Весь мир в огне. Часть первая

Это был крик души — простой, беззащитный, без расчёта на эффект. Просто правда, которую он не умел спрятать.

И он почти сломал её.

Она почувствовала, как что-то внутри натянулось до предела. Ещё немного — и она скажет всё. Про отца, про Лемберг, про то, почему она не может иначе. Она открыла рот.

И закрыла.

— Я не могу, — прошептала она. В её глазах наконец блеснули слёзы — она не дала им упасть, но удержать от взгляда не смогла. — Пожалуйста, Генри. Не надо.

Он смотрел на неё — и она видела, как он принимает это. Не соглашается. Именно принимает — как принимают то, что изменить невозможно, хотя очень хотелось бы.

Она сделала шаг к ступеням. Остановилась.

Обернулась — не к нему лицом, а вполоборота, глядя куда-то между ним и перроном.

— Генри.

— Что.

— У меня дома, на подоконнике в кухне — герань. — Она говорила ровно, как говорят о чём-то совсем обычном. — Я забыла попросить соседку. Засохнет, если никто не польёт.

Он не сразу ответил. Смотрел на неё.

— Польёшь иногда? — сказала она. — Ключ под ковриком.

Это была такая маленькая просьба. Такая бытовая, такая земная — среди всего, что происходило на этом перроне. Именно поэтому она ударила его сильнее остального.

Он понял — не умом, а тем способом, которым понимают вещи без слов. Она не просила полить цветы. Она говорила: я собираюсь вернуться. Она говорила: не отпускай меня совсем. Она говорила: пусть хоть что-то живое ждёт меня дома.

Он поднял руку и очень осторожно — как берут что-то хрупкое — коснулся её щеки. Одно движение, одна секунда.

— Полью, — сказал он. Тихо. Ровно.

— Береги себя, Генри.

— И ты, Лизи.

Она повернулась и пошла к вагону — быстро, не оглядываясь, потому что знала: если оглянется, не сможет сделать следующий шаг. Поднялась по ступеням. Проводник закрыл за ней дверь с тяжёлым щелчком.

В купе Майлз уже сидел у окна — книга лежала на коленях закрытой, он не читал. Когда она вошла, поднял взгляд.

— Всё в порядке? — спросил он, не поворачивая головы к окну.

— Да, — сказала Лизи.

Он кивнул. Открыл книгу.

Поезд дёрнулся. Медленно, с нарастающим лязгом, пополз вперёд.

Только тогда она позволила себе взглянуть в окно.

Генри стоял там, где она его оставила — высокий, один, среди бурлящей толпы, с пустым бумажным пакетом в опущенной руке. Он не махал. Просто смотрел на её окно. И она увидела — как по его щеке медленно катится что-то, что он не пытался скрыть.

Перрон уплывал назад. Фигура уменьшалась — медленно, потом быстрее — пока пар и толпа и стеклянный свод вокзала не поглотили его целиком.

Лизи отвернулась. Прижалась лбом к холодному стеклу.

За окном Лондон кончился — резко, как кончается всё привычное. Пошли предместья, потом поля, потом небо, затянутое низкими июльскими облаками.

Впереди был Дувр. Паром. Остенде. Кёльн. Радольфцелль.

Она была Элеонора Вэнс.

Глава 23. Путь на Восток

27 июля 1914 года. Поезд «Лондон — Дувр»

Поезд тронулся, и перрон вокзала Виктория с одинокой фигурой Генри медленно поплыл назад — растворяясь в утреннем дыму, пока не превратился в смазанное, акварельное воспоминание. Лизи не отрывала взгляда от окна, пока последний шпиль Лондона не скрылся за пеленой тумана.

Город остался позади. Вместе с ним — её прежняя жизнь.

Вагон первого класса пах сукном, полированным деревом и угольной пылью, проникавшей сквозь щели оконных рам. Стук колёс был мерным, безразличным — он не успокаивал, а лишь отсчитывал секунды новой, чужой жизни. Мимо проносились зелёные холмы Англии, аккуратные изгороди, каменные фермы. Этот мирный, упорядоченный пейзаж казался теперь театральной декорацией, за которой скрывалась их отчаянная, рваная правда.

Майлз сидел напротив с головой, уйдя в книгу — толстый том с латинскими цитатами. Лизи видела, что он не переворачивает страницу уже минут двадцать. Он не читал. Он прятался — как черепаха в панцирь.

