НЕЧИСТЬ. Полевой атлас славянского ужаса

Александр Жарков

НЕЧИСТЬ. Полевой атлас славянского ужаса

«Кто по имени не зовётся — того не зови. Кто во сне приходит — того не буди. Кто за печью стоит — того не спрашивай. А кто спросит — тому отвечать.»

Из тетради без обложки. Костромская губерния, 1913. Собрание Костромского этнографического кружка, ед. хр. 41.

«Я не верю в нечисть. Я верю в свидетельства.»

А. Воронов, полевая запись, 1974

Архив Воронова

АРХИВ ВОРОНОВА

ед. хр. 14

не выдаётся

От автора

Эта книга — роман. Воронов, деревни, имена, документы и архивные номера придуманы; совпадения случайны. Но всё, что в ней страшно, придумано не мной: оно взято из русских поверий, где и без того не было ничего безопасного.

Рукопись Воронова я собрал из чужих тетрадей, полевых записей и разговоров, которых, возможно, не было. Я не правил голос. Я только переписал его набело — и дважды проверил, что в комнате столько же людей, сколько было, когда я начинал.

А. Ж.

Предисловие составителя

Составитель А. И. Воронов

Издание второе, исправленное и дополненное

Кострома · 1993

Эта книга не должна была выйти.

Я начал её в семьдесят четвёртом как картотеку. Тридцать две карточки: название, ареал, повадки, способы защиты. Я был филологом, я собирал сказки — точнее, то, что от них осталось в деревнях, где ещё пели, но уже не верили. Мне казалось, что я собираю слова. Оказалось, я собираю то, что слова произносит.

За восемнадцать лет я объехал шестьдесят одну деревню. В Костромской, Вологодской, Псковской, Кировской, в Коми, в Карелии. Я записывал на катушечный «Маяк», потом на кассетник, потом снова на бумагу, потому что плёнка возвращалась чистой. Не всегда. Но достаточно часто, чтобы я перестал её включать.

В восемьдесят шестом я перестал фотографировать. Причина простая: на снимках появлялся лишний человек. Я говорю «появился», потому что по-русски это звучит слишком определённо. На плёнке было пятно, которое стояло там, где я стоял, но чуть сбоку, и на полшага позже. В архиве это пятно описано как дефект проявки. Я подписал так же. Я не дурак, я понимал, что подписываю.

В девяносто первом я сжёг часть картотеки. Не всю. Ту часть, где были имена живых. Потом я три ночи спал с открытым окном, потому что в комнате пахло молоком, а я не держу молока в доме.

Эта книга — то, что осталось. Я печатаю её не потому, что хочу. Я печатаю её потому, что если не я, то кто-нибудь другой, и он сделает хуже: он сделает из этого развлечение. А это не развлечение. Это отчёт.

Все имена, кроме имён нечисти, изменены. Даты, где я не уверен, помечены вопросительным знаком. Там, где я не уверен в человеке, стоит мой инициал.

Тексты глав восстановлены по полевым записям, дневникам информантов и — в двух случаях — по чужим тетрадям, которые я купил у людей, не понимавших, что продают. Я не всегда могу отделить то, что видели, от того, что им приснилось. В этой книге это одно и то же.

Я пишу это в комнате, где нет зеркал. Не потому, что я боюсь смотреть. Потому что в прошлый раз, когда я посмотрел, в зеркале было на одно отражение больше, чем людей в комнате, и второе отражение стояло ко мне спиной. Я не обернулся. Я сидел и считал до ста. На девяносто восьмом оно ушло.

С тех пор я не оборачиваюсь.

Я не знаю, сколько у меня осталось времени. Рука дрожит. Не от возраста — мне шестьдесят два, я ещё держу перо. Дрожит она с той ночи в Верхней Сосновке, когда я выпил у неё молоко и сказал, что оно коровье. Оно и было коровье. В этом всё дело.

Читайте по одной главе. Не больше. Между главами закройте книгу и посмотрите на что-нибудь обычное: на чашку, на гвоздь в стене, на свои руки. Убедитесь, что предметов столько же, сколько было.

Если покажется, что в комнате кто-то дышит в такт вашим шагам, но на полшага позже, — не оборачивайтесь. Закройте книгу. Выйдите. Постойте под уличным фонарём, пока не сосчитаете до ста.

Мне это помогало. Не всегда.

А. В.

Кострома, октябрь 1993

последняя страница дописана не мной. почерк мой. я не помню, как это писалось.

