Наследство

— А как надо?

— Как человек, который хочет уехать и знает, что не уедет.

— Это нечестно.

— Это Андрей.

Марк вздохнул. Перечитал. Получилось лучше. Потом опять хуже. Потом нормально.

Настя читала Ольгу. Она читала её как диагноз: спокойно, точно, с сочувствием, от которого хотелось закрыть окно.

— «В этом городе знать три языка — ненужная роскошь».

— Стоп, — сказала Ася.

— Что?

— Ты говоришь это как врач, который объясняет пациенту, что тот неизлечим.

— А как надо?

— Как женщина, которая всю жизнь мечтала уехать и осталась.

Настя помолчала. Потом перечитала. В её голосе появилась злость. Настоящая, не медицинская.

— Вот, — сказала Ася. — Теперь слышно.

Тимур читал Вершинина. Он читал его как водитель, который объявляет остановки.

— «Через двести лет жизнь будет прекрасна».

— Стоп.

— Что?

— Ты говоришь это как «следующая остановка — больница».

— А как надо?

— Как человек, который сам не верит, но хочет, чтобы поверили другие.

Тимур посмотрел на самовар. Потом перечитал. Тихо. Без интонации. Просто сказал. И это было лучше всего, что он сказал за вечер.

Лиза читала Машу. Она читала её с иронией. Ася остановила её.

— Ты говоришь это как переводчица, которая переводит чужую боль.

— А как надо?

— Как женщина, которая злится, что её боль не переводят.

Лиза засмеялась. Потом перечитала. В её голосе появилась усталость. Настоящая.

Потом дошло до меня. Я читал Чебутыкина. Я читал его как надгробную речь.

— «Тарарабумбия... сижу на тумбе я...»

— Стоп, — сказала Ася.

Я остановился.

— Гриша.

— Что?

— Ты только что произнёс это как «он был хорошим человеком и заботливым отцом».

— А как надо?

— Как человек, который пьёт, чтобы не помнить.

— Я не пью.

— Вот именно.

В зале стало тихо. Тимур смотрел в стол. Настя смотрела на меня. Марк смотрел на Асю. Лиза смотрела в экран.

— Я не понимаю, — сказал я.

— Чего?

— Чего ты хочешь.

— Я хочу, чтобы ты перестал хоронить Чебутыкина.

— Я не хороню.

— Хоронишь. Ты всех хоронишь. Ты даже меня похоронил. Ты смотришь на меня и думаешь: «Она переживёт». Ты не думаешь: «Она живёт».

Я положил лист. Потом взял обратно.

— Хорошо, — сказал я. — Давай ещё раз.

— Не надо ещё раз. Скажи своими словами.

— Что сказать?

— Что ты чувствуешь.

— Я не знаю.

— Тогда скажи, что не знаешь.

Я посмотрел на неё. На её лицо. На её руки. На её пальто, которое было ей велико.

— Я не знаю, — сказал я. — Я не знаю, что чувствую. Я знаю, что должен делать. Я знаю, кому звонить. Я знаю, где купить гроб. Я не знаю, что чувствую.

Ася смотрела на меня. Долго.

— Вот, — сказала она. — Теперь играй.

Мы читали ещё два часа. К концу все устали. Марк снял пальто. Настя сняла шарф. Тимур снял шапку. Лиза сказала, что у неё замёрз кот. Ася читала ремарки. Я читал Чебутыкина. И постепенно я перестал слышать свой голос. Я слышал голос человека, который боится.

Когда мы дошли до финала, Ася остановилась.

— Всё, — сказала она. — Хватит.

— Уже? — спросил Марк.

— Уже.

— А как же третий акт?

— Третий акт мы прочитали.

— Я не заметил.

— Это хорошо. Значит, ты был в пьесе.

Мы закрыли ноутбуки. Лиза попрощалась. Экран погас. Тимур ушёл за шаурмой. Настя пошла звонить няне. Марк остался сидеть.

Я собирал листы. Ася подошла.

— Гриша.

— Что?

— Ты знаешь, почему я злюсь?

— Нет.

— Потому что ты хороший.

— Это не причина.

— Это причина. — Она взяла лист из моей руки. — Ты хороший, и ты прячешься. За работой. За шутками. За чужими смертями. Я не могу тебя достать.

— А ты хочешь?

