Бабушкины вечера. Я стою

Александр Жарков

Бабушкины вечера. Я стою

Что было — не считай. Что будет — не зови. Что стоит — держи. — Из тетради девятой

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

АВГУСТ. ВОЗВРАЩЕНИЕ

Что ушло — не гонись. Что вернулось — не гони. — Из бабушкиных тетрадей

Глава 1

Дом

Дом просыпается раньше Сони.

Сначала скрипит половица в сенях. Потом оседает печь. Потом в трубе трогается ветер — тихо, как будто кто-то вздохнул во сне. Соня лежит с открытыми глазами. Она знает каждый звук. Она знает: это не дом проснулся. Это дом проверяет, проснулась ли она.

Она встаёт.

В комнате серо. За окном туман. Август. Она не считает, какой он по счёту. Тело помнит: давно. Руки помнят. Спина помнит. Ноги помнят холод пола.

Она стелет постель. Кладёт подушку так, чтобы угол смотрел на окно. Бабушка так клала. Соня не помнит, почему. Она просто делает.

Она надевает платье. Тёмное, ситцевое, до щиколоток. Сверху — кофту с длинным рукавом. Левый рукав она застёгивает на пуговицу у самого запястья. Под рукавом — рука. Левая. Тёмная. Как земля. Соня не смотрит на неё. Она знает.

На запястье — красная нитка. Три узла. Нитка старая, выцветшая, но красная. Она не снимается. Соня пробовала. В первый год. Потом перестала.

Она выходит в сени.

Половица скрипит под босой ногой. Соня кладёт правую руку на косяк. Три раза. Сухо. Отчётливо.

— Хозяин, я выхожу. Не серчай.

Двор молчит. Потом отвечает: петух кричит один раз, коротко, как будто кашляет. Соня улыбается. Петя молодой, голосистый, глупый. Петрович был умнее. Петрович умер в позапрошлую зиму. Соня не хоронила его — куры сами. Она не считала, сколько их осталось. Семь. Она знает, что семь, но не считает.

На крыльце роса. Соня босая. Она сходит на землю. Земля мокрая, холодная. Трава щекочет щиколотки. Соня идёт на восток. Останавливается. Кланяется. Низко.

— Здравствуй, солнце. Здравствуй, день. Здравствуй, тот, кто за межой. Я стою.

Солнца ещё нет. Но небо на востоке уже светлое, серо-розовое, как мясо. Соня выпрямляется. Смотрит. За двором — огород. За огородом — межа. За межой — поле. Поле стоит. Трава в нём высокая, седая от росы. Она не ложится. Даже когда ветер. Даже когда дождь. Соня знает: она не ложится никогда.

Она возвращается в дом. Открывает дверцу печи. Внутри зола. Серое, мёртвое, тёплое. Соня достаёт блюдце. Наливает молоко. Ставит в устье.

— Ешь, — говорит она. — Не серчай.

Молоко стоит. Потом на поверхности появляется рябь. Один круг. Второй. Соня не считает круги. Она закрывает дверцу. Не до конца. Хозяин должен дышать.

В сенях она открывает люк подпола. Из-под пола тянет холодом. Мокрой землёй. Старой картошкой. Соня кладёт на край кусок хлеба.

— Это тебе, — говорит она. — Не плачь. Я не открою.

Под полом тихо. В первые годы там плакали. Тихо, тонко, как ребёнок. Соня не утешала. Бабушка учила: утешение — это приглашение. Теперь не плачут. Теперь там просто холод. Соня ждёт. Потом закрывает люк. Кладёт нож крест-накрест. Лезвием к двери.

В сарае пахнет сеном и куриным помётом. Куры ещё сидят на насесте. Петя сидит выше всех. Смотрит на неё одним глазом. Потом другим.

— Петя, — говорит Соня. — Я пришла.

Она сыплет зерно. Куры сходят вниз. Начинают кудахтать. Петя слетает последним. Важно идёт по сараю. Соня смотрит на сено. Оно примято. Кто-то стоял здесь ночью. Или сидел. Соня не поправляет. Она выходит.

— Хозяин, — говорит она в темноту. — Я выхожу. Не серчай.