Она и сама не смотрела в окно по-прежнему. Смотрела иначе — как смотрят люди, которые перестали просто видеть и начали наблюдать. Двое в конце вагона: мужчина средних лет с газетой, женщина с маленьким чемоданом. Газету мужчина держал правильно, читал исправно — слишком ровно для человека, которого что-то заинтересовало. Проводник, прошедший мимо дважды за десять минут. Дверь купе напротив, приоткрытая ровно настолько, чтобы видеть коридор.

Это уже начинается, — подумала она. Или мне только кажется? И как я узнаю разницу?

Именно это было страшнее всего. Не конкретная угроза — а невозможность отличить угрозу от фона.

Она нарушила молчание первой.

— Удобно, Джулиан? Может, хочешь чаю?

Он вздрогнул, оторвавшись от книги. Его глаза за толстыми линзами казались растерянными.

— Нет, благодарю, Элеонора. Я... я повторяю маршруты римских легионов в Галлии. Удивительно, насколько их логистика была продуманной.

— Надеюсь, наша будет не хуже, — тихо ответила Лизи.

Он не уловил иронии.

— О, я уверен, полковник Грей всё предусмотрел. Он кажется очень... компетентным.

Лизи промолчала. Она смотрела на этого гениального, наивного человека и впервые в полной мере осознала то, что старалась не называть словами с самого утра. Она отвечала не только за миссию. Она отвечала за него. За его очки, за его латинские цитаты, за его неумение держать лицо, когда нервничает. За всё это — она.

Скрипнула дверь купе.

Вошёл проводник в сопровождении человека в строгом штатском костюме. Взгляд последнего не скользил — впивался. Изучал лица с той профессиональной методичностью, которую не спутаешь с простым любопытством.

— Ваши билеты и документы, мэм, сэр.

Лизи спокойно протянула паспорта. Внутри — ровно, почти пусто. Она не позволила себе почувствовать ничего, пока это было опасно.

Человек в штатском взял документы. Листал медленно, почти с наслаждением.

— В Швейцарию, мисс Вэнс? — голос ровный, безразличный. — В такое неспокойное время. Ваша матушка, должно быть, очень больна, раз вы решились на столь... поспешное путешествие.

Это был не вопрос. Это был выстрел. Первый.

Сердце пропустило удар — один, короткий. Она не позволила этому появиться на лице.

— Именно поэтому мы и спешим, сэр, — ответила она. Голос полон сдержанного достоинства, ни на полтона выше или ниже нужного. — Мы надеемся успеть, пока дороги ещё открыты.

Краем глаза она видела Майлза — он начал теребить край книги. Не надо, — думала она. Не надо, Джулиан. Руки на колени.

Человек долго смотрел на неё. Потом на Майлза. Потом вернул документы.

— Счастливого пути.

Когда дверь закрылась, Лизи не двинулась с места. Сидела прямо, смотрела в окно ещё секунд тридцать — пока шаги в коридоре не стихли. Только тогда позволила себе выдохнуть.

По спине струился холодный пот.

Она посмотрела на Майлза. Он был бледен — не смертельно, но заметно. Он смотрел на неё вопросительно, почти умоляюще — как смотрят на человека, который знает ответ, которого сам ты не знаешь.

— Всё в порядке, — сказала она тихо. По-английски — они были в британском вагоне, это допускалось. — Но руки, Майлз. Руки не должны теребить ничего.

Он посмотрел на свои пальцы. Положил ладони на колени.

— Я не заметил.

— Именно поэтому я говорю.

Он помолчал.

— Это был... проверяющий?

— Возможно. А возможно — просто педантичный таможенник. — Она повернулась к окну. — Вот в этом и состоит сложность. Мы не будем знать наверняка. Никогда.

Майлз переварил это.

— Значит, нужно вести себя так, как будто всегда знаем.

— Именно, — сказала Лизи.

Он кивнул. Раскрыл книгу. На этот раз — перевернул страницу.

На пароме, пересекавшем Ла-Манш, она вышла на палубу одна.

Ветер трепал волосы и бросал в лицо солёные брызги. Серые неспокойные волны шли низкими барашками — не шторм, но и не штиль. Между двумя берегами. Как они сами.

Она заметила его почти сразу. Мужчина в котелке, у правого борта. Стоял, опершись на поручень, и смотрел в их сторону — туда, где она остановилась.

Слежка или случайность?

