ПРОТОКОЛ

— Он не знал, — сказала она.

— Не знал.

— А теперь знает?

— Теперь знает.

Лена кивнула. Помолчала. Потом сказала:

— Я не могу это есть.

— Я тоже.

Они сидели молча. Банка стояла между ними. Тёмное стекло. Белая этикетка. «Спасибо».

— Лена.

— Что?

— Ты меня простишь?

Она посмотрела на него. Долго. Потом встала.

— Я не знаю, — сказала она. — Я не знаю, как это делается. Простить. Я не умею. Я умею жить дальше. Но простить — не умею.

Она ушла в комнату Мити. Закрыла дверь. Андрей остался сидеть. Смотрел на банку. Думал: «Она не умеет». Думал: «Я тоже не умею». Думал: «Может, никто не умеет. Может, это просто слово, которым прикрывают то, что не могут вынести».

Ночью он не спал. Лежал на диване. Смотрел в потолок. Вспоминал Олега — его руки, его лицо, его голос: «Я бы не пришёл, если бы знал». Думал: «Он хороший человек». Думал: «Он не виноват». Думал: «Никто не виноват. И это хуже всего».

Встал. Прошёл на кухню. Включил свет. Банка стояла на столе. Он взял её. Открутил крышку. Понюхал. Слива. Сладкая, густая, с косточками. Он взял ложку. Зачерпнул. Поднёс ко рту. Остановился. Поставил ложку. Закрутил крышку. Убрал банку в шкаф. На верхнюю полку. Чтобы не видеть.

Пошёл в кабинет. Лёг. Закрыл глаза. Не спал. Слушал, как в трубах щёлкает вода. Думал: «Митя сказал: я уже там». Думал: «Он прав». Думал: «Я не знаю, где "там". Но он уже там. А я — здесь. И не могу его догнать».

Утром он пришёл в больницу раньше всех. В шесть. В отделении было тихо. Он прошёл мимо шестой палаты — теперь там лежал другой ребёнок, не Пашка. Мальчик с аппендицитом, после операции, уже почти здоровый. Андрей не остановился. Пошёл в паллиатив. В четвёртую палату. Митя спал. Лена сидела рядом. Не спала. Смотрела на сына.

Андрей остановился в дверях. Не вошёл. Лена подняла голову. Увидела его. Ничего не сказала. Отвела взгляд. Он постоял. Пошёл в ординаторскую. Сел за стол. Открыл журнал. Начал писать. Буквы получались ровные, аккуратные, как у человека, который никогда не сомневается.

Глава 6. Квартира

Лена проснулась в шесть, хотя смена начиналась в восемь. Привычка: тело само поднимало её за два часа до будильника, и оно же не давало вернуться в сон. Она лежала в постели, слушала, как за окном дворник скребёт асфальт лопатой — рано, ещё темно, ноябрь. За стеной, в комнате Мити, было тихо. Митя спал. Или не спал — она уже не различала.

Она встала. Надела халат — старый, фланелевый, с оторванной пуговицей на груди. Посмотрела на себя в зеркало в ванной: тёмные волосы, собранные в хвост, бледное лицо, серо-зелёные глаза с тенями под ними. Тридцать девять лет. Она выглядела на сорок пять. Или на пятьдесят. Она не считала.

В квартире пахло пылью и чем-то ещё — застоявшимся, кислым, как будто здесь давно не проветривали. Она открыла окно на кухне. Впустила холод. Поставила чайник. Села за стол. На столе лежал рисунок Мити — солнце, дом, два человечка, третий без лица. Она взяла его. Посмотрела. Положила обратно. Не потому, что не хотела видеть. Потому что видела каждый день.

Андрей спал в кабинете. Она знала это по тишине — он не храпел, но когда спал, в квартире становилось по-другому: как будто кто-то выключил невидимый мотор. Она не заглядывала. Уже неделю не заглядывала. С того дня, как он подписал протокол, она перестала входить в кабинет. Не из принципа. Просто не могла.

Она выпила чай. