Наследство

На остановке у рынка стояла женщина с сумками. Она посмотрела на автобус. Потом перекрестилась. Потом заплакала.

На остановке у больницы стоял старик в пальто. Он снял шапку. Автобус постоял минуту и поехал дальше.

На кладбище было тихо. Могилу выкопали утром. Земля была мёрзлая, и рабочие грели её паяльной лампой. Над ямой стоял пар.

Мы опустили гроб. Тимур бросил горсть земли. Гульнара бросила. Оксана бросила. Потом все остальные. Земля стучала по крышке. Этот звук я знаю лучше всех звуков на свете. Он не громкий. Он последний.

Когда всё закончилось, Тимур подошёл ко мне.

— Он проехал все, — сказал он.

— Что?

— Маршрут. Все три остановки.

— Да.

— А четвёртой нет.

— Нет.

— Куда он теперь?

Я посмотрел на небо. Снег шёл и шёл. Он ложился на памятники, на деревья, на плечи людей.

— Не знаю, — сказал я. — Но он доехал.

Тимур кивнул. Потом сказал:

— Поехали. Поминки.

Поминки были в шаурмичной. Столы сдвинули, стулья принесли из Дома культуры. На столе стояли пироги, кутья, блины, шаурма. Кто-то принёс самовар. Не тот, из Дома культуры. Обычный, электрический.

Люди ели и говорили. Говорили о Рашиде. Вспоминали, как он вёл автобус, как он ругался, как он пел. Кто-то сказал, что он был упрямый. Кто-то сказал, что он был добрый. Кто-то сказал, что он был и то и другое.

Я сидел в углу и ел шаурму. Она была горячая, с курицей, с соусом, с капустой. Тимур делал её сам. Впервые за три дня.

Он подошёл и сел рядом.

— Нормально? — спросил он.

— Нормально.

— Врёшь.

— Да.

Он кивнул. Потом сказал:

— Спасибо.

— За что?

— За то, что не сказал «он сейчас в лучшем мире».

— Я не знаю, есть ли лучший мир.

— Я тоже. — Он откусил шаурму. — Но я бы хотел, чтобы был. Не для него. Для меня. Чтобы было куда идти.

Я посмотрел на него. Потом сказал:

— У тебя есть куда идти.

— Куда?

— В Дом культуры. В пятницу — репетиция.

Он засмеялся. Потом заплакал. Потом засмеялся снова.

— Нормально всё, — сказал он.

В этот раз это значило не «я справляюсь». Это значило «я ещё здесь».

4. Завещание

Седьмого ноября мы сидели в кабинете Семёна Марковича Гринберга.

Кабинет был маленький, с высокими шкафами и запахом бумаги. На столе стояла чернильница. Настоящая, с пером. Гринберг говорил, что компьютер — это для скорости, а перо — для совести.

Мы сидели впятером: я, Марк, Настя, Тимур и Ася. Лиза была в Тбилиси, на экране ноутбука. Она сидела на балконе, в пледе, с котом на коленях. За её спиной были горы.

— Все на месте? — спросил Гринберг.

— Все, — сказал Марк.

— Хорошо. — Он открыл папку. — Начнём.

Он читал завещание медленно, как читают инструкцию к лекарству. Дом культуры «Строитель» переходит в собственность пятерых — Марка, Насти, Лизы, Тимура и меня — при условии, что до тридцатого декабря две тысячи двадцать шестого года они сыграют на его сцене спектакль. Если не сыграют — здание переходит городу. Город уже продал его застройщику.

— Это мы знаем, — сказал Марк. — Мы это знаем полтора года.

— Я обязан прочитать, — сказал Гринберг. — Формальность.

— Формальность — это когда всё уже решено, — сказал Марк.

— Нет, — сказал Гринберг. — Формальность — это когда всё ещё можно испортить.

Он перевернул страницу.

— До спектакля пятьдесят три дня. До сноса — шестьдесят девять.

— Мы считаем, — сказала Настя.

— Я тоже. — Гринберг посмотрел на неё. — Я считаю каждый день. Это моя работа.

Он закрыл папку. Потом посмотрел на нас по очереди.

— У вас есть вопросы?

— Есть, — сказал Тимур. — Кто будет платить за отопление?

— Город.

— А если не будет?

— Тогда вы.

— У нас нет денег.

— Это не юридический вопрос.

— А какой?

— Житейский.

Тимур посмотрел на меня. Я пожал плечами.

— Ещё вопросы? — спросил Гринберг.

— Что будет, если мы сыграем, а город всё равно снесёт? — спросила Лиза.

— Тогда вы сможете судиться.

— С кем?

— С городом.

— А если мы не будем судиться?

— Тогда вас снесут.

— Понятно.

— Ничего не понятно, — сказал Гринберг. — Но это честный ответ.

Он достал из ящика конверт. Плотный, серый, запечатанный сургучом. На конверте было написано: «Пятерым. После спектакля».

— Это что? — спросил Марк.

— Письмо Аркадия Борисовича. Он просил вскрыть после спектакля.

— Почему не сейчас?

— Потому что он так просил.

— А если мы не сыграем?

— Тогда я вскрою его сам. И прочитаю на вашем месте.

— Это шантаж?

— Это завещание.

Гринберг положил конверт на стол. Потом подвинул его ко мне.

— Григорий, — сказал он. — Вы единственный, кто работает с документами. Возьмите.

Я взял конверт. Он был тяжёлый. На ощупь — как пачка денег. Я положил его в портфель.

— И ещё, — сказал Гринберг. — Я должен предупредить. В завещании есть пункт, который я не имею права разглашать до определённого момента. Это не моя прихоть. Это условие Аркадия Борисовича.

— Что за пункт? — спросил Марк.

— Я не могу сказать.

— Он касается денег?

— Всё касается денег.

— Тогда скажите.

— Не могу.

Марк откинулся на стуле. Ася смотрела на Гринберга. Она не задавала вопросов. Она смотрела так, как смотрят на человека, которого подозревают в чём-то, но пока не знают, в чём.

— Семён Маркович, — сказала она. — Мой отец был театральным режиссёром. Он любил сюрпризы.

— Я знаю.

— Он любил их больше, чем людей.

— Это неправда.

— Правда. — Ася встала. — Но мы всё равно сыграем.

Она вышла. Марк посмотрел ей вслед. Потом сказал:

— Она всегда так уходит?

— Всегда, — сказал я.

— А ты?

— Что я?

— Ты всегда остаёшься?

Я не ответил.

Мы вышли на улицу. Шёл снег. На площади стояла ёлка, ещё не украшенная. Рядом с ней — баннер «Ольша — город, в котором хочется остаться». Я посмотрел на баннер. Потом на Дом культуры. Он стоял тёмный, с выбитыми окнами на третьем этаже. На крыше лежал снег.

— Пятьдесят три дня, — сказал Марк.

— Пятьдесят три, — сказала Настя.

— У меня ребёнок, — сказала Лиза из телефона.

— У меня двое, — сказала Настя.

— У меня шаурмичная, — сказал Тимур.

— У меня работа, — сказал я.

— У меня отец умер, — сказал Тимур.

Все замолчали.

— Прости, — сказал Марк.

— Ничего. — Тимур посмотрел на Дом культуры. — Он бы сказал: не суетись.

— Значит, не суетимся, — сказал я.

— А что делаем?

— Репетируем.

Мы разошлись. Я сел в машину. В портфеле лежал конверт. Я не стал его открывать. Я не хотел знать, что там. Я боялся, что там написано что-то, что изменит всё. Я боялся, что там не написано ничего.

Я поехал к матери. Она жила в двухэтажном доме на улице Механизаторов, в квартире с пианино и видом на котельную. Я не звонил. Я знал, что она дома.

Она открыла дверь. На ней был халат, а на голове — бигуди. В руке она держала ложку.

— Гриша?

— Привет, мам.

— Ты почему не позвонил?

— Забыл.

— Ты никогда не забываешь.

— Я устал.

Она посмотрела на меня. Потом отступила.

— Проходи. Есть будешь?

— Буду.

Я прошёл в кухню. На столе стояла кастрюля. В ней была картошка с мясом. Я сел и стал есть.