Она не стала смотреть на него прямо. Достала из кармана платок, промокнула лицо — естественное движение, морской ветер, брызги. Краем взгляда продолжала наблюдать.

Мужчина отвернулся. Закурил. Уставился в воду.

Через две минуты к нему подошла женщина с ребёнком. Он обернулся, улыбнулся — той улыбкой, которая бывает только у мужа, встретившего жену. Они заговорили. Ребёнок схватил его за руку.

Лизи медленно выдохнула.

Просто человек на пароме. Просто взгляд.

Но теперь она знала точно: так будет всегда. Каждый взгляд будет казаться ей взглядом врага. Каждое совпадение — слежкой. Это был не страх — это была новая реальность, в которой ей предстояло жить. И от которой нельзя было отдохнуть — нельзя было выключить, как выключают лампу.

Грей это знал, — подумала она. Когда говорил про Флетчера. Флетчер был предсказуем. Значит, я не должна быть предсказуемой. Я должна быть — непредсказуемо осторожной.

Французский берег показался в тумане — бледная полоса, почти неотличимая от горизонта. Она смотрела на него и думала об отце. О том, что он делал именно это — стоял вот так, смотрел на чужие берега и учился видеть врага в каждом взгляде. И выжил. Значит, научился.

Я тоже научусь, — сказала она себе. Не вслух. Просто решила — так же тихо и окончательно, как принимают решения, которые не требуют слов.

Ночь застала их в другом поезде — мчавшемся по территории Бельгии. Тесное спальное купе, верхняя и нижняя полки, темнота за окном, прорезаемая редкими огнями далёких станций.

Майлз лежал на верхней полке.

Лизи — на нижней, не раздеваясь. Слушала стук колёс. Считала их — бессмысленно, просто чтобы занять ту часть головы, которая без работы начинала думать не о том.

— Лизи, — тихо сказал Майлз сверху.

Значит, тоже не спал.

— Что.

— Я думаю о «Tapir», — сказал он. — О структуре. У меня есть гипотеза насчёт ключевого блока. Я хотел бы её проверить, когда получу исходный материал.

— Хорошо.

— Я говорю это не потому, что хочу поговорить, — продолжил он. — Я говорю это потому, что... мне кажется, важно, чтобы у каждого из нас было то, в чём мы уверены. У меня есть «Tapir». У тебя есть...

— Отец, — сказала она. — И то, что план был рассчитан правильно.

— Да. — Он помолчал. — Математически — вероятность успеха выше вероятности провала. Я проверил. Несколько раз.

Лизи почти улыбнулась. Почти.

— И каков результат?

— Зависит от переменных, которые мы не контролируем, — честно ответил он. — Но базовая конструкция — надёжная. Грей не отправил бы нас с ненадёжной конструкцией.

— Нет, — согласилась она. — Не отправил бы.

Это было не утешение. Это был расчёт. И расчёт держал лучше, чем любое утешение.

Они помолчали. Поезд стучал в темноте. За окном промелькнули огни какой-то станции — и снова темнота.

— Майлз.

— М.

— Ты не пожалел?

В купе повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь перестуком колёс. Она слышала, как он ворочается на полке, пытаясь найти удобное положение.

— Нет, — сказал он наконец. — Я думал об этом на вокзале, пока вы... пока ты прощалась. Я думал: вот сейчас можно уйти. Просто сойти с перрона. Никто не станет тебя держать. — Он помолчал. — Но я подумал о «Tapir». О том, что там, в этих столбцах цифр, есть что-то, что никто, кроме меня, не прочитает. И что это важно. Может быть, важнее всего, что я делал раньше.

— Математика, — сказала она.

— Математика, — подтвердил он. — И ещё... ты. Ты бы пошла одна. Я это знал. — Короткое молчание. — Это было бы неправильно.

Лизи смотрела в темноту над собой.

— Спасибо, Майлз.

— Не надо, — сказал он. — Просто... не давай мне теребить книгу на проверках. Это, кажется, единственное, в чём мне нужна помощь.

На этот раз она улыбнулась — по-настоящему, в темноту.

— Договорились.

Поезд мчался сквозь ночную Европу. Огни станций мелькали и гасли. Где-то впереди был Кёльн, потом Радольфцелль, потом Жан-Люк с «Кандидом» в красном переплёте. Потом — то, чего она не могла предсказать, как ни старалась.

Она не думала об этом.

Она думала о герани на подоконнике. О том, что Генри придёт и польёт её. И что значит — она вернётся.

