Весь мир в огне. Часть первая

В приёмной молодой человек с шахматной доской так и сидел у окна. Лизи опустилась в кресло напротив и несколько секунд наблюдала за ним.

Он передвинул коня. Снял пешку, повертел в пальцах, поставил обратно. Убрал совсем. Снова поставил.

— Задача не решается? — спросила она.

Он поднял голову. За толстыми линзами очков — серые глаза, которые смотрели на неё с лёгким удивлением человека, которому не часто задают вопросы.

— Решается, — сказал он. — Просто я ищу элегантное решение, а не очевидное.

— Есть разница?

— Всегда.

Он снова посмотрел на доску. Пальцы у него были длинные — держал фигурку так, как держат карандаш, привычно, не думая.

— Майлз Кэмпбелл, — сказал он, не поднимая взгляда. — Вы мисс Ватсон. Я видел вас несколько раз. Через окошко.

— Я знаю, — сказала она.

Он кивнул. Передвинул слона. И неожиданно — очень коротко — улыбнулся доске.

— Вот оно, — сказал он тихо.

Лизи смотрела на него. Человек, который разговаривает с шахматными фигурами и не замечает людей рядом. Через несколько минут он, судя по всему, станет частью того, что ей предстоит — чего бы это ни стоило.

Из-за закрытой двери долетали приглушённые голоса.

— ...это безумие, Мэнсфилд. Она ребёнок. Умный — да. Но ребёнок. Они сожрали Флетчера в Вене, а он был одним из лучших...

— ...Флетчер был предсказуем. Он действовал строго по инструкции. А эта девушка действует по интуиции. Иногда это ценнее опыта...

— ...я не хочу брать грех на душу...

Майлз тоже слышал. Он не поднял головы от доски — только чуть сильнее сжал фигурку в пальцах.

Лизи сидела прямо. Флетчер. Значит, уже пробовали. И потеряли человека.

Когда их пригласили обратно, Грей стоял у карты на стене. Не обернулся сразу — дал им секунду постоять посреди комнаты. Камминг сидел в том же кресле.

Они вошли и остановились посреди комнаты. Никто не предложил им сесть — и они не стали искать, куда.

Камминг заговорил первым — без вступлений, без бумаг:

— Несколько недель назад мы начали получать донесения из Галиции. По обычным каналам. Военная разведка, рутинные материалы — на первый взгляд. Но в них есть нечто, что мы не можем прочитать. — Он сделал небольшую паузу. — Шифр «Tapir». Австрийский, нового поколения, введён в генштабе около года назад. Нестандартный. Наши специалисты работали с ним три месяца — без результата.

Он посмотрел на Майлза.

— Мистер Кэмпбелл. Вы работали с перехваченными фрагментами этого кода?

Майлз чуть подался вперёд.

— По запросу морского ведомства. Три месяца назад. — Он говорил осторожно, взвешивая слова. — Полного ключа у меня нет. Но структуру я понимаю. Если получу достаточно исходного материала — смогу.

— Сколько вам нужно времени?

Майлз наклонил голову — не уклоняясь, а считая.

— День. Может быть, два. Если меньше суток — буду работать без сна.

Грей переглянулся с Каммингом. Камминг продолжил:

— Проблема не только в шифре. Источник этих донесений — наш резидент. Он раскрыт. Уходит на восток. В Лемберге есть законсервированная явка — он будет там. Но он не выйдет на контакт ни с кем из наших людей. — Камминг сделал паузу. — Он поставил условие. Одно. Конкретное.

Лизи почувствовала, как что-то изменилось в воздухе комнаты — необъяснимо, как меняется давление перед грозой.

— Он требует живой верификации, — продолжал Камминг. — Человека, которого противник не может знать и которого нельзя подделать. Он назвал имя. Елизавета Ватсон.

Лизи не пошевелилась.

Мысли пошли быстро, одна за другой — шифровки, которые она не могла прочитать, незнакомый код, Галиция, «Tapir», живой пароль, её имя.

— Это мой отец, — сказала она.

Не вопрос. Констатация.

Камминг не подтвердил сразу. Смотрел на неё — с тем вниманием, которое не требует слов.

— Да, — сказал он наконец.

Майлз рядом с ней перестал дышать — она это почувствовала, хотя не посмотрела на него.

— Он жив? — спросила она.

— Судя по последнему донесению — да. Оно пришло четыре дня назад. — Грей произнёс это без украшений. — Гарантий нет.

Четыре дня. Она приняла это и убрала в ту часть себя, которую держала закрытой на время разговора.

— Мисс Ватсон, — сказал Камминг тише, — прежде чем мы продолжим — я хочу понять кое-что. Вы понимаете, о чём идёт речь?

— Я должна добраться до Лемберга. Подтвердить личность. Обеспечить контакт. — Она говорила ровно. — Я понимаю, что личная заинтересованность — это фактор риска. Вы об этом скажете.

Грей чуть приподнял бровь.

— И?

— И это не меняет моего ответа. Если бы моё суждение зависело от личных обстоятельств — я бы сейчас просила вас о помощи, а не отвечала на ваши вопросы.

Камминг повернулся к Майлзу.

— Мистер Кэмпбелл. Вы понимаете, что это не служебное поручение? Никто не вправе вам приказать. Это добровольно. — Он говорил ровно, без давления. — Вы математик. Не разведчик. Там будет опасно — по-настоящему, не в теории.

Майлз держал шахматную доску обеими руками. Смотрел на неё. Молчал.

Лизи не смотрела на него. Она смотрела прямо перед собой. Но краем глаза видела, как у него чуть изменилось выражение лица — что-то внутри решалось, взвешивалось, искало точку опоры.

— Шифр «Tapir», — сказал Майлз наконец, медленно. — Я три месяца думал о нём. — Он поднял взгляд на Камминга. — Я хочу его взломать. Майлз замолчал, словно проверяя, достаточно ли весомо звучат эти слова в тишине кабинета. — Это достаточная причина?

Камминг посмотрел на него — без улыбки, но с чем-то, что было близко к уважению.

— Вполне, — сказал он.

Грей встал у карты.

— Однако прежде чем мы перейдём к деталям — есть вопрос о составе группы. Операция требует руководителя. Человека, способного принимать решения на месте. — Он посмотрел на Майлза. — Мы рассматривали вашу кандидатуру, мистер Кэмпбелл.

Майлз чуть напрягся. По тому, как у него сдвинулись плечи, было понятно — новость не из приятных.

— Однако после нашего разговора стало очевидно: ваши сильные стороны иного свойства. Как дешифровальщик вы незаменимы. Как человек, принимающий решения в поле... — Грей остановился — с той особой паузой, которая хуже любого слова. — Не тот профиль.

Майлз медленно выдохнул. Облегчение было написано у него на лице совершенно открыто.

— Что касается вас, мисс Ватсон. — Грей перевёл взгляд. — Вы способны. Париж это подтвердил. Де Валуа работал под носом у французской разведки три года. Вы вскрыли его за две недели. Это факт, который мы принимаем во внимание.

Лизи ждала. «Но» висело в воздухе — она слышала его ещё до того, как Грей открыл рот.

— Но есть обстоятельства, которые нас беспокоят. Первое: личная заинтересованность. Там ваш отец. Это неизбежно влияет на суждение — как бы вы ни старались иначе.

Это было справедливо. Она промолчала.

— И второе. — Грей чуть помедлил. Потом произнёс — не жёстко, а именно мягко, с той особой интонацией, которая хуже жёсткости: — Вы молоды, мисс Ватсон. И всё же — девушка. Мы не сомневаемся в ваших способностях. Но некоторые двери в той среде, куда вам предстоит войти, для женщины просто закрыты. Это не наше решение — это реальность. И мы не хотим отправлять вас туда, где вы окажетесь... беспомощной. Из лучших побуждений.

«Беспомощной. Из лучших побуждений»

Что-то в ней сдвинулось — резко, как рвётся нить, которую слишком долго натягивали. Не от слова «девушка». Не от «закрытых дверей». От этого сочетания — заботливого, окончательного, захлопывающего дверь с улыбкой.

Она встала.

— Полковник. — Голос у неё был ещё ровным — но это уже было не спокойствие, а последняя секунда перед тем, как плотину прорывает. — Глен-Элби. Помните это место? Наивная девочка, которую туда привезли? Потом Константинополь — та, что «растерялась»? — Она шагнула вперёд. — Разве не я помогла отцу в операции с фальшивыми чертежами? Разве не я в Париже вскрыла агента враждебной стороны — Филиппа де Валуа — которого французская разведка не могла найти три года?! Все эти вопросы — про Мату Хари, про Генри, про мой возраст — это была проверка? Кого проверяли?!