Мать села напротив. Она смотрела на меня. Она не спрашивала, как прошли похороны. Она знала. Она была на них. Она стояла в задних рядах, в чёрном пальто, и не подходила.

— Ты хорошо говорил, — сказала она.

— Спасибо.

— Он был хороший человек.

— Да.

— Ты его любил?

Я перестал жевать.

— Не знаю.

— Это честно.

— Это плохо.

— Это честно.

Она встала и налила мне чаю. Потом села обратно.

— Гриша.

— Что?

— Ты когда-нибудь думал, что ты живёшь не свою жизнь?

Я посмотрел на неё. Она была старая. Ей было семьдесят один. У неё были морщины у глаз и те же руки, что у меня. Она всю жизнь учила детей играть на пианино. Она знала всё о том, как правильно ставить пальцы. И ничего — о том, как жить.

— Думал, — сказал я.

— И что?

— Ничего. Думал и жил.

— Это разные вещи.

— Я знаю.

Она посмотрела на пианино. Оно стояло у стены, чёрное, с пожелтевшими клавишами. На нём лежали ноты. «Три сестры». Музыка к спектаклю. Она хранила её двадцать лет.

— Ты будешь играть Чебутыкина? — спросила она.

— Буду.

— Он хороший.

— Он пьёт.

— Все пьют.

— Он говорит, что через двести лет жизнь будет прекрасна.

— А ты не веришь?

— Не знаю.

— Правильно, — сказала она. — Если бы верил, было бы неинтересно.

Она встала и открыла пианино. Села. Положила руки на клавиши. И заиграла.

Это был вальс из «Трёх сестёр». Тот самый, под который мы танцевали в 2010-м. Я сидел на кухне, ел картошку и слушал. За окном шёл снег. На стене висела фотография отца. Он умер, когда мне было двенадцать. На фотографии ему было тридцать пять. Он был в рубашке с короткими рукавами и смотрел в камеру так, будто не хотел фотографироваться.

Я подумал: я старше его. Я живу дольше, чем он. Я уже на десять лет старше. А он всё ещё тридцать пять. И всегда будет.

Мать доиграла. Закрыла крышку. Посмотрела на меня.

— Гриша.

— Что?

— Ты плачешь?

— Нет.

— Врёшь.

— Да.

Она кивнула. Потом сказала:

— Ешь. Потом пойдёшь.

— Куда?

— В Дом культуры. Тебя там ждут.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что тебя всегда там ждут.

Я доел картошку. Встал. Поцеловал её в щёку. Она пахла пирогом и старой пудрой.

— Мам.

— Что?

— Спасибо.

— За что?

— За музыку.

Она посмотрела на пианино. Потом на меня.

— Это не моя музыка, — сказала она. — Это его.

Я вышел на улицу. Снег шёл сильнее. Я сел в машину и поехал в Дом культуры. В портфеле лежал конверт. В кармане — два галстука. В голове — вальс.

Я не знал, что будет через пятьдесят три дня. Я знал только, что буду стоять на сцене. И что в зале будет пустое место.

5. Холод

Восьмого ноября мы вошли в Дом культуры как в дом, который простоял без хозяев пятнадцать лет.

На двери висело объявление, напечатанное на принтере: «Эксплуатация здания приостановлена. Основание: предписание от 06.11.2026». Ниже была подпись и печать.

— Это из-за похорон, — сказал Тимур.

— Это из-за трёхсот человек в зале на сто мест, — сказал я.

— То есть из-за меня.

— Из-за всех нас.

Я достал ключ. Гринберг дал его вместе с конвертом. Ключ был старый, длинный, с бородкой, как в фильмах про замки. Он вошёл в скважину с третьего раза. Дверь открылась с звуком, который я знал с детства: скрип, потом щелчок, потом тишина.

В фойе было темно. Пахло пылью, мокрым деревом и чем-то горелым. На полу лежал снег, нанесённый через разбитое окно. На стене висела афиша «Три сестры. 2010». Под ней — объявление: «Дорогие зрители! Спектакль состоится при любой погоде». Кто-то приписал маркером: «Кроме снега».

