Бабушкины вечера. Я стою

— Хозяин, — говорит она. — Это я. Оля.

Двор молчит. Потом петух кричит. Один раз. Ольга вздрагивает.

— Он меня не узнал, — говорит она.

— Он тебя не знает.

Ольга входит. Соня идёт за ней.

В горнице Ольга останавливается. Смотрит на стол. На четыре тарелки. На хлеб в четвёртой. Долго.

— Ты всё ещё ставишь, — говорит она.

— Ставлю.

— Зачем?

— Так надо.

— Кому?

— Дому.

Ольга закрывает глаза. Открывает. Потом ставит на стол сумку. Расстёгивает. Достаёт папку. Кладёт перед Соней.

— Что это?

— Бумаги. Я нашла покупателя. Хороший дом в Костроме. Или квартира в Москве. Я помогу с первого взноса. Ты сможешь учиться. Работать. Жить.

Соня смотрит на папку. Не открывает.

— Я не продаю.

— Соня.

— Я не продаю.

— Послушай меня. — Ольга садится на лавку. — Тебе двадцать шесть. Ты живёшь одна в деревне, где никого нет. У тебя нет работы. Нет семьи. Нет...

— У меня есть дом.

— Дом — это не жизнь.

— Для тебя — нет. Для меня — да.

Ольга смотрит на неё. Долго. Потом говорит:

— Я не хочу ссориться. Я приехала помочь.

— Ты приехала продать.

— Я приехала вытащить тебя отсюда.

— Меня не надо вытаскивать.

— Надо. — Ольга наклоняется. — Соня, посмотри на себя. Ты босая. Ты в старом платье. Ты говоришь с домом. Ты ставишь еду покойникам. Это не жизнь. Это...

— Что?

— Это болезнь.

Соня молчит. Потом кладёт руку на стол. Левую. Закатывает рукав.

Кожа тёмная. От запястья до пальцев. Как земля. Как кора. Как что-то, что не её.

Ольга смотрит. Долго. Потом берёт её руку. Поворачивает. Трогает. Кожа холодная.

— Что это?

— Плата.

— За что?

— За тебя.

Ольга отпускает руку. Отшатывается.

— За меня?

— Ты уехала. Кто-то должен был остаться.

— Я не просила...

— Не просила. Но так вышло.

Ольга встаёт. Отходит к окну. Стоит спиной. Плечи дрожат.

— Я хотела тебя забрать, — говорит она. — Ты помнишь?

— Помню.

— Мы приехали. На следующий день. Я собрала твои вещи. Ты села на пол и не встала. Я несла тебя. Ты вырывалась. Я донесла до калитки. Потом... — Она замолкает.

— Потом машина не завелась, — говорит Соня.

— Да.

— И вы пошли пешком.

— Да.

— И я села на дорогу.

— Да.

— И ты меня оставила.

Ольга оборачивается. Глаза мокрые.

— Я не оставила. Я испугалась.

— Чего?

— Тебя. — Ольга вытирает глаза. — Ты смотрела на меня. Не как ребёнок. Как... как будто ты уже всё знала. И я подумала: если я тебя заберу, что-то случится. Что-то страшное. Я не знала что. Я испугалась.

Соня смотрит на неё. Долго.

— Я тоже испугалась, — говорит она. — Тогда. Ночью. Когда осталась одна.

Она встаёт. Подходит к печи. Открывает дверцу. Огонь горит.

— Ты не виновата, — говорит Соня. — И я не виновата. Так вышло.

— Я могла остаться.

— Могла.

— Почему не осталась?

— Потому что кто-то должен был жить. — Соня закрывает дверцу. — Ты уехала. Ты жила. Я рада.

Ольга смотрит на неё. Потом садится. Медленно. Как будто у неё подкосились ноги.