Оглавление

От автора

Предисловие составителя

ЧАСТЬ I. ЗЕМЛЯ

1. Молочный угол

2. Обратная сторона печи

3. Хозяин квартиры № 13

4. Чёрный пар

5. Колыбельная без слов

ЧАСТЬ II. ВОДА

6. Седьмой день после Троицы

7. Невеста без лица

ЧАСТЬ III. ЛЕС И ПОЛЕ

8. Три берёзы, которых не было

9. Не оборачивайся

10. Жар в полдень

11. Шкура на гвозде

ЧАСТЬ IV. МЁРТВЫЕ И БЕЗЫМЯННЫЕ

12. Земля не приняла

13. Возвращение отца

14. Оно

От издателя

ПРИЛОЖЕНИЕ I. Глоссарий нечисти по регионам

ПРИЛОЖЕНИЕ II. Карта «мест встреч»

Библиография

ЧАСТЬ I

ЗЕМЛЯ

«Земля держит всё. И то, что в ней живёт, держится за неё крепче, чем мы.»

Глава 1

МОЛОЧНЫЙ УГОЛ

Карточка существаПолеСодержаниеНазваниеВедьма. Ведунья. Знающая. Местные: «матюшиха», «пятина», «сношница», «та, что с ведром»КлассЗемная нечисть. Симбионт. Не бродячая — оседлаяАреалРусский Север и Поволжье. Деревни при молочных фермах, при речных излучинах, при банях. Одна ведьма — один ареал, иногда одно село на три поколенияПовадкиДоит сны. Берёт плату словом, а не деньгами. Не нападает первой. Приходит, когда позвали — или когда долг созрелПризнаки присутствияМолоко в доме киснет не по дням, а по часам. Пахнет топлёным и мокрой шерстью. Собаки не лают, а смотрят в одну точку. У коровы пропадает молоко, у хозяйки — сныОпасностьНе убивает. Выдаивает. Человек без снов перестаёт различать, где он спит, а где стоитМерыНе говорить «спасибо» после заката. Не брать молоко из чужих рук, если рука теплее молока. Не соглашаться на «возьми» — ни в шутку, ни со злаДостоверностьВысокая. 41 информант, 9 прямых свидетельств, 1 дневникПримечание ВороноваЕдинственный случай, когда я не смог провести границу между информантом и объектом. Дневник прилагается. Я его не правил.

она не ведьма. она доярка. я потом понял, но было поздно.

***

I. Автобус

Автобус шёл в Верхнюю Сосновку по вторникам и пятницам, и оба раза — в дождь.

Нина потом думала, что если бы она приехала в сухую погоду, всё сложилось бы иначе. Но автобус был один, погода была одна, и другого начала у этой истории не имелось.

Она сидела у окна, держала на коленях чемодан с железными углами и смотрела, как за стеклом расходятся и сходятся мокрые ели. Ей было двадцать два. Она только что окончила костромское медицинское училище и получила распределение — фельдшерско-акушерский пункт, триста дворов, ближайший врач в райцентре, сорок километров по грунтовке. В училище говорили: «Глушь — это не наказание, это практика». Нина верила в практику. У неё в чемодане лежали четыре тома справочника и новенький фонендоскоп, который она купила на стипендию и который пах резиной и надеждой.

За задним стеклом стояли бидоны. Четыре штуки, серые, мятые, с крышками на проволочных защёлках. На повороте один поехал, и по полу потекла белая струйка. Она смешалась с грязью, которую нанесли ноги, и стала не белой, а серой, но всё равно была молоком. Нина смотрела на неё и думала: «Сейчас кто-то будет ругаться».

Водитель не ругался. Он смотрел вперёд и курил в форточку.

— Молоко везёте? — спросила Нина.

— Не, — сказал он. — Это посуда.

— Посуда течёт.

— Бывает.

Он докурил, бросил окурок в форточку и включил дворники. Дворники скрипели так, будто по стеклу водили сухой ладонью.

Село показалось сразу, из-за поворота: сорок изб в низине, шифер, железо, две антенны, водонапорная башня с дырой в боку. Над селом стоял пар — не туман, а именно пар, тёплый, с кислинкой, как над кастрюлей, которую сняли с огня и забыли.

Автобус остановился у магазина. Двери открылись с шипением, и в салон вошёл запах: мокрая шерсть, солярка, топлёное молоко и что-то ещё, чего Нина не смогла назвать. Она вышла, поставила чемодан в грязь и огляделась.