— Да.

— Зачем?

— Потому что я тоже прячусь.

Она положила лист на стол. Потом пошла к выходу. У двери обернулась.

— Завтра в шесть. Не опаздывай.

— Я никогда не опаздываю.

— Я знаю. — Она улыбнулась. — Поэтому ты и хороший.

Дверь закрылась. Я остался в зале. На столе лежали листы. На сцене горела лампа. Самовар стоял и молчал.

Я подошёл к нему. Потронул. Он был холодный.

— Ничего, — сказал я. — Починим.

8. Смета

Смета была готова к концу ноября.

Крыша — сто восемьдесят тысяч. Электрика — девяносто. Отопление — сто двадцать. Полы — сорок. Стулья — тридцать. Туалеты — двадцать. Итого четыреста восемьдесят тысяч рублей.

У нас было шестьдесят две тысячи. Их собрали через чат «Шаурма-терапии» и через Ксению Полозову, которая написала пост «Городу нужен Дом».

— Четыреста восемнадцать тысяч не хватает, — сказал Марк.

— Ты уверен? — спросила Настя.

— Я маркетолог. Я умею считать.

— Я думала, ты умеешь врать.

— Это одно и то же.

Мы сидели в шаурмичной. За окном шёл снег. На столе лежали смета, ноутбук и три чашки чая. Тимур стоял за стойкой и резал мясо. Он не участвовал в разговоре. Он слушал.

— Можно сделать дешевле, — сказала Ася. — Не менять полы. Не менять туалеты.

— Тогда нас не пустят, — сказал я.

— Почему?

— Потому что туалеты — это первое, что проверяет инспектор. После пожарной безопасности.

— Откуда ты знаешь?

— Я работаю с помещениями.

— С какими?

— С теми, где люди прощаются.

Ася посмотрела на меня. Потом сказала:

— Ладно. Туалеты оставляем.

В дверь позвонили. Тимур вытер руки и открыл. На пороге стоял мужчина в пальто. Лет сорока, с лицом человека, который никогда не спешит и всегда успевает.

— Здравствуйте, — сказал он. — Артур Миронов. «СтройГарант».

Тимур посмотрел на него. Потом на нас. Потом сказал:

— У нас закрыто.

— Я на пять минут.

— У нас всё равно закрыто.

— Я по делу.

— У нас всё равно.

Артур улыбнулся. Улыбка была хорошая. Такая, с которой продают квартиры и предлагают мир.

— Тимур Рашидович, — сказал он. — Я знаю, что вы меня не любите. Я не прошу любить. Я прошу пять минут.

Тимур посмотрел на меня. Я кивнул.

Артур вошёл. Снял пальто. Повесил на стул. Сел за стол. Посмотрел на смету.

— Четыреста восемьдесят, — сказал он. — Это без вентиляции.

— Без, — сказал Марк.

— Вентиляцию придётся делать. Иначе не подпишут.

— Вы разбираетесь?

— Я десять лет строю. Я разбираюсь.

Он достал из портфеля папку. Положил на стол.

— Три миллиона, — сказал он. — За отказ от здания.

В шаурмичной стало тихо. Тимур перестал резать мясо. Настя поставила чашку. Ася смотрела в окно.

— Это официальное предложение? — спросил Марк.

— Официальное.

— От кого?

— От города. Через агентство. Мы — инвестор.

— А почему город не может просто забрать?

— Потому что есть завещание. Пока вы не сыграли, здание ваше. Если сыграете — тоже ваше. Но город может не продлить землю.

— Это шантаж.

— Это бизнес.

Артур открыл папку. Внутри лежал договор. Тонкий, на четырёх листах.

— Три миллиона на пятерых, — сказал он. — Шестьсот тысяч каждому. Плюс расходы на переезд. Плюс мы забираем долги по коммунальным.

— А условие? — спросила Настя.

— Условие простое. Вы отказываетесь от права на здание. Публично. Говорите, что город предложил вам достойную компенсацию, а вы решили не мешать развитию.

— И всё?

— И всё.

— А если мы не хотим?

— Тогда мы будем работать по закону. — Артур закрыл папку. — Снос пятнадцатого января. Спектакль — ваше право. Но после спектакля здание всё равно уйдёт городу.

— Почему вы не хотите ждать? — спросил я.