— Уютно, — сказал Марк.

Он приехал первым, из Москвы, с обогревателем в багажнике. Обогреватель был новый, белый, с колёсиками. Марк выкатил его в фойе и включил. Он загудел, как трактор, и через минуту выбил пробки.

— Отлично, — сказал Марк в темноте.

— Это не отлично, — сказала Настя. — Это проводка.

Она приехала с аптечкой, термосом и сумкой, в которой лежали бинты, пластыри, антисептик и детские влажные салфетки. Она поставила сумку на пол и сказала:

— Кто-нибудь обязательно порежется.

— Почему? — спросил Тимур.

— Потому что вы мужчины с инструментами.

Тимур привёз шаурму, чайник и два ящика одноразовых стаканчиков. Он поставил их на стойку в фойе и сказал:

— Это не еда. Это топливо.

Лиза была на экране. Она сидела в Тбилиси, на балконе, в пледе. За её спиной шёл дождь.

— У вас снег, — сказала она. — У нас дождь.

— Хочешь поменяться? — спросил Марк.

— Нет.

Ася пришла последней. Она была в чёрном пальто, с папкой под мышкой. Она вошла, посмотрела на разбитое окно, на снег, на обогреватель, на нас.

— Так, — сказала она. — Кто выбил окно?

— Никто, — сказал Тимур. — Оно само.

— Окна сами не выбиваются.

— Это старое окно. Оно устало.

Ася посмотрела на него. Потом сказала:

— Ладно. Начнём с зала.

Мы пошли в зал. Он был холодный, как погреб. Батареи шумели, но не грели. На сцене стоял стол, накрытый чёрной тканью. Стулья были составлены в углу. На полу лежали обрывки мишуры, оставшейся с Нового года, который здесь отмечали в две тысячи девятнадцатом.

Я включил свет. Одна лампа на сцене загорелась. Она осветила самовар. Самовар стоял на столе, медный, с вмятиной на боку. Он был пустой.

— Он работает? — спросил Марк.

— Работает, — сказала Ася. — Тимур починил.

— Я только привёз, — сказал Тимур.

— Это и есть починил.

Ася подошла к сцене. Она провела рукой по краю. Потом посмотрела в зал.

— Здесь двести восемьдесят мест, — сказала она. — У нас двадцать семь.

— Где остальные? — спросил Марк.

— В подвале. Сломанные.

— А почему двадцать семь?

— Потому что двадцать семь — это то, что не успели сломать.

Она открыла папку. В ней лежал план зала, нарисованный от руки. На плане были отмечены сцена, выходы, гримёрки, склад.

— Нам нужно отопление, свет, звук, стулья и разрешение, — сказала она. — Без разрешения спектакль запретят.

— А без отопления? — спросил Тимур.

— Без отопления мы умрём.

— Это шутка?

— Это прогноз.

В этот момент с потолка упал кусок штукатурки. Он упал между нами, на пол, и рассыпался в белую пыль. Все отскочили. Настя открыла аптечку.

— Кто-нибудь ранен? — спросила она.

— Никто.

— Я же говорила.

Мы посмотрели на потолок. Там было тёмное пятно, большое, как карта Африки. Из него капало.

— Это течь, — сказал Марк. — Ей лет десять.

— Пятнадцать, — сказал я. — Я помню её с спектакля.

— Ты помнишь течь?

— Я помню всё, что было в этом зале.

Марк посмотрел на меня. Потом сказал:

— Это не здорово.

— Это работа.

— Твоя работа — помнить?

— Моя работа — не забывать.

Мы поднялись на сцену. Доски скрипели. За кулисами было ещё холоднее. Там висели старые декорации: лес, комната, окно. На полу лежали костюмы. Кто-то сложил их в кучу и накрыл плёнкой. Плёнка была мокрая.

Ася развернула один костюм. Это было серое платье. То самое, из «Трёх сестёр». Она посмотрела на него. Потом повесила обратно.

— Нам нужно всё это разобрать, — сказала она. — Выбросить то, что сгнило, постирать то, что можно спасти.

— Кто будет стирать? — спросил Тимур.

— Ты.