Никто её не встречал. В магазине горел свет, за стеклом стояла женщина в халате и смотрела на неё, не отводя глаз. Нина подняла руку. Женщина не подняла. Она просто стояла и смотрела, как смотрят на поезд, который проходит мимо и уже не остановится.

ФАП находился в конце улицы. Изба под железной крышей, крашенной суриком, с вывеской, на которой было написано «ФЕЛЬДШЕРСКО-АКУШЕРСКИЙ ПУНКТ» и ниже, от руки, химическим карандашом: «ЗАКРЫТО».

Замок висел на дужке, но дверь была не заперта. Замок висел для вида — как оберег. Нина сняла его, толкнула дверь и вошла.

Внутри пахло пылью, спиртом и старым деревом. На гвозде висел халат — мужской, большой, с оторванной пуговицей. На столе лежали ампулы в картонной коробке, стеклянный шприц, три пожелтевших бланка. Календарь на стене показывал март 1977 года. Кто-то оторвал от него два года и ушёл.

Под банкой с ватой лежала записка. Нина взяла её, развернула. Почерк был крупный, круглый, ученический:

«Не лечи от сна. Это не болезнь.»

Последние два слова были зачёркнуты так, что бумага протёрлась до дыр. На обороте, другим почерком, мелким и косым, было приписано:

«Это диагноз.»

Нина постояла с запиской в руке. Потом положила её обратно, придавила банкой и вышла на крыльцо.

Дождь кончился. Над селом висел светлый, безветренный вечер, и в этом свете было что-то неправильное — слишком много места. Дома стояли далеко друг от друга, а между ними лежала трава, выкошенная до земли, и на траве не было ни одной тени. Нина посмотрела на небо. Солнце уже село, но тени должны были остаться — от домов, от столбов, от неё самой. Теней не было.

Она подумала: «Пасмурно». Потом подумала: «Вечером всегда так».

Потом она ещё много раз будет вспоминать этот момент и думать, что тогда, на крыльце, у неё был выбор: уехать следующим автобусом, в пятницу, и никогда не узнать, чем пахнет топлёное молоко в чужом доме. Но она была молодой, у неё был диплом и фонендоскоп, и она думала, что медицина — это про людей.

Медицина оказалась про то, что остаётся от людей, когда они перестают спать.

Верхняя Сосновка, сентябрь 1979. Первый день.

II. Молоко

Матрёну Семёновну Пятину ей показала Аграфена Павловна, соседка, у которой Нина сняла комнату. Аграфена была женщиной лет семидесяти, с лицом, похожим на печёное яблоко, и с привычкой говорить негромко, будто в доме кто-то спал.

— К Матюшихе сходи, — сказала она, когда Нина спросила, к кому идти первому. — У неё грудь. Она давно зовёт.

— Мастит?

— Не знаю, милая. Она говорит — грудь. Ты посмотри. Ты же учёная.

Дом Матрёны стоял на отшибе, у самой воды. Речка здесь делала петлю — широкую, ленивую, почти замкнутую, — и в этой петле вода стояла без течения, тёплая даже в сентябре. Место называли Молочный угол. Нина потом узнала, что раньше сюда сливали молоко: не прокисшее, не от больной коровы, а первое, «верхнее», самое жирное. Сливали «той, что под водой». Так делали ещё при царях, так делали при немцах, так делали, когда Нина приехала.

Дом был низкий, вросший в землю, с двумя окнами на реку. Наличники — резные, с травяным узором, и в узоре, если смотреть долго, угадывалось лицо. Нина не стала смотреть долго. Она постучала.

Открыла сама Матрёна. Маленькая, сухая, в двух платках — белом и сверху тёмном, — она стояла в дверях и смотрела на Нину светло-серыми глазами, цвет которых не менялся от света. Как снятое молоко. Как вода в бидоне.

— Ты кто? — спросила она.

— Фельдшер. Сорокина Нина Валерьевна. Меня предупредили, что вы...

— Заходи, — сказала Матрёна и отступила в дом.

Внутри пахло топлёным молоком и мокрой шерстью. И ещё чем-то, что Нина не смогла назвать: как будто в доме держали много кошек и ни одну не выпускали. Пахло тёплой пылью, сухим сеном, кислым тестом. Пахло так густо, что Нина почувствовала, как у неё запершило в горле.

— Раздевайся. Садись.

Нина села на табурет у стола. Стол был чистый, выскобленный до белизны, и на нём стояла одна вещь: большая эмалированная кружка, полная молока. Молоко было тёплое, с пеной, и над ним поднимался пар.