Артур посмотрел на меня.

— Потому что вы создаёте прецедент.

— Какой?

— Если один дом культуры можно отстоять, за ним начнут отстаивать другие. У нас в области девять объектов. Восемь уже согласились. Вы последние.

— И вы хотите, чтобы мы согласились до спектакля?

— Я хочу, чтобы вы согласились. До или после — неважно. Но до — дешевле.

— Для кого?

— Для всех.

Он встал. Надел пальто. Положил папку на стол.

— Прочитайте, — сказал он. — Там всё честно. Три миллиона, шестьсот каждому. Это больше, чем вы заработаете за пять лет.

— У нас не пять лет, — сказала Ася. — У нас пятьдесят дней.

Артур посмотрел на неё.

— Я знаю, — сказал он. — Поэтому и пришёл.

Он вышел. Дверь закрылась. В шаурмичной стало тихо.

Тимур вернулся к мясу. Нож стучал по доске. Настя смотрела на папку. Марк открыл договор. Ася встала.

— Я не буду это читать, — сказала она.

— Почему? — спросил Марк.

— Потому что я знаю, чем это закончится.

— Чем?

— Мы прочитаем. Потом посчитаем. Потом кто-нибудь скажет: «А что, если». И всё.

— Мы не скажем.

— Скажем. — Она надела пальто. — Всегда кто-нибудь говорит.

Она вышла. Марк посмотрел на договор. Потом на меня.

— Что думаешь?

— Думаю, что она права.

— Насчёт чего?

— Насчёт «что, если».

Марк закрыл папку.

— Шестьсот тысяч, — сказал он. — Это моя ипотека за год.

— Я знаю.

— Это не жадность.

— Я знаю.

— Это страх.

— Я знаю.

Он посмотрел на меня.

— А ты бы взял?

— Не знаю.

— Ты всегда не знаешь.

— Я знаю, что делать с мёртвыми. С живыми сложнее.

Он засмеялся. Потом убрал папку в портфель.

— Я прочитаю, — сказал он. — Но не подпишу.

— Хорошо.

— Ты мне веришь?

— Нет.

— Спасибо.

— Не за что. Я тоже не верю себе.

Вечером в чате было оживление.

Марк: Три миллиона. Шестьсот каждому.

Настя: Я посчитала. Это правда много.

Тимур: Это очень много.

Лиза: В Тбилиси на эти деньги можно купить дом.

Ася: В Тбилиси на эти деньги можно купить совесть.

Лиза: В Тбилиси совесть дороже.

Марк: Ася, мы не продаёмся. Мы просто обсуждаем.

Ася: Обсуждение — это первый взнос.

Гриша: У меня нет ипотеки. Мне легче.

Марк: У тебя нет ничего.

Гриша: Поэтому мне легче.

Настя: Гриша, ты бы взял?

Гриша: Я бы взял. И потом всю жизнь хоронил себя.

Тимур: Это ты сейчас пошутил?

Гриша: Нет.

Лиза: В Тбилиси говорят: «Деньги — это хороший слуга и плохой хозяин».

Марк: В Москве говорят: «Деньги — это деньги».

Ася: В Ольше говорят: «Не позорься».

Гриша: В Ольше говорят: «А что люди скажут?»

Настя: А что люди скажут?

Гриша: Люди скажут: «Нормально всё».

Марк: Это не ответ.

Гриша: Это мой ответ.

Я положил телефон. За окном шёл снег. На столе лежал договор. Я не открыл его. Я знал, что там написано. Там было написано: «Мы предлагаем вам будущее. Взамен вы отдаёте прошлое».

Я накрыл договор салфеткой. Потом пошёл спать. Во сне я хоронил дом. Он лежал в гробу, большой, с колоннами, и я говорил речь. В зале сидели люди. Они ели шаурму и говорили: «Нормально всё».

9. Выбери

Марк позвонил мне через два дня.

— Гриша, я в Москве. Приезжай.

— Зачем?

— Поговорить.

— О чём?

— Обо всём.

Я приехал в субботу. У Марка была квартира в ЖК «Ольховый парк»: светлая, с панорамными окнами, с видом на реку. В коридоре стояла коляска. На кухне сидела Галина Петровна и чистила картошку. Она посмотрела на меня.

— Гриша, — сказала она. — Ты похудел.