Наследство

Александр Жарков

Наследство

«Если бы знать, если бы знать!»

Антон Чехов. Три сестры

«Наследство — это не то, что тебе оставили. Это то, что ты продолжаешь».

Из этой книги

Пролог. Третий звонок

Последнюю реплику Ольги я слышал из-за кулис.

— «Милые мои сёстры, жизнь наша ещё не кончена. Будем жить! Музыка играет так весело, так радостно, и, кажется, ещё немного, и мы узнаем, зачем мы живём, зачем страдаем... Если бы знать, если бы знать!»

Настя говорила в зал. Её голос дрожал не от волнения. Она держала спектакль три часа и устала держать.

Я стоял в кулисе с бутылкой воды. Через минуту мне нужно было выходить. Чебутыкин выходит в финале, говорит про будущее и уходит. У меня было двенадцать слов. Я знал их наизусть. Я вообще всё знал наизусть, кроме того, что должен был сказать Асе.

Занавес пошёл. Зал встал. Не весь. Первые ряды. Потом середина. Потом балкон, которого у нас не было, но который всегда кажется.

Аркадий Борисович стоял в проходе с букетом. Он не аплодировал. Он смотрел на сцену так, как смотрят на дом, который построили и теперь проверяют, не течёт ли крыша.

Мы вышли на поклон. Марк держал Настю за руку. Лиза держала книгу. Тимур вышел из-за кулис с самоваром. Самовар был настоящий, тяжёлый, и Тимур нёс его так, будто это была главная роль.

Ася стояла в центре. На ней были крылья из марли. Она надела их в первом акте и не сняла до конца. Крылья были кривые. Она сказала, что так и надо.

После третьего поклона занавес закрылся. В зале ещё хлопали. Мы стояли за кулисами и молчали. Так молчат люди, которые только что вместе упали с высоты и остались живы.

— Всё, — сказал Марк. — Я забыл монолог.

— Ты не забыл, — сказала Настя. — Ты его переписал.

— Это одно и то же.

Лиза засмеялась. Тимур поставил самовар на пол и вытер руки о костюм.

— Он течёт, — сказал он.

— Кто?

— Самовар. Внизу.

— Это не самовар. Это ты.

— Я не теку. Я потею.

Ася сняла крылья. Одно крыло треснуло. Она посмотрела на него и сказала:

— Ладно.

Это было её слово для всего, что нельзя починить.

Я пошёл в гримёрку. Там пахло клеем, пудрой и мокрым снегом. На столе лежали чужие галстуки, шпильки, стакан с недопитым чаем. В зеркале отражался человек в костюме Чебутыкина. Человек был худой, в очках с треснувшим стеклом и с лицом, которое ещё не знало, что будет дальше.

Ася вошла следом. В руке она держала крылья.

— Ты видел? — спросила она.

— Что?

— Зал. Когда Тимур вынес самовар, зал засмеялся. А потом замолчал.

— Потому что самовар был настоящий.

— Потому что он был не по пьесе.

Она положила крылья на стул. В гримёрке было тесно. Наши руки почти касались. Я думал о том, что в тот вечер не думал ни о чём важном. Я думал о физике, о том, куда поступать, о том, заметят ли меня. Я не думал, что стою в двух шагах от человека, которого буду помнить всю жизнь.

Я поцеловал её.

Она не оттолкнула меня сразу. Сначала она замерла. Потом положила ладонь мне на грудь. Не сильно. Просто чтобы я остановился.

— Гриша, — сказала она.

— Что?

— У тебя губы в пыли.

— Это грим.

— Это пыль.

Она засмеялась. Потом перестала. Потом сказала:

— Не надо.

Я шагнул назад. В дверях стоял Аркадий Борисович. Он держал букет и смотрел на нас. На его лице не было ни гнева, ни удивления. Только усталость человека, который видел эту сцену много раз и знал, чем она заканчивается.

— Гриша, — сказал он. — Ты забыл, что Чебутыкин говорит про будущее?

— Нет.

— Скажи.

— «Через двести лет жизнь будет прекрасна».

— А сейчас?

— Сейчас?

— Сейчас — тоже.

Он положил букет на стол. Потом посмотрел на Асю. Потом на меня.

— Смерть — не репетиция, — сказал он. — Но и жизнь тоже. Не жди третьего звонка.