— Бабушка, — сказала Нина, — давайте я вас послушаю.

— Послушай, — согласилась Матрёна.

Она села напротив, положила руки на стол. Руки были в трещинах, и в трещинах была белая мука — или известь, или что-то ещё. Нина достала фонендоскоп, приложила к груди. Сердце стучало редко и тяжело, как костыль по полу. Она посчитала. Потом посчитала ещё раз.

— Тридцать восемь, — сказала она.

— Чего тридцать восемь?

— Ударов. У вас пульс тридцать восемь.

— А сколько надо?

— Ну... шестьдесят.

— Мне шестьдесят не надо, — сказала Матрёна. — Мне шестьдесят — это когда помирать. А я ещё дою.

— Кого доите?

— Корову, кого.

Нина сняла манжету, положила на стол. В доме было тихо. За окном вода плескалась о берег — тихо, ритмично, как будто кто-то мыл пол.

— У вас температура?

— Не знаю. Не мерила.

— Давайте померим.

— Померий, — сказала Матрёна и подставила подмышку руку, как маленькая.

Градусник показал тридцать пять и восемь. Нина подержала его ещё минуту — ртуть не двинулась.

— Бабушка, а грудь?

— Грудь ничего. Грудь — это я так сказала, чтобы ты пришла.

Нина подняла глаза.

— Зачем?

— Поговорить, — сказала Матрёна. — Ты пей молоко. Не бойся. Коровье.

Нина взяла кружку. Молоко было тёплое, густое, сладкое — не приторное, а как будто в него добавили каплю мёда и каплю соли. Оно пахло не молоком, а человеком: шеей ребёнка, утренним дыханием, чистой кожей. Нина выпила половину и поставила кружку.

— Спасибо, — сказала она.

Матрёна посмотрела на неё и улыбнулась. Улыбка была без зубов и без тепла.

— Не говори «спасибо» после заката, — сказала она. — Скажи «благодарствую».

— Почему?

— Потому что «спасибо» — это «спаси Бог». А Бога в этом доме нет. Значит, кто услышит?

Нина засмеялась. Матрёна не засмеялась.

— Ты мне понравилась, — сказала она. — Ты не боишься трогать чужое тело. Это хорошо. Это редко.

— Я фельдшер.

— Фельдшер, — повторила Матрёна, как будто пробовала слово на вкус. — Это хорошо. Это почти то же.

Она встала, подошла к печи, открыла заслонку и достала чугунок. В чугунке было молоко — топлёное, с коричневой пенкой. Она налила его в другую кружку, поставила перед Ниной.

— Пей.

— Я больше не хочу.

— Пей, — сказала Матрёна. — Я с тебя денег не возьму. Я с тебя сон возьму. Один. У тебя их много.

Нина посмотрела на неё. В доме стало очень тихо. Вода за окном перестала плескаться.

— Какой сон?

— Первый, который придёт, — сказала Матрёна. — Не помнишь — и хорошо. Я запомню.

— Я не согласна.

— А я и не спрашиваю, — сказала Матрёна. — Я тебя предупреждаю. Это разные вещи.

Она пододвинула кружку ближе.

— Пей, — сказала она. — Пока тёплое.

Нина не помнила, как выпила вторую кружку. Помнила только, что в какой-то момент кружка оказалась пустой, а Матрёна смотрела на неё и кивала, как кивают, когда дело сделано.

Ночью ей приснился мальчик под льдом.

М. С. Пятина, 81 г. Снято со слов. Не фотографировать.

III. Первый сон

Ей было холодно. Не так, как бывает холодно на улице, — а изнутри, в костях, в зубах, в глазницах. Она лежала на спине и смотрела вверх, и над ней был лёд. Толстый, серо-белый, с пузырьками воздуха, застывшими на полпути. Сквозь лёд пробивался свет — мутный, вечерний, — и в этом свете было видно дыру. Круглую, аккуратную, как будто кто-то вырубил её пешнёй.

Она была мальчиком. Она знала это не умом, а телом: короткие пальцы, стянутая резинкой шапка на затылке, валенки, которые тянули вниз, ко дну. Она лежала на спине и не могла пошевелиться. Вода вокруг была не жидкая, а густая, как молоко, и в ней плавали белые хлопья.

Над дырой появилось лицо. Женское, молодое, с широко раскрытыми глазами. Лицо смотрело вниз, в воду, и не видело её.