У колодца она останавливается. Ворот скрипит на втором обороте. Соня знает: свой скрипит дважды. Чужой — трижды. Сегодня — дважды. Она достаёт ведро. Вода тёмная. В ней — небо. Серое. И её лицо. Обычное. Двадцатишестилетнее. Только глаза не двадцатишестилетние. Она смотрит на них. Долго. Потом отводит взгляд.

Она достаёт из кармана кусок хлеба. Бросает в колодец.

— Хлеб тебе, — говорит она. — Ребёнка не тронь.

Вода принимает хлеб. Круги расходятся. Медленно. Соня не считает. Она смотрит, как хлеб тонет. Потом закрывает колодец крышкой. Кладёт на крышку камень. Уходит.

В доме она ставит на стол три тарелки. Три — для тех, кто живёт. Четвёртую — напротив. В четвёртую кладёт хлеб. В остальные — кашу. Молоко. Ложки.

Она садится. Смотрит на стол. Три тарелки. Она одна. Так надо. Так ставила бабушка. Так ставят все, кто стоит.

Она ест кашу. Медленно. Вкуса не чувствует. Но ест. Потому что надо. Потому что бабушка бы сказала: «Ешь».

За окном встаёт солнце. Свет идёт через двор. Ложится на пол. На стол. На четвёртую тарелку. Хлеб на ней тёплый. Как будто его только что испекли.

Соня доедает. Встаёт. Убирает посуду. Моет кружки. Вытирает стол. Потом садится на табурет у печи. Смотрит на огонь.

Печь горит ровно. Дрова берёзовые, сухие. Соня заготовила их в июне. Одна. Дед Митрич помогал, пока был жив. Дед Митрич умер в тридцать девятом. С тех пор — одна.

Она смотрит на огонь. Огонь смотрит на неё. Так они и сидят.

— Бабушка, — говорит Соня тихо. — Я справляюсь.

Печь молчит. Потом трещит. Одно полено оседает. Соня кивает. Как будто ей ответили.

***

Первую зиму она помнит по частям.

Помнит, как стояла на крыльце и смотрела, как машина уезжает. За рулём был отец. Мать сидела рядом. Она не обернулась. Соня ждала, что обернётся. Не дождалась. Машина скрылась за поворотом. Дорога осталась пустая.

Помнит, как Варя пришла вечером. Принесла кастрюлю щей и одеяло. Сказала:

— Я тебе не мать. Но я рядом. Буду приходить.

Соня сказала:

— Я сама.

Варя сказала:

— Знаю. Буду приходить.

И приходила. Каждое утро. Восемнадцать лет.

Помнит первую ночь, когда печь погасла. Она проснулась от холода. В доме было темно. Половицы скрипели. Соня лежала и слушала. Потом встала. Пошла к печи. Открыла дверцу. Зола была серая, мёртвая. Соня не знала, как топить. Бабушка топила. Соня смотрела, но не запомнила.

Она выбежала на улицу. Босая, в рубашке. Снег был первый, тонкий, как соль. Она бежала к Варе через два дома. Стучала в дверь. Варя открыла. Не испугалась. Взяла её на руки. Занесла в дом. Растёрла ноги. Напоила чаем.

— Ты хозяйка, — сказала Варя. — Хозяйка не бегает. Хозяйка топит.

— Я не умею.

— Научу.

Утром они вернулись. Дом был тёплый. Печь горела. Соня посмотрела на дрова — они лежали так, как их клала бабушка. Она не клала. Она не умела.

— Варя, — сказала Соня. — Кто затопил?

Варя посмотрела на печь. Потом на Соню.

— Дом, — сказала она. — Он тебя ждал. Не оставляй его без огня.

С тех пор Соня не оставляла. Ни разу. Даже летом. Даже когда болела. Даже когда хотела умереть.

Помнит, как первый раз поставила четыре тарелки. Ей было восемь. Она ставила три — себе, бабушке, Варе. Четвёртую поставила сама. Не думая. Варя пришла, увидела. Спросила:

— Кто четвёртый?

Соня сказала:

— Гость.

