Палач Божий

— У меня дочь, — сказал он. — Она замужем. Живёт в Химках. У неё сын, мой внук. Ему пять.

— Я знаю.

— Она забудет?

— Да.

— И внук?

— Он ещё маленький. Он забудет быстрее.

Мельник кивнул. Потом достал из кармана очки, протёр их о рукав и надел. Очки были с толстыми линзами. В них его глаза казались больше, чем были.

— Можно я не буду спать? — спросил он. — Я хочу посмотреть в окно.

— Там стена.

— Я знаю. Я хочу посмотреть.

Его увели. Я дописал акт. В графе «свидетель» поставил прочерк. Потом закрыл папку и посмотрел на часы. Они стояли на четырёх семнадцати.

* * *

В одиннадцать десять привели вторую. Ольга Петровна Вязникова, сорок четыре года, кассир в супермаркете. Основание: «щель». Примечание: «Разговаривает с изъятым супругом. Соседи вызвали бригаду».

Она вошла и сразу сказала:

— Здравствуйте. Можно, я сяду?

— Садитесь.

— У вас тут тепло.

— Тепло.

— А муж где?

Я посмотрел на пустой стул у стены. Стул был обычный, с металлическими ножками, с потёртой обивкой. На него никто не садился.

— Он здесь? — спросила она.

— Здесь.

— Он молчит?

— Молчит.

Она кивнула. Потом достала из сумки термос и два пластиковых стаканчика.

— Мы всегда пьём чай в это время, — сказала она. — Он любит с молоком. У вас есть молоко?

— Нет.

— Ничего. Он и без молока пьёт.

Она налила два стакана. Один поставила на пустой стул. Второй взяла сама. Я сидел напротив и смотрел, как она пьёт чай с человеком, которого нет.

— Вы его видите? — спросила она.

— Нет.

— А он говорит, что вы его видите.

— Он ошибается.

— Он не ошибается. — Она посмотрела на стул. — Он говорит, что вы — тот, кто его забрал.

Я не ответил. В комнате было тепло. За стеной шумела вода. Она допила чай и вытерла губы салфеткой. Потом посмотрела на меня.

— Вы будете меня вычёркивать?

— Да.

— А его?

— Он уже вычеркнут.

— Я знаю. — Она улыбнулась. — Я одна его помню. Поэтому он и приходит.

— Почему вы его помните?

— Потому что я его люблю. — Она сказала это просто, как сообщают, что идёт снег. — Это же не запрещено?

— Нет.

— Тогда почему вы меня забираете?

— Потому что вас видят соседи.

— Соседи видят меня и без него. — Она покачала головой. — Они видят, как я выношу мусор. Как я хожу в магазин. Как я разговариваю с мужем. Им не нравится, что я разговариваю с мужем.

— Они вызвали врача.

— Они вызвали не врача. Они вызвали вас.

Я прочитал формулу. Она закрыла глаза. Потом открыла и посмотрела на пустой стул.

— Он исчез, — сказала она.

— Да.

— Совсем?

— Совсем.

— Он сказал что-нибудь?

— Нет.

— Он не мог, — сказала она. — Он всегда молчал, когда боялся.

Её увели. Я посидел ещё минуту. Потом взял пластиковый стаканчик со стула и выбросил в урну. Стаканчик был тёплый. Я вымыл руки и вернулся к столу.

В графе «свидетель» я поставил прочерк.

* * *

Третьего привели в два часа. Его звали Рустам Ильдарович Сафин, двадцать семь лет, курьер. Основание: «повторное изъятие». Примечание: «Возвращён памятью матери. Рецидив».

Я знал, что это значит. Такое бывает. Человека вычеркнули, а кто-то продолжает его помнить. Не так, как собака. Собака помнит запах. Мать помнит имя. И тогда карточка возвращается. Не вся. Уголок. Тень.