— Я не жила, — говорит она. — Я все эти годы... Я каждую ночь видела поле. Я просыпалась и смотрела в окно. В Москве. В окно. А там стена. Я смотрела на стену и думала: там кто-то стоит. Я не знала кто. Я не хотела знать.

Соня садится напротив. Держит кружку. Не пьёт.

— Теперь знаешь.

— Теперь знаю.

Они сидят молча. Долго. За окном светит солнце. Куры ходят по двору. Всё как всегда.

***

Ночью Ольга не спит.

Соня слышит. Боковка за перегородкой. Ольга ворочается. Вздыхает. Потом встаёт. Ходит. Останавливается у окна.

Соня лежит на полу. Не спит. Смотрит в потолок. Трещина на месте. Похожа на реку.

Потом Ольга говорит:

— Кто там?

Соня садится. Слушает.

— Кто там? — повторяет Ольга. Громче.

Соня встаёт. Подходит к перегородке. Ольга стоит у окна. Смотрит в поле. Руки на стекле.

— Мама.

Ольга не оборачивается.

— Там женщина, — говорит она. — В красном платке.

Соня подходит к окну. Смотрит.

У межи стоит женщина. В красном платке. В темном платье. Лицо белое. Не разобрать. Она стоит. Не двигается.

— Это бабушка, — говорит Ольга.

— Нет.

— Это её платок. Я помню. Она его носила. Всегда.

— Это не она.

— Она поёт, — говорит Ольга. — Слышишь?

Соня слышит. Тихо. Далеко. Женский голос. Старая песня. Без слов. Только мотив.

— Это мама, — говорит Ольга. — Она мне пела. В детстве.

— Мама умерла.

— Я знаю. Но она поёт.

Ольга идёт к двери. Соня хватает её за руку.

— Не выходи.

— Там мама.

— Нет.

— Я слышу.

— Поле умеет петь.

Ольга оборачивается. Смотрит на неё. Глаза широкие. В них — страх. И что-то ещё. Надежда.

— А если это правда она?

— Тогда тем более не выходи.

— Почему?

— Потому что она бы сказала: «Стой».

Ольга замирает. Женщина у межи поднимает руку. Медленно. Машет. Один раз.

Ольга поднимает руку. Соня хватает её. Прижимает к груди.

— Не махай.

— Она машет.

— Она всегда машет.

Женщина опускает руку. Стоит. Потом поворачивается. Уходит. Медленно. В поле. Трава не шевелится. Песня обрывается. Тишина.

Ольга стоит. Дрожит. Соня держит её. Долго.

— Это было? — спрашивает Ольга.

— Было.

— Что это?

— Приглашение.

Ольга смотрит на поле. Потом на Соню.

— Меня?

— Тебя.

— Почему?

— Потому что ты сказала «нет».

Ольга закрывает глаза. Соня уводит её в боковку. Укладывает. Накрывает одеялом. Садится рядом. Не спит. До утра.

***

Утром Ольга говорит:

— Я останусь на неделю.

Соня смотрит на неё.

— На неделю.

— Помогу с домом. С крышей. Потом уеду.

— Хорошо.

— Ты мне не веришь.

— Не верю.

— Почему?

— Потому что ты уже говорила «потом уеду». Восемнадцать лет назад.

Ольга молчит. Потом говорит:

— Я заслужила.

— Да.

Они пьют чай. Молча. Потом Соня говорит:

— Сегодня пойдём на бугор. К бабушке.

— Зачем?

— Поздороваться.

Ольга смотрит на неё. Потом кивает.

***

На бугре Ольга стоит долго.

Смотрит на крест. На табличку. На землю. Потом опускается на колени. Плачет. Тихо. Без всхлипов. Соня стоит рядом. Не трогает.

— Я не приезжала, — говорит Ольга. — Восемнадцать лет. Я не приезжала.

— Приезжала. Один раз. В двадцать седьмом.

— Один раз.

— Мне хватило.

Ольга поднимает голову. Смотрит на неё.

— Ты меня ненавидишь?

— Нет.

— Почему?

— Потому что ненависть — это счёт. А я не считаю.

Ольга вытирает лицо. Встаёт. Смотрит на поле. За бугром. За рекой. Трава стоит.

— Там кто-то есть, — говорит она.

— Есть.

— Он ждёт?

— Ждёт.

— Кого?

— Тебя.

Ольга смотрит на неё. Долго. Потом говорит:

— Я не хочу.

— Я знаю.

— Что мне делать?

— Не отвечать. Не махать. Не называть. И не уезжать до снега.

— А потом?

— Потом посмотрим.

Ольга кивает. Они идут домой. Молча.

***

Вечером Соня рассказывает сказку о седьмой.

Они сидят за столом. Ольга ест кашу. Вера — тоже. Вера смотрит на Ольгу. Ольга смотрит на Веру. Они не разговаривают. Но и не враждуют.

— Слушайте, — говорит Соня. — Не перебивайте.

СказкаСказка о седьмой

Жили две сестры. Старшая — Аграфена. Младшая — Евдокия. Старшая была тихая. Младшая — красивая. Старшая умела ждать. Младшая умела хотеть.

Пришло время младшей вставать на межу. Мать сказала:

— Евдокия. Твой черёд.

Евдокия сказала:

— Я не буду.

Мать сказала:

— Надо.

Евдокия сказала:

— Не буду. Я хочу жить. Я хочу замуж. Я хочу детей. Я хочу уехать.

Мать заплакала. Старшая сказала:

— Я встану.

Мать сказала:

— Ты не можешь. Ты не седьмая.

Старшая сказала:

— Какая разница. Кто-то должен.

И встала.

Она стояла семь лет. Ни разу не села. Ни разу не обернулась. Ела мало. Спала стоя. Люди приносили ей хлеб. Она брала. Люди приносили воду. Она пила. Но не садилась.

Через семь лет она сказала матери:

— Я устала.

Мать сказала:

— Потерпи.

Она сказала:

— Я терплю.

Ещё год стояла. Потом вышла в поле. Не перешла. Просто вышла. Встала в траву. И её не стало.

Младшая в это время жила в городе. Вышла замуж. Родила дочь. Была счастлива. Однажды ей приснилась сестра. Стояла в траве. Босая. В рубашке. Сказала:

— Я за тебя стояла. Теперь ты за меня.

Младшая проснулась. Заплакала. Но не вернулась.

Через год она утонула в реке. Тела не нашли. Мать поставила крест на бугре. Без могилы.

А старшая осталась в поле. Никто не знает, где она. Может, она до сих пор стоит. Может, ждёт, когда младшая вернётся и скажет:

— Я встану.

Но младшая не вернётся. И старшая это знает. И всё равно стоит.

Соня замолчала. Ольга сидела неподвижно. Ложка в руке. Каша стыла.

— Это про меня, — сказала она.

— Это про всех, — сказала Соня.

— Нет. — Ольга положила ложку. — Это про меня. Я — Евдокия. Я сказала «нет». И мама... — Она замолчала. — Бабушка Аграфена? Она была?

— Была.

— Я её не помню.

— Ты её не видела. Она умерла до твоего рождения. Но она стояла за тебя.

Ольга закрыла глаза. Долго сидела. Потом встала. Вышла из-за стола. Подошла к сундуку. Открыла. Достала фотографию. Ту самую. С вырезанным местом.

— Это он? — спросила она.

— Он.

— Мама его вырезала.

— Да.

— Зачем?

— Чтобы не назвать.

Ольга смотрела на белое место. Долго. Потом провела пальцем по краю. Аккуратно. Как по ране.

— А если назвать?

— Тогда он сядет.

— За стол?

— За стол.

Ольга посмотрела на четвёртую тарелку. На хлеб.

— Он уже сидит?

— Нет.

— А что он делает?

— Ждёт.