«Тут я», — хотел сказать мальчик. Вода вошла в рот, и он не сказал ничего.

Лицо исчезло. Потом появилось снова — ближе, уже с рукой. Рука тянулась вниз, в дыру, и пальцы были длинные, белые, с обломанными ногтями.

Мальчик смотрел на руку и думал: «Не надо». Он не хотел, чтобы его вытаскивали. Он хотел, чтобы его оставили. Ему было хорошо. Ему было тихо. Вода держала его, как держат на руках, и в воде не было боли.

Рука схватила его за воротник.

Нина проснулась от того, что у неё во рту был лёд.

Она лежала в комнате Аграфены на железной кровати, укрытая двумя одеялами, и дышала так, будто долго бежала. В комнате было темно. Пахло мокрой шерстью и топлёным молоком.

Она села. Одеяло сползло. На полу у кровати лежала лужа — небольшая, аккуратная, круглая. В луже плавали две белые щепки.

Нина посмотрела на свои ноги. Они были мокрые до колен. Валенок не было — она и не привозила валенок. На подошвах — грязь, ил, мелкая рыбья чешуя.

Она просидела так до утра. За окном было тихо. Вода в речке стояла без течения — как в бидоне.

Утром Аграфена напоила её чаем и сказала:

— Ты не спи ночью на спине. На спине нельзя. На спине она тебя и берёт.

— Кто — она?

— Матюшиха, — сказала Аграфена и перекрестилась. — Или та, что под водой. Они заодно.

— Это был сон.

— Ну, — согласилась Аграфена. — Сон. А ты проверь, сколько у тебя снов осталось. Считай. Утром считай, вечером считай. Когда перестанешь считать — значит, всё.

Нина тогда не поняла, что она имеет в виду. Поняла через неделю, когда перестала считать.

***

IV. Из полевых заметок: три правила

Записано со слов информантов. Сводка моя. — А. В.

Первое. Ведьма не может взять то, что не отдано словом. Слово можно выманить, выпросить, выклянчить, вытрясти из человека в сердцах — но нельзя отнять молча. Поэтому ведьмы так любят разговоры. Поэтому они спрашивают: «Хочешь?», «Возьмёшь?», «Тебе не жалко?» — и ждут. Ждут, пока человек скажет «да» или просто кивнёт, потому что кивок — тоже слово, если его услышали.

Второе. Ведьма не злая. Она при исполнении. У неё счётная логика: долг, плата, срок. Она не мстит — она взыскивает. Если вам кажется, что она поступила жестоко, значит, вы просто не знаете, сколько с вас причитается.

Третье. Ведьма не может умереть, пока не передаст дело. И не может жить, когда передаст. Между этими двумя невозможностями — вся её жизнь. Поэтому она ищет ученика. Поэтому она торгуется. Поэтому она не убивает: убитый ученик — это ученик, который не сказал «да».

третье правило она мне сказала сама. я записал. она засмеялась и сказала: «Ты уже ученик, раз слушаешь». я не придал значения. я тогда много чему не придавал.

Сон первый. Записан со слов С. М., 1972.

V. Девочка, которая не спала

Валя Кузнецова не спала одиннадцать дней.

Её привела мать, Тамара, — худая женщина с обесцвеченными волосами и руками, красными по локоть. Валя шла сама, держась за её руку, и смотрела не вперёд, а как будто внутрь себя, в то место, где у людей бывают сны.

Она была маленькая для своих девяти лет, с острыми ключицами и стрижеными волосами. Под глазами — синие полукруга, как нарисованные.

— Не спит, — сказала Тамара. — Одиннадцатый день. Ложится, глаза закрывает — и лежит. Я думала, притворяется. А она не притворяется. Она не спит.

Нина присела перед девочкой.

— Валя, ты чего не спишь?

Валя посмотрела на неё. Глаза были ясные, без слёз, без страха. В них было что-то другое — терпение. Так смотрят люди в очереди, которую они не выбирали.

— Она ждёт, — сказала Валя.

— Кто?

— Та, которая с ведром.

Нина оглянулась на Тамару. Тамара стояла у двери и смотрела в пол.

— Тамара Петровна, — сказала Нина, — что она видела?

— Ничего она не видела. Она маленькая. Ей кажется.

— Мне не кажется, — сказала Валя спокойно. — Я её видела. Она стоит во дворе и держит ведро. Ведро полное. Она не заходит. Она ждёт, когда я засну и скажу «ладно».