Он вышел. Ася смотрела на дверь. Я смотрел на неё.

— Что это значит? — спросил я.

— Что он всё видит.

— А ещё?

— А ещё, — сказала она, — что третий звонок уже был.

Она взяла крылья и вышла. Я остался в гримёрке. На столе лежал мой галстук. Я надел его. Потом снял. Потом надел снова.

Через пятнадцать лет я привёз в этот зал гроб.

1. Ночной звонок

Третьего ноября я хоронил женщину, которая всю жизнь собирала фарфоровых кошек.

Её звали Анна Павловна, ей было восемьдесят шесть, и она оставила инструкцию на четырёх страницах. В инструкции было написано: кошек не выбрасывать, раздать по одной, каждой — записка с именем. Детей у неё не было. Кошек было сорок две. Родственники сидели в приёмной и спорили, кому достанутся те, которые с бантиками.

Я сидел за столом и заполнял бумаги. В графе «особые пожелания» я написал: «сорок две кошки». В графе «вероисповедание» — «не указано».

В двадцать два сорок зазвонил телефон.

На экране было: «Тимур».

Мы созванивались раз в месяц. Обычно он говорил: «Гриша, ты как?» Я говорил: «Работаю». Он говорил: «Это не ответ». Я говорил: «Это работа». Потом он смеялся и вешал трубку.

В этот раз он сказал:

— Гриша. Он умер.

Я положил ручку.

— Когда?

— В двадцать десять. Лейла была рядом. Оксана приехала. Врач сказал — остановилось сердце.

— Понятно.

В трубке было тихо. Потом он сказал:

— Ты можешь приехать?

— Могу.

— Сейчас?

— Сейчас.

Я положил трубку. Посмотрел на бумаги. На кошек. Потом встал и снял с вешалки пальто.

На улице шёл снег. Первый снег в Москве в этом году. Он был мокрый и сразу таял на асфальте. Я сел в свою «Ладу», повернул ключ. Мотор завёлся с третьей попытки. Печка работала плохо. Я протёр окно рукавом и поехал.

Триста километров. Четыре часа, если не гнать. Я не гнал. Я ехал и думал о том, что за три месяца знакомства этот человек сказал мне больше правды, чем некоторые люди за всю жизнь.

«Ты был работник. Теперь ты человек».

Я не знал, что он имел в виду. Я до сих пор не знаю. Но я помнил, как он это сказал. Он лежал на подушке, маленький, с жёлтой кожей, и смотрел на меня ясными глазами. Такими ясными, какими они не были уже год.

На заправке я купил кофе и сигареты. Я бросил курить шесть лет назад. Я не собирался начинать. Я купил их, потому что в машине было холодно, а сигарета — это ещё один способ держать руки занятыми.

Я не закурил.

За окном были поля. Потом лес. Потом снова поля. Снег ложился на стерню и делал её похожей на седую щётку. На горизонте горели огни Ольши. Маленькие, жёлтые, как окна в доме, где ещё не спят.

Я въехал в город в три часа ночи. Улицы были пустые. На площади стоял баннер: «Ольша — город, в котором хочется остаться». Я посмотрел на него и подумал: а если не хочется? Кто-нибудь спросит?

Дом Тимура стоял на Железнодорожной. Пятиэтажка, четвёртый этаж, окна жёлтые. Я поднялся по лестнице. На площадке сидела соседка в халате и курила в форточку.

— К Ахметовым? — спросила она.

— Да.

— Рашид умер.

— Знаю.

— Хороший был человек. — Она затянулась. — Всех знал. Я ему говорила: «Рашид, ты почему всех знаешь?» Он говорил: «Я водитель. Я вижу людей».

Она махнула рукой на дверь:

— Там открыто.

В квартире пахло лекарствами, чаем и чем-то ещё — тем сладковатым запахом, который я узнаю сразу, где бы ни был. Так пахнет комната, из которой только что вышли.

Тимур сидел на кухне. Перед ним стояла чашка. Он не пил. Гульнара стояла у окна. Оксана собирала бумаги на столе. Лейла сидела на стуле в коридоре, в пальто, и держала сумку на коленях. Она ещё не ушла.

— Гриша, — сказал Тимур.