Она бросила быстрый взгляд на Майлза — тот стоял с видом человека, обнаружившего, что стоит у края обрыва, и не знающего, когда успел туда забрести.

— Я вижу больше, чем вам кажется! — Лизи повернулась к чиновнику в углу. — Мистер Хендерсон, повернитесь чуть левее.

Тот в недоумении подчинился.

— Вы не являетесь постоянным посетителем этого кабинета. На правом колене ваших брюк — потёртость от лака. Вы каждый раз, проходя к своему креслу, задеваете угол журнального столика. Царапины на паркете это подтверждают. Разве я не права?

Хендерсон открыл рот. Закрыл.

— Мисс Ватсон, — произнёс Грей с интонацией человека, осаживающего того, кто вышел за рамки, — леди не подобает так себя вести! Не забывайтесь — вы девушка!

И тут плотину прорвало.

— Мы, женщины, рожаем вас! — Голос у неё вырвался громко, без сдержанности, без расчёта — так, как вырывается то, что слишком долго держали внутри. — Всех вас! И после этого вы объясняете нам, где наше место!

В кабинете стало мертвенно тихо.

Майлз разжал пальцы. Шахматная доска соскользнула с колен и ударилась о паркет — громко, нелепо. Фигурки раскатились в разные стороны. Он не пошевелился.

Грей стоял с открытым ртом — не закрывал его несколько секунд, просто стоял, не находя ни слова, ни места, куда смотреть.

Хендерсон в углу выпрямился и поджал губы.

Камминг не шевельнулся. Он смотрел на Лизи — долго, с тем выражением, которое невозможно прочитать, потому что в нём было слишком много всего сразу.

Прошло несколько секунд. Потом ещё несколько.

Потом он поднялся. Медленно. Прошёл к столу. Взял со стола пресс-папье — повертел в руках, поставил обратно. И сказал — тихо, почти себе под нос:

— Сдаюсь.

Он посмотрел на Лизи — без улыбки, без тепла, прямо.

— Ладно, мисс Ватсон. Я вижу — вы действительно готовы.

Потом повернулся к Грею — коротко, без слов, тем взглядом, после которого не спорят.

— Грей. Оформите документы. Мисс Ватсон — старший группы.

Грей молчал. Секунду. Другую.

— Мэнсфилд, я должен...

— Документы, Грей.

Короткий выдох. Кивок — тот, которым принимают решения, с которыми не согласны, но которые уже приняты без них.

Камминг повернулся к ним обоим.

— Ваша легенда — сестра и брат. Вы, мисс Ватсон, — старшая, сопровождаете брата на лечение в Швейцарию. Мистер Кэмпбелл — младший. Студент. Болезненный. — Взгляд на Майлза. — Не от мира сего.

Майлз кивнул. Эта роль явно не требовала от него усилий.

— Сорок восемь часов на подготовку. Полковник Грей введёт вас в курс дела. — Камминг посмотрел на Лизи последний раз — долго, с тем выражением, которое она не умела читать, но которое не было ни жалостью, ни холодностью. — И помните: от вас зависит жизнь одного из наших лучших людей.

Они вышли в коридор.

Майлз шёл рядом с шахматной доской под мышкой — неловко, одна фигурка торчала из кармана пиджака. Лизи шла рядом. Оба молчали.

Это было другое молчание — не то, которое бывает, когда нечего сказать. А то, которое бывает, когда слишком много всего произошло за слишком короткое время, и слова пока не успевают за этим.

На лестнице Майлз остановился.

Лизи остановилась тоже. Посмотрела на него.

Он стоял, глядя на доску в руках — как будто шахматная задача из приёмной всё ещё была где-то рядом, только доска стала другой. Поправил очки. Потом поднял взгляд на неё.

— Я не умею стрелять, — сказал он.

— Я знаю.

— И вообще... — он сделал неопределённый жест свободной рукой, обводя им пространство коридора, лестницы, всего, что только что произошло за закрытой дверью. — Я математик.

— Я знаю, — повторила она.

— Я просто хотел, чтобы вы понимали.

— Понимаю.

Он кивнул. Снова поправил очки — уже второй раз за минуту, хотя они не съезжали.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Тогда хорошо.

Они пошли вниз. Лизи шла и думала о том, как странно чувствует себя человек, который только что согласился на что-то необратимое — и ещё не знает, как именно это изменит всё. Ноги шли, ступени кончались.