Ольга положила фотографию на место. Закрыла сундук. Потом подошла к столу. Коснулась четвёртой тарелки. Отдёрнула руку.

— Она тёплая, — сказала она.

— Да.

— Почему?

Соня посмотрела на тарелку. Потом на Ольгу.

— Потому что ты приехала.

Ольга побледнела. Соня взяла тарелку. Поставила на место. Ровно. Посередине.

— Не трогай её, — сказала она. — Пожалуйста.

Ольга кивнула. Села. Взяла ложку. Каша была холодная. Она всё равно ела.

В доме пахло полынью. И чем-то ещё. Чем-то, чего Соня не могла назвать. Чем-то, что пахло дорогой.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

СЕНТЯБРЬ. СКАЗКИ

Сказка — дверь. Слушай — не открывай. — Из бабушкиных тетрадей

Глава 5

Счёт

Вера остаётся.

День. Два. Неделя. Она не говорит о городе. Не собирает вещи. Не спрашивает про поезд. Она чинит крышу. Меняет доску. Заколачивает окно в пустом доме. Колет дрова. Соня смотрит, как она работает. Вера работает быстро, уверенно. Как будто всю жизнь только это и делала.

— Где научилась? — спрашивает Соня.

— В мастерской. Мы реставрировали дома. Старые. Как этот.

— Этот не реставрируют.

— Почему?

— Он не старый. Он живой.

Вера усмехается. Потом смотрит на дом. Долго.

— Он правда живой?

— Правда.

— Как?

— Скрипит. Дышит. Слушает.

— Все дома скрипят.

— Не так.

Вера не спорит. Она берёт молоток. Идёт к забору. Соня смотрит ей вслед. Вера идёт по двору. Не спешит. Не боится. Двор её принимает. Соня видит: куры не разбегаются. Петя не кричит. Сено в сарае примято с той стороны, где Вера стояла утром. Дом привыкает. Это плохо. Это очень плохо.

***

Ночью Вера считает во сне.

Соня слышит. Сначала тихо. Потом громче. Цифры. Одна за другой. До девяти. Потом пауза. Потом опять.

Соня встаёт. Подходит к боковке. Вера лежит на спине. Глаза закрыты. Губы двигаются.

— Одна, — говорит Вера. — Две. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Девять.

Пауза.

— Десять.

Соня хватает её за плечо. Трясёт.

— Вера.

Вера открывает глаза. Смотрит. Не понимает.

— Что?

— Ты считала.

— Я спала.

— Во сне тоже считается.

Вера садится. Трёт лицо. Долго молчит.

— Я видела женщин, — говорит она. — Стоят в ряд. В поле. Девять. Одна за другой. Длинные. Как тени. Я считала. Их девять. А потом... — Она замолкает.

— Что потом?

— Там было ещё одно место. Пустое. Я хотела посчитать до десяти. Но не успела.

Соня смотрит на неё. В темноте глаза Веры блестят.

— Ты не должна была считать.

— Я не хотела. Оно само.

— Оно всегда само. — Соня садится на край постели. — Слушай. Счёт — это дверь. Ты её открыла. Теперь надо закрыть.

— Как?

— Не считать. Днём. Ночью. Вслух. Про себя. Никогда.

— А если я увижу?

— Отвернись.

— А если не смогу?

— Сможешь. — Соня берёт её за руку. — Ты уже видишь. Это не отменить. Но считать — не обязательно.

Вера кивает. Потом говорит:

— Кто они?

— Кто?

— Женщины. В поле.

Соня молчит. Долго. Потом говорит:

— Те, кто стоял до меня.

— Все?

— Все.

— И бабушка?

— И бабушка.

Вера смотрит на окно. За окном темно. Поле не видно. Но оно там.

— А десятая? — спрашивает она.

— Нет никакой десятой.

— Было место.

— Место есть всегда. Это не значит, что оно твоё.

