НЕЧИСТЬ. Полевой атлас славянского ужаса

В. А. Долгополова, 84 г.

IV. Палата

В субботу она поехала на Каширку. В четвёртой палате стояли четыре койки, три были заняты; у окна лежала мать, похудевшая так, что ключицы выступали, как вешалка, и платок на голове был завязан низко, по-деревенски. Пахло хлоркой, мочёными яблоками и гнилью. На тумбочке лежала конфета «Птичье молоко», которую мать не ела.

— Ты продала дачу, — сказала мать.

— Ты сама велела.

— Я велела. А ты продала.

Она помолчала, глядя в окно, на трансформаторную будку.

— Не надо меня жалеть, — сказала она. — Я не боюсь. Я боюсь, что ты останешься одна.

— Мам.

— И ещё. Если кто тебе предложит... — она поискала слово, — облегчить. Не соглашайся. Слышишь? Ни за что не соглашайся.

Мать всегда знала больше, чем говорила.

В коридоре, у окна, висел телефон-автомат с ободранной трубкой. Ксения достала бумажку — номер был московский, семизначный, написанный карандашом и подсунутый под дверь, — и набрала. Гудок был длинный, как в пустой квартире.

— Вера Аркадьевна? Это Ксения. Из двадцать четвёртой.

— Я знаю, кто это.

— Я не хочу вашей печи.

— Хорошо.

— И тетради не хочу. И ничего не хочу. Я хочу, чтобы мать встала и пошла. Хочу, слышите? Хочу — и всё. Больше ничего.

В трубке стало тихо. Так тихо, что Ксения услышала, как в автомате капает вода.

— Вот и хорошо, — сказала Вера очень тихо. — Вот и сказала.

— Что сказала?

— Ничего, милая. Приходите в четверг.

Щёлкнуло. Потом женский голос сказал: «Опустите, пожалуйста, монету», и Ксения долго стояла с трубкой в руке, пока за стеклом кто-то не начал стучать.

Через девять дней врач, Николай Петрович, с усталыми глазами и привычкой снимать очки, когда говорит неприятное, вызвал её в кабинет. Опухоль уменьшилась. Не «немного». Он сказал: «Это не бывает», — и перекрестился, хотя был неверующий. Ксения вышла в коридор и впервые за полгода смогла дышать.

От матери пахло зверобоем. Она говорила, что не пьёт никаких трав.

Форма 107-У. Оборот. 1991

V. Голос

В ту ночь стена была горячее обычного. Ксения сидела на полу, прижавшись к ней затылком, и слушала, как внутри, за кирпичом, кто-то устраивается поудобнее.

— Кто там? — спросила она.

— Никто, — сказали из стены. — Печка.

— Печки не разговаривают.

— Эта разговаривает. Только ты не слушай. Ты спи.

Голос был женский, старушечий, с хрипотцой, но иногда, на концах фраз, срывался вверх и становился звонким, детским, как будто в старухе сидела девочка и выглядывала в щёлку.

— От тоски, — сказал голос. — Взять чужую тоску. Положить в тряпку. Тряпку — в печь. Печь закрыть. Не оборачиваться. Масса равная.

— Зачем вы это читаете?

— Я не читаю. Я перечитываю. Мне надо, чтобы кто-то запомнил.

— Я не буду запоминать.

— Будешь. Ты уже повторяешь.

Ксения прижала ладонь ко рту. Губы действительно шевелились.

— Кто вы?

— Я та, что была здесь до тебя. И та, что будет после.

— Вера Аркадьевна?

— Вера ещё живая, — сказал голос. — Вера — дверь. Я — то, что за дверью.

— Чего вы хотите?

— Слова.

— Какого?

— Ты его уже сказала. Один раз. Мне хватило.

Она засмеялась — коротко, звонко, как девочка, — и тут же закашлялась, долго, старушечьим кашлем, с хрипом и свистом. Потом в стене стало тихо.

— Спи, — сказала она. — Я посторожу.

Ксения проснулась утром на полу, у стены, с ладонью, прижатой к тёплому кирпичу. Во рту был медный привкус, как от отвара.

***

VI. Сорок семь

Вера Аркадьевна худела быстро и неправильно. Она не становилась прозрачной, как худеют от болезни; она становилась меньше. Перстни сваливались с пальцев, платок сделался велик, и в кресле у окна сидела уже не старуха, а её тень, аккуратно одетая в серое.

— Сорок семь, — сказала она, когда Ксения вошла.

— Что сорок семь?

— Килограммов. Я взвесилась в аптеке на углу. Аптекарь сказал: вы давно не ели. Я сказала: я давно не жила. Он не понял.

Ксения села напротив.

— Зачем вы это сделали?

— Потому что я старая, а она нет. Это и есть равная масса. Не по весу, дура. По сроку. Я отдала ей свою разницу. Теперь я держу её болезнь, а она держит мои годы. Пока я жива, всё честно.

— А когда вы умрёте?

— Тогда держать будет некому. И она вернётся. Через девять дней. Как гость, которого забыли позвать.

— Что мне делать?

— Найти массу. Кого-нибудь, кто согласится.

— Никто не согласится.

— Соглашаются, милая. Все соглашаются. Только не сразу и не теми словами.

Вера Аркадьевна умерла в четверг, в четыре утра. Скорая приехала через сорок минут; фельдшер, молодой парень с замёрзшими руками, сказал: «Острая сердечная». На лестнице пахло зверобоем.

На похороны приехала внучка, Ирина, в кожаном пальто, с сигаретой в зубах. Она стояла у гроба и не плакала.