Я снял пальто. Под ним был костюм и галстук. Я снял галстук и положил в карман. Потом вспомнил, что в другом кармане, в пальто, лежит второй — тот, который я снял в октябре. Я не стирал его. Он был смят и пах табаком.

Теперь их было два.

— Где он? — спросил я.

Тимур показал на комнату.

Я вошёл. Рашид лежал на кровати. Его уже переодели в чистую рубашку. Одеяло было натянуто до груди. Лицо было спокойное, но не такое, как в кино. В кино у мёртвых лица умиротворённые. У Рашида лицо было усталое. Как у человека, который долго ехал и наконец остановился.

На стене висела жёлтая дорога. Кривая, нарисованная кистью. Три остановки. Депо. Рынок. Больница. Четвёртой не было.

Я стоял и смотрел. Я видел сотни мёртвых. Я знал, как выглядит человек через час, через сутки, через неделю. Я знал, что говорить родственникам и что не говорить. Я знал, что нельзя говорить «он сейчас выглядит лучше, чем при жизни», даже если это правда.

Но здесь я не знал, что делать с руками. Они лежали поверх одеяла. Большие, с толстыми пальцами и мозолями на ладонях. Руки водителя. Я подумал: эти руки держали руль сорок лет. Эти руки держали меня за руку в октябре.

— Я не сразу позвонил, — сказал Тимур за спиной. — Я сидел с ним.

— Правильно.

— Ты не сердишься?

— На что?

— Что поздно.

Я обернулся. Он стоял в дверях, в футболке, босиком. Ему было тридцать три, но сейчас он выглядел на восемнадцать. Так выглядят люди, у которых только что забрали родителей. Неважно, сколько им лет.

— Тимур, — сказал я. — Ты сделал всё правильно.

— Я ничего не сделал.

— Ты был рядом. Это всё.

Он кивнул. Потом подошёл к кровати. Потом сел на пол, у изголовья, и положил голову на матрас. Я стоял рядом.

В коридоре заплакала Гульнара. Тихо, чтобы не мешать. Оксана сказала ей что-то. Лейла встала и вышла на лестницу.

Я вышел следом. На площадке было холодно. Лейла стояла у окна и курила.

— Я работала с ним два месяца, — сказала она. — Он называл меня «сестра».

— Он всех называл сестрой.

— Нет. Только тех, кто ему помогал. — Она затянулась. — Он знал, что умрёт?

— Думаю, знал.

— Он не боялся.

— Откуда вы знаете?

— Он говорил: «Лейла, не суетись. Я уже доехал».

Я вернулся в квартиру. Тимур всё сидел на полу. Я присел рядом.

— Надо решать, — сказал я.

— Что решать?

— Где хоронить. Когда. Кого звать.

— Я не знаю.

— Я знаю. Но решать ты.

Он поднял голову.

— В Доме культуры можно?

— Можно попробовать.

— Он там был счастливый. — Тимур посмотрел на отца. — Один раз. Когда смотрел спектакль. Он смеялся не в тех местах.

— Я помню.

— Он тебя называл Чебутыкиным.

— Я помню.

— Ты сможешь?

Я посмотрел на Рашида. На его руки. На жёлтую дорогу.

— Я его хоронил, — сказал я. — Он разрешил.

Тимур кивнул. Потом сказал:

— Только не в галстуке.

— Я снял.

— Я вижу.

Он положил голову обратно на матрас. Я сидел рядом и смотрел, как за окном идёт снег. В какой-то момент он заснул. Просто выключился, как выключается свет в доме, где не платили за электричество.

Я встал. Пошёл на кухню. Оксана грела чай. Гульнара сидела за столом и держала чашку двумя руками.

— Гриша, — сказала она. — Ты поешь.

— Потом.

— Сейчас. — Она пододвинула мне хлеб. — Он бы не одобрил, если бы ты голодал.

Я взял хлеб. Он был чёрствый. Я съел его весь.

— Я позвоню в бюро, — сказал я. — Найду машину. Оформлю документы. Похороны в пятницу.

— В пятницу, — повторила Гульнара. — Это через два дня.

— Да.

— Успеем?

— Успеем.

Она посмотрела на меня. Долго.

— Ты хороший мальчик, — сказала она.

— Мне тридцать пять.

— Это не важно.

Она встала и пошла в комнату. Я остался на кухне. Достал телефон. Написал Асе: «Рашид умер. Похороны в пятницу. Тимуру нужна помощь».