Вера отворачивается. Ложится. Соня сидит рядом. Не уходит. До утра.

***

Утром Соня ведёт её к межевому камню.

Камень плоский. Вкопан в землю у межи. Серый. Мокрый от росы. На камне — хлеб. Вчерашний. Не тронут.

— Смотри, — говорит Соня. — Это камень. На него кладут хлеб для тех, кто за межой.

— Кто кладёт?

— Я. Иногда Варя клала.

— А теперь?

— Теперь я.

Вера смотрит на хлеб. Потом на поле. Трава стоит. Высокая. Седая.

— Там кто-то есть?

— Есть.

— Он берёт хлеб?

— Иногда.

— А если не берёт?

— Значит, не принял. Надо класть снова.

Вера кивает. Соня отводит её на шаг. Ставит лицом на восток.

— Слушай. Утром, когда встаёшь, выходишь на крыльцо. Кладёшь руку на косяк. Стучишь три раза. Говоришь: «Хозяин, я выхожу. Не серчай». Потом идёшь на восток. Кланяешься. Говоришь: «Здравствуй, солнце. Здравствуй, день. Здравствуй, тот, кто за межой. Я стою».

Вера повторяет. Медленно. Слова выходят криво. Не так, как надо. Но Соня не поправляет.

— Хорошо, — говорит она.

— Это всё?

— Нет.

— А что ещё?

— Остальное — потом.

— Почему не сейчас?

— Потому что это не работа. Это жизнь. А ты ещё не выбрала.

Вера смотрит на неё. Долго.

— А если выберу?

— Тогда я скажу тебе всё. Но не раньше.

— А если я уже выбрала?

Соня молчит. Потом говорит:

— Тогда ты ещё не поняла, что выбрала.

***

Днём приходят тётя Шура и тётя Катя.

Они стоят у калитки. В руках — вёдра. Пустые.

— Соня, — говорит тётя Шура. — Дай воды.

Соня смотрит на вёдра. Потом на их лица.

— У вас свой колодец.

— Был. — Тётя Катя вздыхает. — Теперь горчит.

— Когда?

— С прошлой недели. Сначала чуть-чуть. Теперь совсем. Как полынь. Только хуже.

Соня берёт вёдра. Идёт к своему колодцу. Достаёт воду. Наливает. Вода чистая. Прозрачная. Тётя Шура смотрит на неё. Долго.

— Твой колодец не горчит?

— Нет.

— Почему?

— Потому что я кормлю.

Тётя Шура кивает. Берёт ведро. Потом говорит:

— Соня. Мы тут подумали.

— О чём?

— О тебе. — Тётя Шура смотрит на неё. — Ты одна. Варя умерла. Девчонка приезжая. Мать городская. Ты одна.

— Я знаю.

— Мы можем стоять с тобой.

Соня поднимает голову.

— Как?

— Как раньше. Вместе. Утром. На меже.

— Нельзя.

— Почему?

— Межа держит одного.

— Раньше держала, — говорит тётя Катя. — Теперь не знаем. Может, держит троих. Может, держит всех.

Соня смотрит на них. Долго. Потом говорит:

— Я спрошу.

— У кого?

— У межи.

Тётя Шура кивает. Забирает ведро. Уходит. Тётя Катя идёт за ней. У калитки оборачивается.

— Соня.

— Что?

— Не тяни. Поле не ждёт.

Они уходят. Соня стоит с ведром. Смотрит на воду. В воде — её лицо. И ещё одно. Глубоко. Белое.

Она выливает воду на землю. Набирает снова. Смотрит. Только её лицо.

***

Вечером Вера считает тени.

Соня не видит. Она в доме. Ставит тарелки. Вера на крыльце. Смотрит на межу. Тени длинные. Вечерние. От дома. От колодца. От сарая. От неё.

Вера считает. Не вслух. Про себя. Она не хочет. Но глаза считают сами. Одна. Две. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Девять.