Он сидел на стуле и улыбался. У него было худое лицо и ссадина на подбородке. Он был в куртке с логотипом службы доставки, и на груди у него висел телефон.

— Вы меня уже вычёркивали, — сказал он.

— Да.

— В две тысячи двадцать первом. Я тогда работал в такси.

— Да.

— Я помню.

— Вы не должны помнить.

— Я знаю. — Он пожал плечами. — Мама помнит. Она каждый день говорит моё имя. Утром и вечером. Как молитву.

— Она знает, что вы здесь?

— Нет. Я ей не сказал. Она бы пришла.

— Она бы не смогла.

— Я знаю. — Он посмотрел на меня. — Вы её тоже вычеркнете?

— Нет.

— Почему?

— Потому что она не щель. Она просто мать.

— Это не одно и то же?

Я не ответил.

Он снял телефон с груди и положил на стол.

— Можно я позвоню?

— Нет.

— Одну минуту.

— Нет.

Он кивнул. Потом посмотрел на телефон. На экране горела фотография: женщина в платке, с двумя вёдрами. Она улыбалась.

— Она думает, что я в рейсе, — сказал он. — Я всегда в рейсе.

— Я знаю.

— Вы хороший человек?

— Нет.

— Плохой?

— Тоже нет.

— А кто?

— Исполнитель.

Он усмехнулся. Потом посмотрел на меня внимательно.

— Вы же тоже вычеркнутый, — сказал он. — Я вижу. У вас пусто.

— Да.

— Как вы живёте?

— Привык.

— Я не привык. — Он сказал это тихо. — Я два года жил и не знал, что меня нет. Потом мама сказала моё имя, и я вспомнил. Всё сразу. Как будто включили свет.

— Это опасно.

— Это больно, — сказал он. — Но это лучше, чем темнота.

Я прочитал формулу. Он закрыл глаза сам. Когда я закончил, он сидел неподвижно. Потом открыл глаза и посмотрел на телефон.

— Кто это? — спросил он.

— Никто.

— Красивая женщина.

— Да.

— Почему у меня её фотография?

— Не знаю.

Он взял телефон, посмотрел на экран ещё раз, потом убрал в карман. Встал. Покачнулся.

— Мне куда? — спросил он.

— В комнату. Вам покажут.

— А работа?

— Работы больше нет.

— Понятно. — Он пошёл к двери. У порога обернулся. — А вы меня помните?

— Помню.

— Как меня зовут?

— Рустам.

Он улыбнулся. Впервые за разговор — по-настоящему.

— Спасибо, — сказал он. — Вы первый, кто сказал.

Дверь закрылась. Я сидел и смотрел на акт. В графе «основание» было написано: «повторное изъятие». Ниже, мелким шрифтом: «При повторном изъятии допускается сокращённая формула». Я всегда читаю полную. Не знаю зачем. Может быть, из упрямства. Может быть, из милосердия.

* * *

Четвёртого не было. В расписании стоял прочерк. Такое бывает раз в месяц: день без очереди. Я сидел в общем зале и разбирал бумаги. Пономари работали молча. В зале было слышно, как открываются и закрываются ящики, — звук, похожий на дождь.

В половине пятого ко мне подошла Маргарита Львовна Кислова. Ей было пятьдесят шесть. Она носила серый костюм и брошь в виде стрекозы. Она была старшим исполнителем и учила меня двадцать два года назад. Я не помнил, как она выглядела тогда. Я вообще не помню лиц, которые вижу каждый день.

— Тихонов, — сказала она. — Ты сегодня медленный.

— Я всегда медленный.

— Нет. Ты всегда точный. Сегодня ты медленный. — Она положила на стол папку. — Это плохо.

— Почему?

— Потому что точность — это скорость без ошибок. А медленность — это ошибки, которые ты ещё не сделал.

Она сказала это без злобы. Она вообще не умела злиться. Она умела только проверять.

— Ты читал приказ по мальчику?

— Читал.

— Когда начнёшь?