Надо вернуться.

Она закрыла глаза.

Глава 24. Через границу

28 июля 1914 года. Германо-бельгийская граница

За окном купе занимался рассвет — тот особый, безрадостный рассвет, который бывает только на границах. Не золотой и не розовый, а серый, как неотмытое стекло, как форма пограничного офицера, как само это место между двумя мирами.

Поезд стоял.

Лизи проснулась от тишины — от её отсутствия, точнее. Мерный стук колёс, убаюкивавший их всю ночь сквозь Бельгию, оборвался, и в этой внезапной неподвижности что-то сжалось внутри прежде, чем она успела понять, где находится.

За окном в тумане стояли двое солдат в серых немецких мундирах — в касках с острыми шпилями, Pickelhauben, которые она видела раньше только на газетных гравюрах. В тусклом свете рассвета их силуэты казались вырезанными из жести — чёткими, угловатыми, без тени человеческой мягкости.

Она не знала ещё — и не могла знать — что именно в этот день, 28 июля 1914 года, в семь часов утра по венскому времени, Австро-Венгрия официально объявила войну Сербии. Что в Белграде уже рвутся снаряды. Что в Петербурге Николай II подписывает приказ о всеобщей мобилизации. Что телеграфные провода между столицами раскалены до предела, и дипломаты, которые всё лето пытались что-то спасти, теперь просто смотрят, как рушится то, что они строили годами.

Она не знала этого. Она знала только одно: поезд стоит, за окном немецкие солдаты, и сейчас постучат в дверь.

Постучали.

— Passkontrolle! Dokumente, bitte!

Офицер был высоким, худым, с лицом словно высеченным из камня. Воротник — накрахмален до такой степени, что казался режущим инструментом. За ним молчаливый солдат с винтовкой — тень, функция, не человек.

Взгляд офицера прошёлся по купе методично, как луч прожектора: книги Майлза, дорожный плед, их несвежие лица. Он искал нестыковки — Лизи это чувствовала так же отчётливо, как чувствуют сквозняк в закрытой комнате.

Она протянула паспорта. Спокойно. Сонно. Немного раздражённо — как раздражается состоятельная путешественница, которую будят на рассвете.

Офицер открыл паспорт Майлза. «Джулиан Вэнс. Студент». Посмотрел на Майлза — тот под этим взглядом чуть съёжился. Офицер хмыкнул с тем оттенком презрения, который немецкие военные того времени умели вкладывать в один звук.

Потом открыл паспорт Лизи.

И наступила тишина.

Он держал паспорт, глядя то на фотографию, то на её лицо. Снова на фотографию. Снова на неё. Карманные часы на его кителе тикали — громко, в этой тишине невыносимо громко.

— Дата рождения, — произнёс он наконец.

— Двенадцатое мая тысяча восемьсот девяносто пятого, — ответила Лизи. Ровно. Без запинки.

— Цель визита в Германскую империю?

— Транзит. В Швейцарию. К матери — она в санатории.

— Адрес санатория?

Она назвала. Офицер записал в блокнот — медленно, с нажимом, как будто каждая буква была допросом.

— Адрес отца в Мадриде.

Лизи не шевельнулась. Внешне. Внутри что-то холодное и острое прошло сквозь неё снизу вверх. Адреса отца в тетради не было. Грей не предусмотрел этого вопроса. Или предусмотрел — и не внёс, как проверку.

Она открыла рот.

И в этот момент Майлз закашлялся.

Не громко — надрывно, слабо, тем дребезжащим кашлем, который бывает у людей после плеврита, когда лёгкие ещё помнят болезнь. Он согнулся пополам, книга выскользнула из его рук и с глухим стуком упала на пол. Его лицо покраснело.

— О, Джулиан! — Лизи мгновенно переключилась. Бросилась к нему, подняла книгу, начала поправлять плед, протянула фляжку. — Простите, сэр, — обратилась она к офицеру, не переставая суетиться, — у моего брата слабые лёгкие после прошлогодней болезни. Дорога его совсем измотала. Врач в Берне уже предупреждён о нашем приезде — он должен осмотреть его сразу, как мы доберёмся до Швейцарии.

Она говорила быстро, озабоченно, создавая вокруг себя плотный кокон из слов — сестра, больной брат, швейцарский врач, мать в санатории. Всё вместе складывалось в картину настолько банальную, настолько узнаваемую, что подозрение в ней было бы странным.