Варя не засмеялась. Не сказала, что гостей нет. Она посмотрела на тарелку. Долго. Потом сказала:

— Хлеба положи.

Соня положила.

Помнит, как в двенадцать лет попробовала снять нитку. Она не помнила, зачем её завязали. Она была ребёнком. Нитка мешала мыть руки. Соня потянула. Узел не поддался. Она взяла нож. Поддела. Нитка затянулась так, что посинела рука. Соня испугалась. Бросила нож. Нитка ослабла сама. На запястье остался след — тонкая белая полоса. Он до сих пор там.

Помнит, как в тринадцать лет увидела первую.

Она шла от колодца. У межи стояла старая женщина. В домотканой рубахе. Босая. Седые волосы заплетены в косу. Лицо как доска, выбеленная дождём. У неё не было тени. Солнце было сбоку. Тень должна была быть. Её не было.

Соня остановилась. Женщина посмотрела на неё. Сказала:

— Стоишь?

Соня сказала:

— Стою.

Женщина кивнула. Сказала:

— Хорошо.

И ушла. Не в поле. В сторону. Просто ушла. Соня не видела, куда.

Она никому не рассказала. Варе — не рассказала. Бабушке — не могла. Она была мёртвая. Соня просто запомнила. И потом, когда стало трудно, вспоминала: кто-то ещё стоял до неё. Кто-то ещё устал. Кто-то ещё не ушёл.

***

Она помнит, как бабушка рассказывала ей сказку о первой.

Это было в июне. Соня сидела на шестке, а бабушка месила хлеб. Руки у неё были в муке, белые до локтя. Левая уже тогда не поднималась выше плеча. Но месила она обеими. Упрямая.

— Слушай, дитятко, — сказала бабушка. — Не перебивай.

Соня не перебивала.

СказкаСказка о первой

Давно это было. Так давно, что и деревни не было. Был лес, было поле, была река. И жила женщина. Имени у неё не было. Не то чтобы забыли. Она его никому не говорила. Боялась. Кто имя знает — тот позовёт. А кто позовёт — тот заберёт.

Пришли к ней люди. Говорят:

— За полем стоит кто-то. Ходит. Машет. Сделай что-нибудь.

Она сказала:

— Я не умею.

Они сказали:

— Тогда стой.

Она сказала:

— Сколько?

Они сказали:

— Пока стоит.

Она вышла и встала.

Стояла день. Стояла два. На третий у неё замёрзли ноги. На седьмой она перестала их чувствовать. На девятый — перестала чувствовать руки. На сороковой — перестала чувствовать лицо. Но стояла.

Люди приносили ей хлеб. Она не ела. Боялась: сядет — поле пойдёт. Люди приносили воду. Она не пила. Боялась: наклонится — поле пойдёт. Люди спрашивали:

— Как тебя зовут?

Она не отвечала. Боялась: назовётся — поле услышит.

Так и стояла. Пока не стала межой. Не умерла — стала. Ноги ушли в землю. Руки стали травой. Лицо стало ветром. А имя осталось в ней, глубоко, как камень в реке. Никто его не достал.

С тех пор межа стоит. И пока она стоит, поле не идёт. А если кто спросит, кто её поставил, — не говори. Не называй. Пусть стоит.

Бабушка закончила. Вытерла руки о передник. Посмотрела на Соню.

— Поняла?

— Поняла.

— Что поняла?

— Что её никто не позвал.

Бабушка долго молчала. Потом сказала:

— Умная. В отца.

И больше ничего не сказала. Соня запомнила. Она рассказывает эту сказку себе каждое утро. Не для того, чтобы вспомнить. Чтобы не забыть, что она не первая.

***

К Варе она идёт в девять.

Два дома — это недалеко. Но идти надо через всю деревню. Соня идёт медленно. В руке — кувшин с молоком. В другой — хлеб, завёрнутый в полотенце.

Деревня молчит. Девять домов. Три живых. Шесть мёртвых. У мёртвых окна заколочены досками. У некоторых крыши провалились. В одном доме, у околицы, выросла берёза. Прямо из пола. Соня видела, как она росла. Сначала тоненькая, как прутик. Теперь — в три обхвата. Берёза стоит в горнице, где раньше стоял стол. Соня не заходит. Не потому, что боится. Потому что не её.