Она ответила через минуту: «Я приеду».

Я написал: «Не надо. Тебе далеко».

Она написала: «Я не тебе. Я Тимуру».

Я положил телефон. За окном светало. Снег шёл сильнее. На площади гасли фонари, и баннер про город, в котором хочется остаться, становился просто белым прямоугольником.

2. Без галстука

Утром я поехал в морг.

Ольшанский морг был в одноэтажном здании за больницей. На двери висела табличка «Патологоанатомическое отделение», а под ней — бумажка, приклеенная скотчем: «Стучать два раза. Второй раз — громче».

Я постучал два раза. Потом громче.

Открыла женщина в халате. Лет пятидесяти, с усталым лицом и причёской, которая держалась на честном слове и лаке.

— Здравствуйте, — сказал я. — Я из бюро «Последний путь». По Ахметову.

Она посмотрела на меня. Потом на мой костюм. Потом на галстук, которого не было.

— Вы Гриша?

— Да.

— Рашид говорил про вас. — Она открыла дверь шире. — Проходите.

В морге пахло формалином и холодом. Я знал этот запах. Он не вызывал у меня ничего. Это была моя работа. Я умел выключать нос так же, как другие выключают телефон.

— Документы есть? — спросила она.

— Есть. Свидетельство, паспорт, полис.

— Хорошо. — Она села за стол. — Причина смерти — сердечная недостаточность. Врач написал. Печать есть. Забирать будете сегодня?

— Завтра. Нам нужно подготовить.

— Подготовите у нас или у вас?

— У вас.

Она кивнула. Потом посмотрела на меня.

— Вы его знали?

— Знал.

— Он был хороший.

— Да.

— Он мне однажды помог. — Она отложила ручку. — У меня муж умер три года назад. Рашид пришёл, сел вот на этот стул и сказал: «Не торопись». Я говорю: «Куда торопиться?» Он говорит: «Никуда. Просто не торопись». Я не поняла тогда. Теперь понимаю.

Я не сказал ничего. В моей работе есть правило: не перебивать. Люди сами рассказывают то, что им нужно рассказать.

— Забирайте в четверг, — сказала она. — К трём будет готов.

— Спасибо.

— Вам спасибо. — Она посмотрела на меня. — Вы всегда без галстука?

— Сегодня без.

— Хорошо. С галстуком было бы хуже.

Я вышел на улицу. Тимур ждал в машине. Он не поехал в морг. Сказал, что не может. Я не стал уговаривать.

— Ну что? — спросил он.

— В четверг. В три.

— А потом?

— Потом в Дом культуры. Я договорился с Асей. Она поговорит с городом.

— А если не разрешат?

— Разрешат.

— Почему?

— Потому что мы поставим сто стульев и никому не скажем, что придёт триста.

Он посмотрел на меня.

— Ты врёшь.

— Я работаю.

— Это одно и то же.

— Нет, — сказал я. — Это разные вещи. В одной ты врёшь людям. В другой ты врёшь бумагам.

Он засмеялся. Впервые за сутки. Потом замолчал.

— Гриша.

— Что?

— Как его одеть?

— В чём он хотел?

— Он не говорил.

— Тогда в чём ты его помнишь?

Тимур подумал.

— В рубашке. В клетчатой. И в куртке. Он всегда носил куртку, даже дома.

— Куртку нельзя. В гробу будет тесно.

— Он не любил тесно.

— Я знаю.

Мы поехали в магазин. Купили рубашку, брюки, носки и тапочки. Тимур хотел купить галстук. Я сказал:

— Не надо.

— Почему?

— Он просил.

— Он пошутил.

— Я знаю. Но я всё равно не надену.

Тимур посмотрел на галстуки. Потом сказал:

— Ладно.

Мы вернулись домой. В квартире было полно людей. Пришла соседка, пришла женщина из бухгалтерии автовокзала, пришёл мужчина с рынка, который знал Рашида сорок лет. Все говорили шёпотом. Все приносили еду. На столе стояли пироги, банки с вареньем, пакеты с печеньем. Кто-то принёс курицу. Кто-то — рыбу. Кто-то — бутылку водки, которую никто не открыл.