Офицер смотрел на Майлза — на его красное лицо, на слезящиеся за стёклами очков глаза, на жалкую фигуру, закутанную в плед. Подозрительность на его лице сменилась тем особым презрением, которое военный человек испытывает к штатскому хлюпику.

С громким, окончательным стуком он поставил штампы в оба паспорта. Бросил их на столик. Вышел, не проронив ни слова.

Дверь закрылась.

Они не двигались. Секунда. Другая. Третья.

Потом Лизи медленно, очень медленно выдохнула.

Майлз перестал кашлять. Смотрел на неё — с такой смесью облегчения и чего-то похожего на гордость за самого себя, что она едва удержала улыбку.

Они прошли. По лезвию ножа — но прошли.

За окном поезд дёрнулся и медленно пополз вперёд. Они пересекали невидимую черту. За спиной оставалась Бельгия. Впереди — Германская империя, страна, которая через считанные дни станет для них враждебной территорией. Каждый пейзаж за окном, каждый человек на перроне следующей станции теперь был потенциальной угрозой.

Майлз первым нарушил тишину: медленно, почти неуклюже опустился спиной на полку и уставился в потолок. Его очки съехали набок, но он даже не поправил их.

— Господи, — сказал он тихо.

Лизи сидела прямо, глядя перед собой. Только сейчас она заметила, что сжала пальцы в кулаки так сильно, что на ладонях остались белые вмятины. Она разжала их и неожиданно для самой себя тихо засмеялась — коротко, беззвучно, тем особым смехом, который бывает, когда опасность отступает, но тело ещё не осознало, что оно в безопасности.

Потом засмеялась снова.

Не громко — тихо, почти беззвучно, тем особым смехом, который бывает, когда выходишь из чего-то страшного и первые несколько секунд не знаешь, что делать с тем, что живой.

Майлз поднял голову и посмотрел на неё с верхней полки.

— Ты смеёшься, — сказал он с искренним удивлением.

— Да, — сказала она. — Не знаю почему.

— Я читал, — сказал он, — что это нервная реакция. Физиологическая. Адреналин ищет выход.

— Майлз.

— Что.

— Просто помолчи минуту.

Он помолчал. Потом тоже тихо засмеялся — коротко, немного растерянно, как смеются люди, которые не привыкли смеяться без причины.

За окном поезд набирал ход. Германия разворачивалась за стеклом — тёмные леса, кирхи, аккуратные деревни. Мирный пейзаж страны, которая уже три дня как жила по мобилизационному расписанию.

Майлз наконец поправил очки. Сел.

— Лизи, — сказал он. — Адрес отца в Мадриде. Этого не было в тетради.

— Нет.

— Ты знала, что он спросит?

— Нет. — Она посмотрела на него. — Именно поэтому ты успел раньше, чем я.

Он принял это молча. Потом сказал — очень тихо, как говорят то, что ещё не привыкли произносить вслух:

— Мы едва не провалились. На самом первом переходе. На первом.

— Да.

— И дальше будет... — он не закончил.

— Сложнее, — сказала Лизи. — Да.

— Лизи, — сказал Майлз. — Наше расписание больше не существует.

Она посмотрела на него.

— Ты про маршрут?

— Про всё. — Он достал из кармана тетрадь, но не открыл её, просто держал в руках, как лишнюю вещь. — Границы, сроки, даже сам смысл. Грей говорил про «кризис на Балканах». А сейчас Австрия уже объявила войну Сербии. Через несколько дней это перестанет быть «кризисом». Это станет войной.

За окном мелькнула платформа — на ней толпа, какие то ящики, солдаты в серых мундирах.

— И что это значит для нас? — спросила Лизи.

— Это значит, — сказал Майлз, — что то, ради чего нас послали, могло либо потерять смысл, либо стать опаснее в десять раз.

Он помолчал. Постучал пальцами по обложке тетради — задумчиво.

— Если эти материалы, которые я должен расшифровать, про «баланс сил» или «перегруппировку альянсов» — они устареют быстрее, чем я доберусь до Киева. А если они про мобилизационные планы — то каждая граница, через которую мы пройдём, будет уже не той, что на карте в Уайтхолле.

Лизи смотрела на него — не перебивая.

— И самое главное, — продолжил Майлз, — мы не знаем, дойдёт ли до нас новое указание. Центр сейчас сам в хаосе.