— Не знаю.

— У тебя девять дней. — Она посмотрела на меня. — Ты понимаешь, что будет, если ты не начнёшь?

— Понимаю.

— Нет. Не понимаешь. — Она села напротив. — Тебя не вычеркнут. Тебя сотрут. Это разные процедуры. При вычеркивании человек остаётся. При стирании — нет.

— Я знаю.

— Тогда почему ты медленный?

— Я думаю.

— О чём?

— О мальчике.

— Это не твоя работа.

— Я знаю.

Она помолчала. Потом достала из кармана конфету и положила передо мной. Карамель, в прозрачной обёртке. Такие дают детям в поликлинике.

— Я тебя вычёркивала, — сказала она.

Я посмотрел на неё.

— В две тысячи четвёртом. Я читала формулу. Ты сидел на этом же стуле. Ты был в форме. У тебя были грязные руки.

— Я не помню.

— Конечно, не помнишь. — Она усмехнулась. — Ты не должен. Но я помню. Я помню всех, кого вычеркнула. Это моя особенность. Начальство считает это недостатком.

— Сколько их?

— Тысяча двести сорок один.

Она сказала это ровно, как называют номер дома.

— И вы всех помните?

— Всех. — Она посмотрела на конфету. — Поэтому я не ем сладкое. Оно мешает.

— Чему?

— Счёту.

Она встала. Поправила брошь.

— Тихонов. Я не буду тебя торопить. Но я буду тебя проверять. Каждый день. Потому что если ты сорвёшься, отвечать буду я.

— Понимаю.

— Не понимаешь. — Она пошла к двери. У порога обернулась. — И ещё. Если ты решишь его не вычёркивать — не говори мне. Я не хочу знать. Я хочу, чтобы у меня был чистый акт.

Она вышла. Я посмотрел на конфету. Потом развернул и съел. Карамель была твёрдая, с кислинкой. Я не ел сладкого двадцать два года. Не из принципа. Просто не думал об этом.

В шесть принтер в углу зала зажужжал и выплюнул лист. Я подошёл и взял. Это было расписание на завтра. Четыре имени. Три основания «щель». Одно — «индекс».

«Ветров Кирилл Павлович. 9 лет. Индекс. Прогноз открытия: 8 суток».

Бумага была тёплая. Я сложил её вдвое и убрал в карман. Потом вернулся к столу и стал ждать утра.

Интерлюдия. Дело № 0417

ДЕЛО № 0417 Тихонов Аркадий Сергеевич, 1987 г. р. Основание: применение оружия без приказа. Решение: изъятие с сохранением телесной памяти. Исполнитель: Кислова М. Л. Свидетель: Балашов В. И. Дата: 14 февраля 2004 года. Примечание: дело не подлежит восстановлению.

Ночь была ясная и злая. Мороз стоял такой, что снег под ботинками не скрипел, а визжал, как несмазанное колесо.

Аркадий стоял на посту у второго шлагбаума. Ему было семнадцать. Он был в караульной форме, которая ему шла, и в шапке, которая ему не шла. Автомат висел на плече. В кармане лежал пропуск с его фамилией, напечатанной на машинке. Фамилия была короткая, три слога. Он тогда ещё не знал, что это роскошь.

Объект был неинтересный: забор, ангар, столовая, будка. За ангаром начинался лес. В лесу стояла тишина, густая, как вата. Аркадий не любил лес. В городе он всегда знал, откуда идёт звук. В лесу звук мог прийти с любой стороны.

В четыре утра на дороге показались фары. Машина шла медленно, без света по правилам — только габариты. Чёрная «Волга». Номера грязные, так что не разобрать.

Аркадий поднял руку. Машина не остановилась. Она не мчалась. Она просто ехала — ровно, уверенно, как будто шлагбаум был не для неё. Он поднял руку выше. Потом крикнул. Потом снял автомат с плеча.