— Я?

— Ты умеешь.

— Я умею резать мясо.

— Это то же самое. Только без крови.

Тимур засмеялся. Потом посмотрел на платье. Потом сказал:

— Ладно.

Я обошёл зал. Проверил выходы. Два были заперты, один открывался, но на нём висел замок. Я проверил лестницу. Перила шатались. Я проверил щиток. Пробки были старые, керамические, в трещинах. Я проверил пол. В одном месте доска проминалась.

— Что ты делаешь? — спросила Ася.

— Смотрю, где люди могут умереть.

— Ты всегда так смотришь?

— Всегда.

— И как?

— Пока нормально. Но если здесь соберутся триста человек, они умрут не от старости.

Ася подошла. Она встала рядом. От неё пахло духами и холодом.

— Гриша.

— Что?

— Ты можешь этим заняться?

— Чем?

— Всем. Ремонтом. Разрешением. Сметой. Я не умею.

— Я тоже не умею.

— Но ты умеешь хоронить.

— Это другое.

— Это не другое. — Она посмотрела на меня. — Ты знаешь, что делать, когда всё плохо. Мне нужен человек, который знает, что делать, когда всё плохо.

Я посмотрел на зал. На потолок. На самовар. На двадцать семь стульев.

— Хорошо, — сказал я. — Я займусь.

— Спасибо.

— Не благодари. Я могу всё испортить.

— Можешь. Но сначала попробуй.

Она пошла к сцене. Я остался в проходе. В зале было холодно. Изо рта шёл пар. Я подумал о том, что в этом зале я впервые поцеловал женщину, которую до сих пор не забыл. Потом подумал, что это не имеет отношения к ремонту.

Потом подумал, что имеет.

Мы вышли на улицу. На двери висело предписание. Марк сфотографировал его и отправил в чат. Телефон у Тимура зазвонил. Он посмотрел на экран.

— Что? — спросил я.

— Ася пишет: «Кто-нибудь знает хорошего электрика?»

— И что ты ответишь?

— Что знаю.

— Кого?

— Тебя.

— Я не электрик.

— Ты сказал, что займёшься.

Я посмотрел на Дом культуры. На его окна. На снег на крыше. На афишу, которую не сняли.

— Ладно, — сказал я. — Но если мы сгорим, хоронить будешь ты.

— Я не умею.

— Научишься.

6. Двадцать семь стульев

Стулья мы собирали неделю.

Сначала я думал, что это простая задача. Нужно двести восемьдесят стульев. В зале было двадцать семь. В подвале — сорок, из них двадцать сломанных. В кладовке — двенадцать складных, которые складывались сами, без предупреждения.

— Итого семьдесят девять, — сказал Марк. — Нам нужно ещё двести один.

— Двести один, — повторила Настя. — Это если все сядут.

— А если не все?

— Тогда меньше.

— Насколько меньше?

— На двести один.

Марк посмотрел на неё. Потом на меня.

— Она всегда такая?

— Всегда.

Мы написали объявление: «Дому культуры нужны стулья. Примем в дар или на время. Обращаться к Грише». Я повесил его на дверь. Через час позвонила женщина и сказала, что у неё есть два стула из гарнитура, но она не может их отдать, потому что на них сидит кот.

— Кот большой? — спросил я.

— Очень.

— Тогда не надо.

Через два часа позвонил мужчина и сказал, что у него есть двенадцать стульев из школы, которую закрыли в две тысячи пятом. Он хранил их в гараже. Мы приехали. Гараж был полон стульев. На них лежали газеты за две тысячи седьмой год. Мужчина сказал:

— Берите. Они уже никому не нужны.

Мы взяли. По дороге Марк прочитал газету. На первой странице было написано: «Ольша — город, в котором хочется остаться».

— Это судьба, — сказал он.

— Это макулатура, — сказал я.

— Это одно и то же.

Потом позвонил отец Павел. У него в церкви было двадцать стульев для прихожан. Он отдал их с условием, что мы вернём после спектакля.

— А если не вернём? — спросил Тимур.

— Тогда я буду молиться, чтобы вы вернули.

— Это шантаж?