Она покосилась на Майлза. Тот шёл, глядя прямо перед собой, чуть ссутулившись — с выражением человека, который только что сделал ход в шахматной партии и теперь ждёт ответного.

Отец жив. Он ждёт. И он знал, что она придёт — знал настолько точно, что поставил это единственным условием.

Это была не слабость — запросить дочь вместо офицера. Это было единственное, в чём он был уверен.

Впереди была дубовая дверь — тяжёлая, с медными петлями. За ней — Лондон. За Лондоном — всё остальное.

Глава их прежней жизни была закрыта.

Глава 21. Сорок восемь часов

Лондон, того же дня

Комната, куда привёл их полковник Грей, находилась в глубине здания — без окон, с тусклой лампой под зелёным абажуром над большим столом. Стены занимали карты Европы — огромные, подробные, испещрённые пометками и линиями, нанесёнными красным и синим. Пахло старой бумагой, клеем и чем-то неуловимо металлическим.

Это было не место для разговоров. Это был мозг войны, которая ещё не началась.

Грей встал у стола. Развернулся к ним — лицо усталое, без лишних эмоций.

— С этой минуты, — начал он, — для ваших коллег в Министерстве и в Кембридже вы откомандированы в распоряжение Военного ведомства. Официальная цель — анализ нарушения торговых путей в связи с кризисом на Балканах. Бумаги уже на столах ваших начальников. Никто не будет задавать лишних вопросов. Вы исчезнете из их поля зрения.

Он положил на стол два тонких досье.

— Ваша легенда. С этого момента вы — Элеонора и Джулиан Вэнс. Дети британского дипломата, служащего в Мадриде. Ваша мать серьёзно больна и находится в санатории в Швейцарии. Вы направляетесь к ней.

Он посмотрел на Майлза — долго, оценивающе.

— Мистер Кэмпбелл. Вы — Джулиан. Вам двадцать два, но выглядите младше. Это мы используем. Блестящий студент, изучающий античную историю. Слабое здоровье, недавно перенесли плеврит. Замкнуты, погружены в книги, мир вас мало интересует. Вам придётся немного подыграть. Изобразить физическую слабость.

Майлз поправил очки.

— Физическую слабость, сэр? Или интеллектуальную?

Грей тронул усы сдержанной усмешкой.

— Физическую, мистер Кэмпбелл. С вашей интеллектуальной составляющей проблем нет.

Он повернулся к Лизи.

— Мисс Ватсон. Вы — Элеонора. Рано повзрослевшая — из-за болезни матери и оторванности отца. Вы опора этой маленькой семьи из двух человек. Вы решаете все вопросы. — Он помолчал. — Полагаю, с этой ролью у вас проблем не возникнет.

Лизи приняла это без ответа. Роль была написана для неё слишком точно — и именно поэтому было неприятно.

— Ваши документы, билеты и багаж будут доставлены сегодня вечером. В вашем багаже, мисс Вэнс, — Грей произнёс псевдоним без малейшей паузы, как будто она уже стала этим именем, — вы найдёте тетрадь. — Он положил на стол тонкую тетрадь в сером переплёте. — Это ваша общая жизнь за последние десять лет. Имена, даты, школы, болезни, любимые блюда вашей матери, кличка вашей покойной собаки. Здесь всё.

Его взгляд стал жёстче.

— У вас есть время до прибытия в Остенде, чтобы выучить это так, чтобы рассказать во сне, если разбудят посреди ночи. До последней детали. Как только убедитесь, что знаете каждую строчку, тетрадь уничтожить. Сжечь. Пепел развеять. Любой прокол на допросе будет стоить вам обоим жизни.

Майлз, до этого слушавший спокойно, менялся в лице. Лизи отметила эту бледность. Пальцы на краю стола чуть сжались.

Грей подошёл к карте и взял указку.

— Завтра в девять утра вы садитесь на поезд с вокзала Виктория до Дувра. Паром до Остенде. Оттуда поездом до Кёльна. Путешествуете первым классом. Вы не прячетесь. Вы состоятельные британцы, которых застала в дороге политическая напряжённость. — Указка скользнула по карте на запад. — Ваша цель — Радольфцелль. Небольшой городок на берегу Боденского озера. Тихое место. Курортное. Идеальное, чтобы затеряться.

Он ткнул указкой в точку на карте.

— Послезавтра, ровно в два часа дня, вы будете на Маркштатт-плац — центральной рыночной площади города. С северной стороны её замыкает церковь Унзер Либен Фрауен. У западной стены церкви — ряд скамеек под липами. Вторая скамейка от угла. Ваш проводник, Жан-Люк, будет сидеть там и читать «Кандида» Вольтера в красном переплёте.