Гульнара принимала всех. Она была в чёрном платке. Она не плакала. Она говорила: «Спасибо. Проходите. Садитесь». Она была как хозяйка на поминках, которые ещё не начались.

Я пошёл в комнату. Рашида уже переложили на стол. Он лежал в рубашке, которую мы купили, и в брюках. Носки были чёрные. Тапочки стояли рядом.

Я достал из сумки бритву, крем и полотенце. Побрил его. Это была самая простая часть работы. Потом умыл лицо. Причесал. Он всегда причёсывался набок. Я причесал набок.

Потом я посмотрел на его руки. Они были сложены на груди. Я разжал их. Вложил в правую руку маленький клубок? Нет. Не стал. Я не знал, во что он верил.

Тимур вошёл. Он держал сложенный лист бумаги.

— Что это? — спросил я.

— Расписание.

— Какое?

— Автобуса. Третий маршрут. — Он развернул лист. — Мне дала женщина на вокзале. В октябре. Когда он уходил. Сказала: «Пусть носит в кармане».

Я взял лист. Обычное расписание: депо, рынок, больница, обратно. Внизу — время последнего рейса.

— Положи ему в карман, — сказал я.

Тимур посмотрел на отца.

— Можно?

— Можно.

Он подошёл. Расстегнул пиджак? Пиджака не было. Он положил расписание в карман брюк. Потом поправил руку отца. Потом отступил.

— Он теперь доедет? — спросил он.

— Доедет.

— Куда?

— Куда надо.

Тимур кивнул. Потом сказал:

— Я не знаю, как жить дальше.

— Я тоже.

— Ты работаешь с этим каждый день.

— Я работаю с чужими отцами. Со своим — не умею.

Он посмотрел на меня. Потом сказал:

— Ты сильный.

— Нет.

— Ты не плачешь.

— Это не сила. Это привычка.

— Плохая?

— Удобная.

Он вышел. Я остался. В комнате было тихо. За окном шёл снег. Я стоял и смотрел на человека, который сказал мне: «Ты был работник. Теперь ты человек». Я хотел сказать ему что-то важное. Но он уже не мог меня перебить. Это было единственное преимущество мёртвых, и оно было не преимуществом.

Я наклонился и сказал:

— Я снял галстук.

Он не ответил.

— Вы были правы, — сказал я. — Я был работник. Я до сих пор работник. Но я стараюсь.

Я выпрямился. Поправил одеяло. Потом достал из кармана оба галстука и положил их на стул. Один был мятый, с табаком. Другой — гладкий, чёрный.

Я не знал, зачем я их принёс. Может быть, чтобы доказать ему. Может быть, чтобы доказать себе.

3. Похороны

Шестого ноября в Ольше шёл снег.

Дом культуры «Строитель» стоял на площади, как старый корабль, который забыли вытащить на берег. Колонны, лепнина, три ступени. Над входом — выцветшая афиша «Три сестры. 2010». Её так и не сняли.

В фойе пахло пылью и цветами. Цветов было много: хризантемы, гвоздики, какие-то белые шары на длинных стеблях. Их приносили люди, которых я не знал. Они входили, снимали шапки, смотрели на сцену и говорили: «Здесь всё по-прежнему».

На сцене стоял гроб. Он был тёмный, полированный, с ручками. Я выбирал его вместе с Тимуром. Тимур сказал: «Самый простой». Я сказал: «Самый простой — это без ручек». Он сказал: «С ручками. Чтобы было за что держаться». Мы взяли с ручками.

Рядом с гробом стоял стол, накрытый чёрной тканью. На столе — фотография Рашида в фуражке. Он смотрел с неё так, будто собирался сказать: «Осторожно, двери закрываются».

Стульев было сто. Пришло триста.

Люди стояли в проходах, у стен, в дверях. Кто-то принёс раскладной стул. Кто-то сидел на подоконнике. В зале было холодно. Батареи шумели, но не грели. Люди не снимали пальто.

Я стоял у сцены и смотрел на зал. Я знал этот зал пустым. Я знал его с пятью рядами. Я знал его с запахом пыли и мышиным помётом за кулисами. Теперь он был полон людей, и все они смотрели на меня.

Я достал лист. Я всегда выступаю с листом. Даже если знаю текст наизусть. Лист — это разрешение не смотреть в глаза.