Дорога заросла. По ней не ездят. Автобус перестал ходить в тридцать девятом. Сначала — раз в неделю. Потом — раз в месяц. Потом — никак. Водитель, дядя Коля, умер. Нового не нашли. Молодые уехали. Старые умерли. Так и вышло.

Соня не уехала.

У дома Вари калитка открыта. Соня входит. Двор чистый. Куры ходят. Варя держала двор до последнего. Даже когда не могла встать, просила Соню: «Кур покорми. И двору скажи». Соня кормила. Говорила.

На крыльце она стучит. Три раза. Не по косяку — по двери.

— Варя. Это я.

— Заходи, — говорит Варя. Голос тонкий, сухой. Как бумага.

В доме пахнет болезнью. И молоком. И полынью. Соня кладёт хлеб на стол. Молоко — в крынку. Подходит к постели.

Варя лежит на спине. Маленькая. Сухая. Жёлтая. Одеяло до подбородка. Глаза открыты. Смотрит в потолок.

— Принесла? — спрашивает она.

— Принесла.

— Молоко?

— И хлеб.

— Хлеб — на стол. Молоко — в крынку. Не в чашку. В крынку.

— Сделала.

Варя поворачивает голову. Смотрит на неё. Долго.

— Ты не одна, — говорит она.

— Я знаю.

— Не знаешь. Ты думаешь, что одна. Это разное.

Соня садится на табурет. Берёт Варину руку. Рука сухая, лёгкая, как ветка.

— Ты не умираешь, — говорит Соня.

— Все умирают.

— Ты не умираешь сегодня.

Варя усмехается. Потом кашляет. Долго. Соня держит её. Ждёт. Кашель проходит.

— Я письмо написала, — говорит Варя. — В Кострому. Девчонке.

— Какой девчонке?

— Вериной матери сестра... — Варя замолкает. Дышит. — Не так. Моя племянница. Ленка. Умерла. Давно. У неё дочь. Вера. Двадцать два года. Одна. Я ей написала. Позвала.

— Зачем?

— Дом пустой. Кто-то должен быть.

— Дом не пустой. Я в нём живу.

— Не твой дом пустой. Мой.

Соня молчит.

— Ты не серчай, — говорит Варя. — Я не тебе. Я себе. Я всю жизнь рядом стояла. Смотрела. Не стояла. А теперь лежу и думаю: кто после меня? Ты — одна. Дом — один. Девчонка — одна. Может, вместе не одни.

— Ты её не знаешь.

— Знаю, что одна. Этого хватит.

Варя закрывает глаза. Дышит тяжело. Потом открывает.

— В сундуке, — говорит она. — Под смертным. Коробка. Отдашь ей. Или себе. Как выйдет.

— Что в коробке?

— Бумаги. Мария писала. Я хранила. Думала, сожгу. Не сожгла.

— Почему сейчас?

— Потому что ты выросла. И потому что поле проснулось.

Соня смотрит на неё.

— С чего ты взяла?

— Куры не несутся. Вода в колодце тёплая. И тень твоя стала короче. Я видела.

— Ты не считаешь.

— Я не считаю. Я смотрю. Это разное.

Соня опускает глаза. На левом запястье нитка. Три узла. Она чувствует, как нитка слабеет. Как будто кто-то тянет её с той стороны. Тихо. Осторожно. Она трогает узел. Он не развязан. Но он свободнее, чем вчера.

— Что? — спрашивает Варя.

— Ничего.

— Врёшь.

— Вру.

Варя усмехается.

— Хорошая была хозяйка, — говорит она. — Твоя бабка. Хорошая.

— Да.

— Ты тоже будешь. Если не одна.

Соня не отвечает. Она сидит. Держит руку. За окном светит солнце. Куры ходят по двору. Всё как всегда.

Потом Варя говорит:

— Иди.

— Я посижу.

— Иди. Мне надо поспать. А ты не спишь, когда я сплю.

Соня встаёт. Наклоняется. Целует её в лоб. Лоб сухой, горячий. Как печь.

— Я приду вечером.

