взяла Кирилла за руку. Потом посмотрела на меня. Глаза у неё были серые, как у Веры Слепцовой, только моложе и жёстче.

— За мной, — сказала она. — Быстро.

Она повела нас к служебной двери в конце платформы. Ключ у неё был на шнурке, вместе с пропуском. Дверь открылась в узкий коридор. Пахло железом и пылью.

— Это служебный ход, — сказал Кирилл. — Я про такой читал.

— Не ори, — сказала Мария.

— Я не ору. Я говорю.

— Говори тише.

Мы шли по коридору, мимо труб и кабелей. Где-то за стеной прошёл поезд. Воздух дрогнул. Кирилл схватился за мою руку.

— Страшно? — спросил я.

— Нет, — сказал он. — Интересно.

— Врёшь.

— Вру, — согласился он.

Мария остановилась у металлической лестницы.

— Наверх, — сказала она. — Там двор. Дальше на такси.

— У меня нет денег, — сказал я.

— У меня есть.

Мы поднялись. Дверь вывела нас в маленький двор за храмом Христа Спасителя. Шёл снег. На улице было темно, хотя было только начало четвёртого.

Мария выглянула за угол. Потом отступила.

— Плохо, — сказала она.

— Что?

— Такси не будет. — Она показала подбородком. — У выезда стоят.

Я посмотрел. У выезда из двора стояла серая машина. Не та, что была у школы. Другая. Но такие же бывают только у одного ведомства.

— Они перекрыли улицу, — сказала Мария. — Не всю. Только выезд.

— Пешком?

— Пешком нельзя. Тут камеры. — Она посмотрела наверх. — Есть другой путь.

— Какой?