— Не дойдёт, — сказала Лизи. — Или дойдёт слишком поздно.

Они помолчали. Поезд стучал — ровно, безжалостно, как метроном.

— Какие у нас варианты? — спросил Майлз. Не как паникёр, а как человек, который любит перечни.

Лизи перебрала пальцами по краю стола — механически, как перебирают карты.

— Вернуться назад? — сказала она. — Уже почти невозможно. Границы закрываются одна за другой.

— Ждать новых инструкций?

— Опасно и бессмысленно. — Она покачала головой. — Если мы застрянем в Германии, когда начнётся настоящая мобилизация, нас либо арестуют как шпионов, либо как дезертиров.

— Пытаться двигаться по основному маршруту? Самим?

— Слишком заметно. — Лизи посмотрела на него. — И у нас нет документов под эту новую реальность. Нас спросят то, чего нет в тетради. Как сегодня.

Майлз принял это молча. Постучал пальцами по обложке тетради — задумчиво.

— Значит, — сказал он наконец, — у нас остаётся только один вариант.

— Да, — сказала Лизи. — Проводник.

Майлз поднял на неё взгляд — быстро, почти испуганно, как будто произнести это вслух было опаснее, чем просто думать.

— Проводник? Но он рассчитан на мирное время. На «особый режим» в Галиции, а не на войну.

— Именно поэтому он нам сейчас нужен больше, чем тогда, — сказала Лизи. — Грей сказал: он знает, через какие посты ходить. Кто дежурит на въезде. Сколько стоит его внимание. В мирное время это было удобно. В военное — это разница между тем, доберёмся мы или нет.

— А если он сам под наблюдением? — спросил Майлз. — Если за ним следят?

— Тогда мы это увидим, — сказала Лизи. — Книга другого цвета. Другой ответ. Кто то рядом. Мы уходим. Молча. Без объяснений.

Она помолчала.

— Но если он чист — он единственный, кто сможет провести нас в обход там, где гражданских уже снимают с поездов.

Майлз обдумал это. Взял флягу. Отпил — задумчиво, как пьют, когда не про питьё.

— То есть, — сказал он наконец, — вопрос не в том, менять ли план. Вопрос в том, успеем ли мы выполнить его в тех условиях, в которые он был вписан.

— Да, — сказала Лизи. — И если Центр придёт к тому же выводу, он просто подтвердит то, что мы уже решили.

— А если не придёт? — спросил Майлз. — Если мы доберёмся до Лемберга, а там окажется, что вся эта миссия уже не нужна?

Лизи посмотрела на него.

— Тогда мы хотя бы доберёмся, — сказала она. — А не застрянем в Германии, гадая, что было бы.

Майлз кивнул. Убрал тетрадь обратно в саквояж.

— С этого момента, — сказала Лизи, — мы уже не выполняем «чистое» задание. Мы пытаемся выжить и довести его до конца в условиях, которых никто не предвидел.

— Это правильно? — спросил Майлз. — Действовать без новых указаний?

— У нас нет выбора, — сказала она.

За окном Германия продолжалась — тихая, сосновая, совершенно не похожая на страну, которая через несколько дней станет для них враждебной.

Они помолчали. Снаружи лес редел — появились поля, виноградники на южных склонах.

— Знаешь, что самое странное? — сказал Майлз наконец.

— Что?

— Я сейчас чувствую себя живее, чем когда-либо в жизни. — Он произнёс это с таким удивлением, как будто сам не ожидал этого открытия. — Это неправильно?

Лизи посмотрела на него. Подумала.

— Нет, — сказала она. — Это честно.

Аахен прошли без остановок — платформа мелькнула за окном и исчезла.

Майлз достал из саквояжа флягу — негромко поставил на столик между ними. Посмотрел на Лизи.

— Это было в пакете. В том, что ты взяла на вокзале.

Лизи взяла флягу. Монограмма — H.B. Она провела пальцем по выгравированным буквам — секунду, не дольше.

— Его отцовское, — сказала она. — Генри положил, не сказав.

Она открутила крышку. Отпила — бренди, тёплый, чуть резкий. Передала Майлзу.

Он взял осторожно. Понюхал. Сделал маленький глоток и некоторое время смотрел в окно с выражением человека, который обрабатывает новую информацию.

— Не так плохо, — сказал он наконец.

— Первый раз?

— Второй. — Он передал флягу обратно. — Первый был портвейн на выпускном. Я не помню, как дошёл до комнаты.