— Приходи, — говорит Варя. — Если успеешь.

Соня выходит. Закрывает дверь. Стоит на крыльце. Дышит. Двор пахнет полынью и курами. Где-то далеко, за огородами, стоит поле. Соня не смотрит туда. Она идёт домой.

***

На обратном пути она видит тень.

Тень стоит у межи. Высокая. В плаще. Не двигается. Не машет. Просто стоит. Соня не считает. Она не смотрит на неё долго. Она идёт. Трава под ногами мокрая.

Когда она доходит до калитки, тень всё ещё стоит. Соня закрывает калитку. Задвигает засов. Идёт в дом.

В доме тепло. Печь держит. На столе — тарелки. Четвёртая тарелка тёплая. Соня касается её. Отдёргивает руку. Тарелка тёплая, как тело. Печь не натоплена так, чтобы её согреть. Тарелка была тёплой всё утро.

Соня смотрит на неё. Долго. Потом берёт тряпку. Вытирает тарелку. Ставит на место.

На золе у печи — отпечаток. Соня видит его, когда открывает дверцу, чтобы подложить дров. Отпечаток свежий. Ладонь. Пятипалая. Женская. Длинные пальцы. Соня смотрит на свою руку. Потом на отпечаток. Потом опять на руку.

Это её рука. Но она не касалась золы.

Соня закрывает дверцу. Садится на табурет. Смотрит на огонь. Огонь горит ровно.

— Хозяин, — говорит она. — Что происходит?

Печь молчит. Потом трещит. Полено оседает. Соня ждёт. Больше ничего не происходит.

***

Машина приезжает к вечеру.

Соня слышит её издалека. Сначала — звук, которого давно не было. Мотор. Потом — шины по гравию. Потом — тишина. Машина останавливается у дома Вари.

Соня подходит к окну. На улице сумерки. У калитки Вари стоит такси. Жёлтая машина, мятая, с шашечками. Из неё выходит девушка.

Высокая. Стриженная под мальчика. В куртке. С большой сумкой. Она расплачивается с водителем. Такси уезжает. Девушка остаётся одна.

Она стоит. Смотрит на дом Вари. Потом на дом Сони. Потом — на поле. Долго. Слишком долго.

Её губы двигаются. Соня видит, как она считает.

Соня отходит от окна. В доме темно. Печь горит. Четвёртая тарелка стоит на столе. Тёплая.

Она считала.

Глава 2

Варя

Вера стоит у калитки, когда Соня выходит.

Она не заходит во двор. Держит сумку обеими руками. Смотрит на дом. Потом на Соню. Долго. Не улыбается. Не боится. Просто смотрит.

— Вы Соня? — спрашивает она.

— Соня.

— Я Вера. Варя написала. — Она достаёт из кармана конверт. Мятый, серый. — Вот.

Соня берёт конверт. Не открывает. Вера смотрит на её левую руку. Соня опускает рукав. Поздно.

— Она жива? — спрашивает Вера.

— Жива.

— Я долго ехала. Автобуса нет. Таксист не хотел. Говорит: там дороги нет. Я говорю: есть. Он говорит: была. Я говорю: довезите до околицы. Довёз.

Вера говорит быстро, прямо, не останавливаясь. Как будто боится, что если замолчит — не хватит смелости.

— Вы её внучка? — спрашивает Соня.

— Внучатая племянница. Её сестра — моя бабушка. Умерла. Мама умерла. Я одна.

— Давно?

— Мама — когда мне было четырнадцать. Бабушка — три года назад.

Соня кивает. Она не говорит «сочувствую». Вера тоже не ждёт.

— Пойдёмте, — говорит Соня. — Она ждёт.

Вера заходит во двор. Останавливается. Смотрит на дом. На окна. На трубу. Труба не дымит. Вера хмурится.

— Печь не топлена, — говорит она.

— Варя не встаёт.

— Давно?

— Три дня.

Вера идёт к крыльцу. На крыльце она останавливается. Кладёт руку на косяк. Не стучит. Просто держит. Соня смотрит на её руку. Пальцы длинные. Как у Сони. Как у бабушки.

— Тут надо стучать, — говорит Соня.