«Рашид Ахметович Ахметов. Родился в тысяча девятьсот пятьдесят третьем году. Работал водителем автобуса. Сорок лет — третий маршрут».

Я посмотрел на зал. Потом сложил лист. Потом убрал его в карман.

— Я не буду читать, — сказал я. — Он бы сказал: «Не суетись».

В зале кто-то засмеялся. Потом замолчал.

— Я знал Рашида Ахметовича три месяца, — сказал я. — Это мало. Но иногда три месяца — это больше, чем сорок лет. Потому что иногда человек открывается не тем, кто рядом давно, а тем, кто пришёл поздно.

Я посмотрел на Тимура. Он сидел в первом ряду, между Гульнарой и Оксаной. Он был в чёрном свитере. Без галстука.

— Он водил третий маршрут, — сказал я. — Депо. Рынок. Больница. Три остановки. Он знал, кто на какой выходит. Не по имени. По лицу. Он говорил: «Это не пассажиры. Это люди».

В зале стало совсем тихо.

— Он говорил: «Осторожно, двери закрываются». Люди не слушали. Он всё равно говорил. Каждый раз. Сорок лет.

Я помолчал.

— Он был болен. Он забывал слова. Он забывал лица. Однажды он забыл, как зовут его сына. Но он помнил маршрут. Он помнил, что водитель должен объявлять остановки. Он помнил, что нельзя закрывать двери перед человеком, который ещё не вышел.

Я посмотрел на Тимура. У него дрожали плечи. Гульнара держала его за руку.

— Я работаю в похоронном бюро, — сказал я. — Я говорю на таких встречах каждый день. Я знаю, что нужно говорить. Я знаю, что нельзя говорить. Но сегодня я не знаю.

Я замолчал. В зале кто-то кашлял. Кто-то шмыгал носом. Кто-то смотрел в телефон.

— Он сказал мне одну вещь, — сказал я. — Он сказал: «Ты был работник. Теперь ты человек». Я не понял. Я работаю с мёртвыми. Я привык быть работником. Это удобно. Ты приходишь, делаешь, уходишь. Ты не привязываешься. Ты не плачешь. Ты не помнишь.

Я посмотрел на гроб.

— Рашид Ахметович, — сказал я. — Я помню.

В зале кто-то заплакал. Громко, не стесняясь. Это была женщина из бухгалтерии автовокзала. Она закрыла лицо руками, и её сумка упала на пол.

Я хотел сказать ещё что-то. Но Тимур встал. Он подошёл к сцене. Он посмотрел на отца. Потом на зал.

— Он разрешил Грише не надевать галстук, — сказал Тимур. — Гриша снял. А я надел. Потом снял. Потом опять надел. Потом опять снял. Он бы сказал: «Ты чего суетишься?»

Зал засмеялся. Тимур тоже. Потом он вытер лицо рукавом.

— Он говорил: «Нормально всё», — сказал Тимур. — Когда было не нормально. Когда было совсем не нормально. Он говорил это, чтобы я не боялся. Я говорил это, чтобы он не боялся. Мы оба врали. Но это была хорошая ложь.

Он замолчал. Потом сказал:

— Нормально всё, пап.

Он вернулся на место. Гульнара встала. Она подошла к сцене. Она была маленькая, в чёрном платке, с прямой спиной. Она посмотрела на гроб. Потом запела.

Я не знал слов. Я не знал мелодии. Это была татарская песня, длинная, как дорога. Голос у Гульнары был не сильный, но точный. Она пела тихо. Зал слушал.

Когда она закончила, в зале было тихо. Потом заиграла музыка. Не орган. Просто запись на телефоне. Кто-то поставил её слишком громко, и она шипела.

Мы вынесли гроб. На улице было холодно. Снег шёл крупными хлопьями и ложился на крышку. Люди стояли вокруг и не расходились.

Катафалк стоял у входа. Рядом — старый автобус номер три. Тимур договорился с депо. Автобус был пустой. На лобовом стекле табличка: «В парк».

— Он поедет за нами, — сказал Тимур.

— Кто?

— Автобус.

— Зачем?

— Затем, что он водил его сорок лет.

Я не стал спорить. Мы поехали. Катафалк впереди, автобус сзади. Маршрут был тот же: депо, рынок, больница. На каждой остановке автобус останавливался. Двери открывались. Потом закрывались. Никто не входил. Никто не выходил.