Устав он знал. Насчёт «не пропускать машины без проверки» — знал. Насчёт того, что делать, если не останавливаются, — тоже знал. Там было написано: «предупредительный выстрел вверх». Он сделал предупредительный. Ему казалось, что вверх.

Он не помнил выстрела. Помнил звук — короткий, сухой, как хлопок ладонью по столу. Помнил, как машина вильнула и остановилась. Помнил, как из неё вышел водитель, немолодой мужчина в расстёгнутом пальто, и сказал не «ты что делаешь», а «там ребёнок».

Аркадий подошёл. Задняя дверь была приоткрыта. На сиденье лежала девочка. Восемь лет. В красных ботинках. Один ботинок свалился и лежал на коврике, носком к двери. Она была уже не здесь. Он это понял не по крови — крови почти не было, — а по тому, как её рука лежала на сиденье. Так лежит рука, когда её положили, а не когда она сама легла.

На её запястье были часы. Маленькие, с красным ремешком, с циферблатом величиной с пятак. Стрелки стояли на четырёх семнадцати. Стекло было поцарапано.

Он не помнил, как снял их. Помнил, что снял. Помнил, что ремешок был холодный. Помнил, что подумал: «Надо отдать». И не отдал.

Водитель не кричал. Он обошёл машину, открыл заднюю дверь и опустился на колени в снег. Взял девочку за руку. Потом позвал её по имени. Один раз. Тихо, как будто боялся разбудить. Потом ещё раз, громче. Потом замолчал.

Он поднял голову и посмотрел на Аркадия. У него было лицо человека, который ещё не понял, что случилось, но уже знает, что жизнь кончилась.

— Кто стрелял? — спросил он.

— Я.

Водитель посмотрел на автомат. Потом на свои руки. Потом опять на Аркадия. Он не встал. Он сидел в снегу и держал руку девочки.

— Она спала, — сказал он. — Она всегда спит в машине. Ей утром в школу.

Аркадий не помнил, что ответил. Может быть, ничего. Может быть, сказал: «Простите». В его памяти эти слова не сохранились. Сохранилось только, как снег скрипел под коленями водителя и как где-то за ангаром лаяла собака. Собака лаяла долго. Потом перестала.

Прибежал второй часовой, молодой, с расстёгнутым воротником. Он увидел машину, увидел девочку и остановился. Потом начал говорить по рации. Слова были служебные: «второй шлагбаум», «пострадавший», «скорую». Аркадий слышал их как из-под воды.

Через двадцать минут приехала «скорая». Врач долго не выходил. Потом вышел и сказал водителю:

— Мужчина, отойдите.

Водитель не отошёл. Врач взял его за плечо. Водитель посмотрел на него и сказал:

— Это моя дочь.

— Я знаю, — сказал врач.

И это было хуже всего. Он знал.

Через минуту прибежали остальные. Через пять минут его увели. Через час он сидел в комнате без окон, с лампой на столе, и человек в штатском спрашивал, кто дал приказ стрелять. Аркадий говорил: «Никто». Человек записывал. Потом сказал:

— Это хорошо, что никто.

* * *

На следующий день Аркадия вызвали в комендатуру. В коридоре на стуле сидел отец девочки. В том же пальто, с шапкой в руках. Он не смотрел на Аркадия. Может быть, не узнал. Может быть, узнал и не захотел.

Из кабинета вышла женщина в сером костюме, с брошью в виде стрекозы. Она посмотрела на обоих и сказала:

— Вы свободны.

Непонятно было, кому. Отец девочки встал и пошёл к выходу. Женщина сказала ему вслед:

— Подождите.

Он остановился. Она открыла папку. Аркадий услышал, как она читает имя. Не его. Отца. Он не запомнил, как звали. Читала она негромко, внятно, как диктуют адрес. Отец девочки стоял и слушал. Потом вышел из здания.

Больше в мире его не было. Его жена, мать девочки, перестала помнить, что была замужем. Через год она вышла замуж снова. Через десять лет у неё родился сын. Она не связывала это ни с чем.