Вера оборачивается.

— Зачем?

— Хозяин. Он ждёт.

Вера не смеётся. Кивает. Стучит три раза. Сухо. Отчётливо.

— Хозяин, — говорит она. — Я вхожу. Не серчай.

Соня смотрит на неё. Долго. Потом говорит:

— Кто тебя научил?

— Никто. Я просто... — Вера пожимает плечами. — Так надо. Я чувствую.

Соня открывает дверь. Они входят.

***

Варя лежит на спине. Глаза открыты. Она поворачивает голову, когда слышит шаги. Улыбается. Первый раз за три дня.

— Приехала, — говорит она. Голос тонкий, но ясный. — Долго ехала?

— Долго, — говорит Вера. — Дороги нет.

— Дорога есть, — говорит Варя. — Просто по ней не ездят.

Она пытается сесть. Соня подходит, помогает. Варя садится, опираясь на подушку. Смотрит на Веру. Долго. Потом на Соню. Потом опять на Веру.

— Похожа, — говорит она. — На Ленку. Глаза её.

Вера молчит.

— Садись, — говорит Варя. — Соня, дай ей чаю. И хлеба. Она с дороги.

Соня идёт на кухню. Ставит чайник. Слышит, как Варя говорит Вере:

— Ты не бойся. Дом хороший. Сухой. Печь держит. Крыша в одном месте течёт, но это доска. Соня починит.

— Я не собираюсь здесь жить, — говорит Вера. — Я на два дня. Разобрать вещи.

— Все так говорят, — говорит Варя.

Соня приносит чай. Вера садится на табурет. Пьёт. Ест хлеб. Она голодная. Ест быстро, потом останавливается, смотрит на Варю.

— Бабушка Варя, — говорит она. — Почему вы меня позвали?

Варя смотрит на неё. Потом на Соню.

— Потому что дом пустой.

— Дом не пустой, — говорит Вера. — В нём вы.

— Я не дом, — говорит Варя. — Я мебель. Пока стою — стою. Потом вынесут.

Вера не улыбается. Она смотрит на Варю. Потом на Соню. Потом на стол. На столе — три чашки. Четвёртой нет. Соня замечает, что Вера считает. Два раза. Потом отводит взгляд.

— В сундуке, — говорит Варя. — Ключ у Сони. Возьмёшь. Там бумаги. И смертное. Смертное — не трогай. Бумаги — твои.

— Какие бумаги?

— Мария писала. Моя соседка. Восьмая. — Варя смотрит на Соню. — Теперь девятая.

Вера переводит взгляд на Соню.

— Восьмая? Девятая?

— Не сейчас, — говорит Соня.

— Сейчас, — говорит Варя. — Пока я жива.

Она откидывается на подушку. Закрывает глаза. Дышит тяжело.

— Соня, — говорит она. — Останься сегодня. Не уходи.

— Останусь.

— И ты, — говорит Варя Вере. — Ты тоже останься. В боковке. Там чисто.

— Я хотела в гостиницу.

— Гостиницы нет. — Варя открывает глаза. — Есть боковка. Есть диван. Есть дом. Выбирай.

Вера смотрит на Соню. Соня кивает.

— Останусь, — говорит Вера.

Варя улыбается. Закрывает глаза. Через минуту она спит. Или делает вид.

Соня выходит на крыльцо. Вера идёт за ней. Вечер. Небо серое. Поле за огородом стоит. Трава не шевелится.

— Что это за место? — спрашивает Вера.

— Деревня.

— Я не про деревню. — Вера смотрит на поле. — Я про это. Там кто-то есть.

— Есть.

— Кто?

— Не знаю. И не хочу знать.

Вера молчит. Потом говорит:

— Я видела. Когда ехала. На повороте. Стоял человек. Высокий. В плаще. Я думала, грибник. Потом смотрю — плаща нет. То есть плащ есть, а человека нет. Только плащ.

Соня смотрит на неё.

— Ты не испугалась?

— Испугалась. Но не так, как надо. Я подумала: «Вот. Опять». — Вера усмехается. — Я всегда вижу то, чего другие не видят. С детства. Мама говорила: не смотри. Я смотрю.