Девять теней. У межи. Хотя там никого нет.

Вера стоит. Смотрит. Тени не двигаются. Потом одна отделяется. Высокая. В плаще. Идёт к ней. Медленно. Трава не шевелится.

Вера не отступает. Она смотрит. Тень подходит к калитке. Останавливается. Поднимает руку. Машет.

Вера поднимает руку. Машет в ответ.

Соня выбегает. Хватает её. Тянет в дом.

— Ты что делаешь?

— Он помахал.

— Ты махала?

— Махала.

— Сколько раз?

— Один.

Соня закрывает дверь. Задвигает засов. Прислоняется спиной. Смотрит на Веру.

— Ты считала.

— Я не...

— Сколько?

Вера молчит. Потом говорит:

— Девять.

Соня закрывает глаза. Долго стоит. Потом открывает.

— Девять, — говорит она. — Ты посчитала девять.

— Что это значит?

— Это значит, что ты их видишь. Всех.

— Кого?

— Тех, кто стоял. — Соня отходит от двери. — Они стояли в ряд. Ты их посчитала. Теперь они знают, что ты знаешь.

— Что я знаю?

— Что они есть.

Вера смотрит на неё. Потом на дверь. На засов.

— Я не хотела.

— Знаю.

— Что теперь?

— Теперь — не считать. И не махать. И не отвечать.

— А если они снова?

— Они снова. — Соня идёт к печи. — Они всегда снова.

***

На столе — четвёртая тарелка.

Соня видит трещину. Тонкую. От края к середине. Как волос. Она берёт тарелку. Поворачивает. Трещина с обратной стороны тоже. Сквозная.

— Что это? — спрашивает Вера.

— Трещина.

— От чего?

Соня молчит. Потом ставит тарелку на место.

— От счёта.

Вера смотрит на тарелку. На хлеб. На трещину. Потом на Соню.

— Я её сломала?

— Нет.

— А кто?

— Ты показала, что видишь. — Соня садится. — Тарелка — это место. Ты посчитала места. Одно треснуло.

— Какое?

— Четвёртое.

Вера бледнеет.

— Это плохо?

— Это не хорошо.

— Что теперь?

— Теперь он знает, что ты видишь. — Соня смотрит на трещину. — И он знает, что ты можешь занять место.

— Я не хочу.

— Хотеть мало.

Вера садится напротив. Смотрит на тарелку. Долго.

— Соня, — говорит она. — А если я уеду?

— Уезжай.

— Ты меня отпустишь?

— Я тебя выгоню.

Вера поднимает глаза.

— Правда?

— Правда. — Соня смотрит на неё. — Завтра. Я дам тебе денег на такси. Ты уедешь. До снега. И не вернёшься.

— А если я не уеду?

— Тогда тебе придётся стоять. — Соня наклоняется. — А стоять — это не стоять. Это не уходить. Никогда.

— А ты?

— Я не ушла.

Вера молчит. Долго. Потом говорит:

— Я подумаю.

— Думай до утра.

***

Ночью Соня рассказывает сказку о четвёртой.

Она не хочет. Но Вера просит. Говорит: «Расскажи. Я не буду считать». Соня смотрит на неё. Долго. Потом кивает.

— Слушай.

СказкаСказка о четвёртой

Жила женщина. У неё был дом, был двор, был колодец. Была межа. Всё было. Только не было гостей.

Никто к ней не ходил. Дорога была дальняя. Люди боялись. Она жила одна. Ела одна. Спала одна. Говорила сама с собой.

Однажды она поставила на стол четвёртую тарелку. Не для кого-то. Просто поставила. Положила хлеб. Села напротив. Стала ждать.

Никто не пришёл.

На следующий день она поставила снова. И на следующий. И так — год. Каждый день. Утром и вечером. Хлеб в тарелку. Ложку рядом. Села. Подождала. Убрала.