— Это пастырская забота.

Потом пришли из шаурмичной. У Тимура было шесть стульев, три стола и большой зонт. Он привёз всё на своей машине. Зонт он поставил в фойе.

— Зачем зонт? — спросил Марк.

— Если потечёт крыша.

— А если не потечёт?

— Тогда будет зонт.

Потом приехали из бюро. Я взял двадцать складных стульев. Они были серые, металлические, с мягкими сиденьями. Мы используем их на кладбище, когда родственников больше, чем скамеек.

Марк посмотрел на них.

— Это стулья для покойников?

— Для родственников.

— А покойникам не нужны?

— Покойникам не нужны.

— Хорошо. — Он взял один. — А то я бы постеснялся.

Мы привезли стулья в Дом культуры. Поставили в ряд. Протёрли. На одном из них, в самом дальнем углу, была приклеена бумажка. На бумажке было написано от руки: «Штерн А. Б. Не занимать».

Ася стояла рядом.

— Это его стул, — сказала она.

— Я помню.

— Он сидел здесь на каждой репетиции. Говорил: «Я не режиссёр. Я зритель, который имеет право вмешиваться».

— Он вмешивался?

— Всегда.

Она взяла стул. Поставила его в центр первого ряда. Села. Посмотрела на сцену.

— Здесь, — сказала она. — Он сидел здесь.

Я сел рядом. Мы смотрели на пустую сцену. На ней стоял стол и самовар. Больше ничего.

— Гриша.

— Что?

— Ты помнишь, как он ставил второй акт?

— Помню.

— Что он говорил?

— Он говорил: «Не играйте несчастных. Играйте людей, которые хотят быть счастливыми».

Ася молчала. Потом сказала:

— Я забыла.

— Что?

— Всё забыла. Как он говорил. Как он смеялся. Как он злился. Я помню только последний год. Больницу. Запах. Его руки.

— Это нормально.

— Это не нормально. Он был режиссёр. Он научил меня всему. А я помню только, как он умирал.

Я посмотрел на неё. Она смотрела на сцену. В её глазах были слёзы. Она не вытирала их.

— Я помню, — сказал я.

— Что?

— Как он смеялся. Он смеялся не громко. Сначала выдыхал, потом смеялся. Как будто удивлялся, что ему смешно.

Ася закрыла глаза. Потом открыла.

— Да, — сказала она. — Так.

Мы сидели в пустом зале. На сцене горела одна лампа. Самовар блестел. За окном шёл снег.

— Гриша.

— Что?

— Ты когда-нибудь думал, что мы могли бы быть счастливы?

Я не ответил.

— Не сейчас, — сказала она. — Тогда. В десятом.

— Думал.

— И что?

— Ничего. Я думал, что у меня есть время.

Она кивнула. Потом встала.

— Ладно, — сказала она. — Стулья есть. Теперь нужен свет.

Она пошла к сцене. Я остался сидеть на стуле Штерна. Через минуту пришёл Тимур и сказал:

— Там ещё двадцать стульев привезли.

— Откуда?

— Из морга.

Я посмотрел на него.

— Я пошутил, — сказал он. — Из школы.

— Хорошо.

— А что, из морга нельзя?

— Можно. Но неудобно.

Он засмеялся и ушёл. Я сидел и смотрел на сцену. На ней ничего не происходило. Но мне казалось, что вот-вот кто-то выйдет.

7. Читка

Двадцать второго ноября мы впервые читали пьесу целиком.

За столом сидели шестеро: я, Марк, Настя, Тимур, Ася и ноутбук, в котором была Лиза. Она приедет пятого декабря. Пока она читала Машу из Тбилиси.

В зале было холодно. Мы сидели в пальто. На столе стоял самовар. Он не кипел. Он просто стоял.

— Начнём с первого акта, — сказала Ася. — Без игры. Просто читаем.

Мы начали. Марк читал Андрея. Он читал его как презентацию: чётко, уверенно, с паузами в нужных местах.

— «В Москву! В Москву!»

— Стоп, — сказала Ася.

— Что?

— Ты говоришь это как «в Москву, в Москву, и мы выходим на новый рынок».