Он остановился — давая им обоим представить эту картину.

— Вы подходите первыми. Мистер Кэмпбелл обращается к нему: «Простите, сударь, эта дорога ведёт в Вестфалию?» Он отвечает: «Все дороги ведут туда, если у вас достаточно оптимизма». — Грей посмотрел на Майлза. — Повторите вашу фразу.

Майлз повторил. Запнулся на «сударь».

— Ещё раз.

Повторил точнее.

— Хорошо. Если книга другого цвета — вы уходите. Если он даёт другой ответ — вы уходите. Если рядом с ним кто-то есть — вы уходите. Молча. Без объяснений. Без оглядки.

Лизи чуть наклонила голову.

— Сэр. Границы пока открыты. Никаких официальных ограничений для британских подданных нет. Зачем нам проводник?

Грей посмотрел на неё — с тем выражением, с которым смотрят на человека, задавшего правильный вопрос в правильный момент.

— Потому что «пока» — ключевое слово. — Он подошёл к карте. — После двадцать восьмого июня австрийские власти ввели особый режим досмотра в Галиции. Формально — меры безопасности в связи с политической напряжённостью. По существу — фильтрация. Иностранцы, въезжающие в Лемберг без очевидной деловой цели, проходят собеседование. Ваша легенда везёт вас в Швейцарию. Лемберг — это отклонение от маршрута, которое нужно объяснять каждому жандарму на каждом пропускном пункте. Жан-Люк знает, через какие посты ходить. Знает, кто дежурит на восточном въезде и сколько стоит его внимание.

Он немного помолчал — давая этому осесть.

— Кроме того, австро-венгерские железные дороги частично переведены на приоритетный режим. Часть гражданских маршрутов закрыта без предупреждения, часть изменена. Человек, знающий объездные пути и способный объяснить задержку на немецком, польском и украинском — это разница между тем, доберётесь вы до Лемберга вовремя или вас снимут с поезда для проверки в Перемышле.

Он посмотрел на Лизи прямо.

— Вы и сами это знаете, мисс Ватсон. Вы читали те же сводки, что и мы. Галиция сейчас — не та, что была полгода назад.

Лизи ничего не ответила. Он был прав. Она читала транспортные отчёты. Видела, как смещались маршруты, как росли объёмы военных грузов под скучными ведомственными пометками. Знала это как цифры на бумаге. Теперь это была территория, по которой ей предстояло идти.

Майлз отвёл глаза от карты.

— Сэр. Если проводник знает только свою часть маршрута — как мы можем быть уверены, что он сам не под наблюдением?

— Не можете, — сказал Грей. — Именно поэтому вы подходите первыми, а не он. Жан-Люк сидит и читает. Если за ним следят — он просто человек на скамейке с книгой. Ничего больше. Инициатива у вас — значит, контроль у вас. — Он выдержал короткое молчание. — Его задача — довезти вас до Лемберга. Там его работа заканчивается. Он не знает ни вашей цели, ни с кем вы встречаетесь. Это защищает его. И вас — тоже.

— Сэр, — заговорила Лизи, — после того как контакт с резидентом состоится и мистер Кэмпбелл расшифрует материалы — как они передаются в Лондон?

— Британское консульство в Киеве. Институтская улица, дом четыре. — Грей говорил наизусть, без бумаги. — Вице-консул Артур Хэммонд. Только ему. Только лично. Из рук в руки. Никакой почты, никакого телеграфа. При передаче — одно слово для верификации подлинности. — Он сделал ударение на каждом слоге. — «Боденское». Это пароль. Хэммонд его знает.

— Киев — это не близко от Лемберга, — сказал Майлз.

— Двести сорок километров через Броды. При нынешнем расписании — восемь-девять часов. Выполнимо. — Грей посмотрел на него. — Если британское консульство по каким-либо причинам окажется недоступным — французская миссия, улица Лютеранская. Атташе Жорж Дюпон. Только ему. Тот же пароль. Это крайний случай. Приоритет — всегда Хэммонд.

Он не договорил сразу — вместо этого достал из того же ящика маленькую записную книжку в чёрном коленкоровом переплёте, полистал её и, вырвав уголок с несколькими строками, протянул листок Лизи.