— Здесь нельзя смотреть.

— Почему?

— Потому что оно смотрит обратно.

Вера поворачивается к полю. Соня берёт её за руку. Отводит.

— Пойдём в дом.

— Я хочу посмотреть.

— Не сейчас. — Соня держит её руку. — Пожалуйста.

Вера смотрит на неё. Потом на поле. Потом опять на Соню. Кивает.

Они входят в дом. Соня закрывает дверь. Задвигает засов. В сенях темно. Пахнет полынью. Вера стоит. Дышит.

— Чем это пахнет? — спрашивает она.

— Полынью.

— Горько.

— Так надо.

***

Варя умирает перед рассветом.

Соня спит на полу в её комнате. На полу, не на кровати. Так она спала в детстве, когда бабушка болела. Вера — в боковке. Дверь открыта. Слышно, как она дышит.

Соня просыпается от того, что нитка тянет. Не больно. Тихо. Как будто кто-то взял за конец и потянул. Один раз.

Она садится. Смотрит на Варю. Варя лежит на спине. Глаза открыты. Смотрит в потолок. Рука Сони в её руке. Холодная.

Соня не помнит, как взяла её за руку. Помнит, что сидела у постели. Помнит, как Варя дышала. Потом дыхание стало тише. Потом его не стало. Соня ждала. Долго. Потом легла рядом. На пол. Не выпуская руку.

Она смотрит на Варю. Долго. Потом встаёт. Наклоняется. Закрывает ей глаза. Ладонью. Осторожно. Как учила бабушка.

— Спи, — говорит Соня. — Я посторожу.

Глаза не открываются. Соня ждёт. Потом убирает руку.

Левая рука Вари лежит поверх одеяла. Сухая. Лёгкая. Пальцы раскрыты. Ладонь вверх. Пустая. Чистая. Ни земли, ни нитки, ни хлеба. Как будто Варя всё отдала. Всё, что было, — отдала. И ничего не оставила себе.

Соня касается ладони. Холодная. Но мягкая. Как земля под первым снегом.

Она берёт с гвоздя белый платок. Накрывает Варю. До подбородка. Потом до лица.

Вера стоит в дверях. Босая. В рубашке. Смотрит.

— Когда? — спрашивает она.

— Только что.

Вера подходит. Смотрит на белый платок. Потом на Соню.

— Ты не плачешь.

— Нет.

— Почему?

— Потому что я её знала. — Соня поправляет край платка. — Плакать — это для тех, кто не знал.

Вера не отвечает. Она садится на пол. Около кровати. Берёт руку Вари. Через платок. Держит.

— Я её почти не знала, — говорит она. — Два раза видела. В детстве. Она приезжала. Привозила варенье. И всё.

— Она тебя ждала.

— Почему она меня позвала?

— Потому что ты одна.

Вера смотрит на неё. Долго. Потом говорит:

— Ты тоже одна?

Соня не отвечает. Она встаёт. Идёт в сени. Открывает сундук. Достаёт смертное. Белую рубаху. Платок. Полотенце. Кусок мыла. Варя приготовила это давно. Ещё весной. Сказала: «Когда придёт время — возьмёшь».

Время пришло.

***

Они обмывают её вдвоём.

Соня разводит воду в корыте. Тёплую. Не горячую. Вера держит голову. Соня моет лицо. Осторожно. Как будто Варя спит и может проснуться.

— Я видела, как умирает мама, — говорит Вера. — Я была одна. Мне было четырнадцать. Я не знала, что делать. Я держала её за руку и говорила: «Мама, не надо». Она умерла. Я ещё долго держала.

Соня молчит. Моет руки. Правую. Левую. Пальцы у Вари тонкие, как ветки. Ногти чистые. Она держала их в чистоте до последнего.

— Ты не боишься? — спрашивает Соня.

— Нет.

— Хорошо.

— А ты?

— Я привыкла.

Вера смотрит на неё.

— К смерти?

— К рукам.

Они надевают на Варю белую рубаху. Длинную. До пят. Платок повязывают. Белый. Под подбородок. Волосы расчёсывают. Седая прядь ложится на белое. Как река на снегу.