— Что «ладно»?

— Всё. Что угодно. Она спросит — я скажу. А нельзя.

Нина измерила девочке давление, послушала сердце, посмотрела зрачки. Всё было в норме — слишком в норме. Пульс ровный, как метроном. Температура тридцать шесть и шесть. Кожа сухая, тёплая, без сыпи. Ребёнок, который не спал одиннадцать дней, должен был выглядеть хуже.

— Ей нужен сон, — сказала Нина. — Я дам ей капли. Пусть поспит.

— Нельзя, — сказала Тамара.

— Почему?

Тамара подняла глаза. В них была такая тоска, что Нина отшатнулась.

— Потому что я уже взяла, — сказала Тамара. — Я у неё взяла. Я думала, ничего. Я думала, она маленькая, у неё снов много.

— Что вы взяли?

— Фельдшера не было. Я к Матюшихе пошла. У Вали жар был, сорок. Я говорю: сделай что-нибудь. Она говорит: платить нечем. Я говорю: возьми с неё, она маленькая, у неё снов много. Я не подумала. Я думала, это как волосы отрезать.

— И что?

— И всё. Жар прошёл. А она не спит. Одиннадцать дней.

Нина села на стул. В комнате пахло валерьянкой и мокрой шерстью. За окном накрапывал дождь.

— Почему она не может сказать «ладно»? — спросила Нина.

— Потому что тогда та заберёт всё, — сказала Тамара. — Не один сон. Все. Она так делает. Она спрашивает один раз, а берёт, сколько есть.

— Кто вам это сказал?

— Матюшиха.

— И вы ей поверили?

Тамара посмотрела на неё долго и без злобы.

— Милая, — сказала она. — Я ей не верю. Я ей плачу.

***

Нина осталась на ночь. Она постелила себе на полу в детской, у кровати Вали, и положила под подушку фонендоскоп — не потому, что он мог помочь, а потому, что это была единственная вещь в доме, которая была про медицину.

Валя лежала с открытыми глазами. В темноте они блестели, как две монеты.

— Нина Валерьевна, — сказала она.

— Что?

— А вы видели мальчика под льдом?

Нина замерла.

— Какого мальчика?

— Серёжу. Он утонул в семьдесят втором. Ему было семь. Он теперь в воде, и ему там хорошо, и он не хочет, чтобы его вытаскивали. Но его всё равно тянут. Каждую ночь кто-нибудь тянет.

— Кто тянет?

— Та, которая с ведром. Она его тянет и не вытягивает. Он не отдаётся. Он говорит: «Не надо». А она говорит: «Надо».

Нина хотела спросить, откуда девочка это знает. Не спросила. В комнате стало холодно — не зимой, а как в погребе.

В три часа ночи Валя заснула.

Это было внезапно: вот она лежит с открытыми глазами, вот уже нет. Дыхание выровнялось, лицо обмякло, руки разжались. Нина приподнялась на локте.

В комнате запахло молоком.

Не топлёным — сырым, тёплым, как из-под коровы. Запах шёл от окна. Нина повернула голову.

За окном, во дворе, у самого стекла, стояла Матрёна Семёновна Пятина. В халате, в двух платках, с ведром в руке. Ведро было полное — через край, и в лунном свете молоко казалось не белым, а голубым.

Она стояла и смотрела в окно. Не двигалась. Не моргала. Ведро не качалось.

Нина хотела встать, но не смогла. Тело не слушалось — как в том сне, под льдом. Она лежала и смотрела, как старуха стоит за стеклом, и в какой-то момент ей показалось, что за спиной Матрёны, в темноте, стоит что-то большое и белое и дышит.

Валя во сне сказала:

— Не надо.

Пауза. Долгая, как вдох.

Потом другим голосом, спокойным и взрослым:

— Ладно.

Матрёна за окном кивнула. Ведро качнулось. Молоко плеснуло через край и не упало на землю — исчезло, как будто впиталось в воздух.

Нина проснулась утром на полу, в одеяле, с мокрым лицом. В комнате пахло молоком. Валя спала — глубоко, ровно, с закрытыми глазами. На её левой ладони, у большого пальца, была маленькая белая отметина, похожая на след от дужки ведра.

Ночь с 12 на 13 октября 1979. Видела фельдшер С.

VI. Разговор

Нина пришла к Матрёне в тот же день. Не постучала — вошла.

Старуха сидела у печи и чистила картошку. Перед ней на табурете стоял таз с водой, и вода была белая.