Аркадий узнал об этом позже. Не тогда. Тогда он сидел на стуле в коридоре и ждал, когда его позовут. В коридоре пахло хлоркой и мокрым снегом.

Через неделю пришёл другой человек. Молодой, в сером пальто, с усталыми глазами. Он не спрашивал про приказ. Он спросил:

— Ты хочешь жить?

— Да.

— Тогда слушай. Есть трибунал. Есть забвение. Трибунал — это два года дисбата и клеймо. Забвение — это свобода. Но свобода особого рода.

— Какого?

— Тебя не будет.

Аркадий не понял. Человек объяснил. Он говорил долго, ровно, как читают инструкцию. Потом достал листок и положил на стол.

— Тут твоё имя, — сказал он. — Я его прочитаю. Ты закроешь глаза. Когда откроешь, тебя не будет. Ты будешь помнить. Все остальные — нет.

— Мать?

— Мать забудет.

— Сестра?

— Сестра маленькая. Она, может, и вспомнит. Дети плохо читают реестр.

Аркадий посмотрел на листок. На нём было написано его имя, аккуратным почерком, с завитком на последней букве. Он подумал: «Это всё, что от меня останется». Потом подумал: «Я убил ребёнка. Я не имею права на имя».

— Согласен, — сказал он.

Человек кивнул. В комнату вошла женщина в сером костюме, с брошью в виде стрекозы. Она была моложе, чем сейчас, но глаза были те же — внимательные, без жалости.

— Закройте глаза, — сказала она.

Он закрыл.

Формулу она читала негромко, внятно, как диктуют адрес. Он слышал каждое слово. В формуле не было ни боли, ни огня. Было только имя. Его имя. Когда она закончила, он открыл глаза.

— Всё? — спросил он.

— Всё, — сказала женщина.

— Я ничего не почувствовал.

— Никто не чувствует.

Человек в сером пальто встал.

— Тебя переведут, — сказал он. — Служба продолжится. Ты будешь работать у нас.

— Кем?

— Тем, кто читает формулу.

Аркадий посмотрел на свои руки. Они были прежние. Пальцы, ногти, ссадина на костяшке. Он сжал их в кулаки и разжал.

— А девочка? — спросил он.

— Какая девочка?

Он посмотрел на человека. Тот смотрел на него вежливо, без насмешки. В его глазах не было ни знания, ни притворства. Только пустота, как в чистом листе.

— Никакая, — сказал Аркадий.

* * *

Мать открыла дверь через год. Он приехал в мае, когда сошёл снег. Дом был тот же: панельная пятиэтажка, жёлтая краска на лестнице, почтовые ящики с номерами. Он поднялся на третий этаж и позвонил. Дверь открылась сразу, как будто она ждала.

Она была в халате, с полотенцем на плече. Посмотрела на него.

— Вы кто? — спросила она.

— Мама. Это я.

Она нахмурилась. Не испугалась. Просто нахмурилась, как человек, который пытается вспомнить, где оставил ключи.

— У меня был сын, — сказала она. — Он ушёл в армию. Он не вернулся.

— Я вернулся.

— Нет. — Она покачала головой. — Вы не он. У него были другие глаза.

Он стоял на площадке. За его спиной была лестница, внизу — почтовые ящики, наверху — чердак. Он знал этот дом наизусть. Он знал, что на втором этаже пахнет жареной картошкой, а на четвёртом держат кошку. Он знал, что в его комнате на стене висел плакат с поездом. Он всё знал. Его не знал никто.

— Извините, — сказала мать. — Я, наверное, ошиблась.

Она закрыла дверь. Тихо, без стука. Он постоял ещё минуту. Потом посмотрел на часы.

Четыре семнадцать.

Он не стал их переводить.

Глава 3. Индекс

«Индекс — не человек. Индекс — это место, через которое человек виден». Из инструкции к реестру. Раздел «Основания».