— Это на самый крайний случай, — сказал он, — и я говорю вам это лично, не как офицер, а как человек, который восемнадцать лет ведёт агентов через границы и знает: планы рушатся не потому, что плохо составлены, а потому, что жизнь не читала инструкций. Если Хэммонд недоступен, Дюпон недоступен, если явка в Лемберге провалена, если вы отрезаны от любого официального канала связи, — есть последнее средство. Слово «Боденское» — не просто пароль для консула. Это слово внесено в перечень служебных маркеров всей нашей сети. Любое сообщение, дошедшее до британской территории по любому пути — телеграфом, обычной почтой, через кого угодно, — если в нём встречается это слово в определённом контексте, будет замечено и передано куда следует. Почтовая цензура военного времени просматривает исходящую корреспонденцию с континента куда внимательнее, чем вы думаете, мисс Ватсон, и это работает в обе стороны — как против нас, так и, при нужде, на нас.

Он положил листок на стол между ними — на нём был написан лишь один адрес, обычный, ничем не примечательный лондонский адрес.

— Если дойдёт до крайности, — сказал Грей, — отправьте открытым текстом самую невинную телеграмму или письмо, какое только сможете придумать, — весточку домашним, любовную записку, что угодно, лишь бы это не выглядело шифровкой, — но вплетите куда-нибудь слово «Боденское». Даже в самом нелепом, бытовом контексте. Отправьте на любой адрес в Лондоне, которому доверяете и который не связан с нашей службой напрямую, — чем невиннее выглядит адресат, тем лучше сработает манёвр. Дальше это уже наша забота — выловить нужное сообщение и понять, что оно означает нечто большее, чем кажется.

Лизи взяла листок, пробежала глазами адрес — и не сразу узнала его: чужой почерк Грея вывел улицу, которую она знала едва ли не лучше собственной, — почти соседнюю с той, где стояла булочная «Золотой Хлеб».

— Это делается на крайний случай, — повторил Грей, — потому что раскрывает канал связи любому, кто окажется внимателен к вашей переписке. Но лучше рассекреченный канал, чем ненайденное тело в чужой стране, из-за которого никто в Лондоне так и не узнает, что произошло.

Он забрал листок обратно, сжёг его в пепельнице на столе, дождался, пока бумага прогорит полностью, и растёр пепел пальцем.

— Запомните адрес. Больше он нигде не будет записан.

Лизи молча кивнула, повторяя про себя эти несколько строк, — а сама, помимо воли, уже знала, какой адрес выберет она сама, если до этого действительно дойдёт, и что этот выбор не будет иметь ничего общего с осторожным расчётом, каким его представлял себе полковник Грей.

— Сэр, — снова сказала Лизи. — Резидент на маршруте. Если он не появился в назначенное время — ждём следующего выхода?

— Да. Каждый вторник и пятницу, в два часа дня, от Пороховой башни вдоль восточной стороны парка «Высокий Замок». — Грей посмотрел на неё. — Если два выхода подряд — резидент не появился. Значит, произошло что-то серьёзное. Вы уходите. Не ждёте третьего раза.

Лизи кивнула.

— После передачи материалов Хэммонду или Дюпону, — продолжил Грей, — миссия выполнена. Выдвигайтесь в обратный путь. Маршрут — Одесса, Константинополь, Греция. Нейтральные территории. По отдельности, с интервалом в сутки. Вместе вы представляете единую цель. По отдельности — каждый просто один человек.

Он выдвинул ящик стола и достал тяжёлый кожаный кошелёк.

— Здесь ваши дорожные расходы. Фунты, немецкие марки, австро-венгерские кроны. Сумма достаточная, чтобы не вызывать подозрений. Тратьте расчётливо. Все отчёты — по возвращении.

Он поставил кошелёк на стол рядом с досье.

— Если вернётесь.

Это было сказано без драматизма. Просто факт, который должен был прозвучать вслух.

Лизи смотрела на карту. На красную линию от Радольфцелля через Лемберг к Киеву. На то место, где линия обрывалась.

Она думала не об отце — она запретила себе это сейчас. Думала о тетради с чужой жизнью, которую предстоит выучить наизусть и сжечь. О вторнике и пятнице. О второй скамейке от угла под липами у западной стены церкви. О том, что Майлз будет ждать в отеле — и она пойдёт одна.

О том, что никакого запасного плана нет.

Грей посмотрел на часы.

— Теперь вы оба повторите мне всё. По порядку. От начала до конца. Каждую деталь.