На следующий день я поехал в школу. Не в Канцелярию, не к Феофану. В школу.

Ночью я не спал. Я лежал в комнате при Канцелярии и слушал, как в трубах шумит вода. На столе лежала папка. В папке — мальчик. Я знал его имя, возраст, адрес, школу, имя матери. Я знал, что его отец вычеркнут в две тысячи восемнадцатом и что мать помнит только пустоту и латунный ключ. Я знал, что мальчик видит ангелов.

Я не знал, как он выглядит, когда молчит.

В четыре семнадцать я встал. Выпил чаю. Побрился. Надел серое пальто, чёрные брюки и ботинки, которые не скрипят. Посмотрел на себя в зеркало. В зеркале был человек, которого не запоминают. Это было удобно. Это было ужасно.

Школа № 1234 стояла в глубине двора, за железной оградой, выкрашенной в зелёный цвет. На крыльце курил охранник. Он посмотрел на меня и не спросил, кто я. Люди редко спрашивают. Они видят мужчину в чёрном пальто, с лицом, которое не запоминается, и решают, что я здесь по делу. Обычно они правы.

Я не пошёл внутрь. Я сел на скамейку у спортивной площадки и раскрыл газету. Газета была вчерашняя. Я читал одну и ту же статью про ремонт трамвайных путей три раза.

Во дворе было тихо. Снег лежал серый, с проталинами у забора. На площадке висели качели, мокрые и пустые. Из открытого окна на втором этаже пахло варёной капустой. Я смотрел на окна и считал. Первый класс, второй, третий. На третьем этаже в окне висели бумажные снежинки. Одна была приклеена косо.

В окне на первом этаже шёл урок. Дети сидели за партами, кто-то поднимал руку, кто-то смотрел в телефон под партой. Учительница ходила между рядами и что-то объясняла. На стене висели часы. Круглые, белые, с красной секундной стрелкой. Они шли.

Я смотрел на эти часы дольше, чем нужно. Потом перевёл взгляд на заднюю парту у окна. Там сидел мальчик в светлой футболке. Перед ним лежал лист бумаги. Он не писал. Он рисовал. Я не видел, что именно, но видел, как двигается его рука — быстро, уверенно, как у человека, который делает это каждый день.

Учительница подошла к нему. Что-то сказала. Он кивнул и перевернул лист. Она отошла. Через минуту он снова перевернул его и продолжил рисовать.

Я сидел на скамейке и думал: если я войду сейчас, в куртке и с папкой, урок остановится. Дети замолчат. Учительница спросит, кто я. Я скажу: по делу. Она поверит. Все верят. Потом я вызову его в коридор, и он пойдёт со мной, потому что взрослым надо верить, пока не научишься не верить.

Я не вошёл. Я достал газету и стал читать про трамвайные пути.

Кирилл вышел из школы в половине второго. Он был в куртке с капюшоном, слишком большой для него, и с рюкзаком, который висел почти до колен. В руке он держал игрушечный поезд. Не такой, как на фотографии. Другой. Метро.

Он не пошёл домой. Он пошёл на площадку, сел в песочницу и стал строить из палочек схему. Я видел такие схемы. Это была карта метро. Только не московского. На его карте были станции, которых нет.

Я подошёл ближе. Он не поднял головы.

— Это какая линия? — спросил я.

Он посмотрел на меня. Потом на схему. Потом опять на меня.

— Никакая, — сказал он. — Это не линия. Это порядок.

— Порядок чего?

— Очереди. — Он показал палочкой на первую станцию. — Вот тут люди стоят. Тут их спрашивают. Тут они ждут. Тут им ставят печать. А тут они выходят.

— Куда выходят?

— В другое метро. — Он пожал плечами. — Я не знаю, как оно называется. Там нет названий.

— А эти станции как называются?

— «Суд». «Память». «Дверь». «Никто». — Он произнёс это ровно, без запинки. — И ещё одна. Самая последняя. У неё нет названия, потому что её никто не построил.

— Почему?

— Потому что она не нужна. — Он воткнул палочку в снег. — Пока.

Я смотрел на его схему. Палочки были разной длины. Некоторые лежали отдельно. Одна была сломана.

— Вы стоите здесь второй день, — сказал он.

— Ты меня заметил.

— Вас трудно не заметить. У вас табличка.

— Какая?

— «Аркадий». — Он посмотрел на меня. — То есть «Аркадий, которого нет». А под ним ничего. Как у закрытой станции. Люди думают, что она есть, а поезда не останавливаются.

Я сел на бортик песочницы. Пальто испачкалось, но мне было всё равно.

— А тебя как зовут? — спросил я.

— Кирилл. А вас?

— Аркадий.

— Нет. Это табличка. А имени нет.

Он сказал это без страха. Без интереса. Как говорят: «у вас шнурок развязался». Он не боялся меня. Это было хуже, чем страх.

— Ты видишь имена, — сказал я.

— Ага. У всех. У учительницы — «Вера Петровна», а под ней — «Вера». У охранника — «дядя Гриша», а под ней — «Григорий». У вас — «Аркадий», а под ней — пусто.

— А у ангелов?

Он оживился. Впервые за разговор.

— У ангелов таблички другие. У них не имена, а должности. Как в метро: «начальник станции», «дежурный по эскалатору». Только длиннее.

— Например?

— «Ангел девятого стола, хранитель неоконченных дел». — Он сказал это быстро, как скороговорку. — Он сидит за столом, и у него очередь. Люди приходят и говорят: «Я не закончил». А он ставит печать.

— Ты его видел?

— Конечно. Он у нас в школе. В коридоре, у окна. Только он не всегда там. Иногда его нет.

— А ещё?

— «Ангел, который отвечает за очередь». «Ангел, который спит». «Ангел, который забывает». Этот самый вредный.

— Почему вредный?

— Потому что он забывает не по злобе. Он просто устал. У него очень много работы.

Я смотрел на мальчика. Он говорил об ангелах как о сотрудниках метрополитена. Не с благоговением, не с насмешкой. С пониманием. Он произносил их должности так, будто перечислял остановки.

— А вакансию ты видел? — спросил я.

Он перестал строить. Палочка замерла в его руке.

— Видел, — сказал он.

— Какая она?

— Пустая. Как касса, где никого нет. На ней табличка «Бог». А за стеклом — ничего. Только стул.

— И что ты делаешь, когда её видишь?

— Ничего. Я не подхожу. Мама говорит, не подходи к пустым кассам.

Он сказал это серьёзно. Я не знал, шутит он или нет.

— Кирилл.

— Ага.

— Тебе сколько лет?

— Девять. В мае будет десять.

— Ты знаешь, кто я?

Он посмотрел на меня внимательно. Так смотрят дети, которые привыкли, что взрослые врут, и научились проверять.

— Вы дядя, который вычёркивает, — сказал он.

— Кто тебе сказал?

— Никто. У вас на пальцах чернила. И часы стоят. И вы смотрите на людей, как будто считаете.

— Считаю?

— Сколько их осталось.

Я не нашёл что ответить. В песочнице было тихо. Где-то за домом лаяла собака.

Он посмотрел на мою руку. На маленький циферблат, на длинный чёрный ремешок.

— Почему у вас часы как у девочки? — спросил он.

— Они не как у девочки.

— Как у девочки. Маленькие. — Он наклонил голову. — И стоят на четырёх семнадцати.

— Сломались.

— Их надо починить.

— Их нельзя.

— Почему?

— Потому что тогда пойдёт время.

Он подумал. Потом кивнул, как будто это был нормальный ответ.

— Вам приказали меня вычеркнуть, — сказал он. — Вы ещё не решили. Я подожду.

— Не надо ждать.

— Почему?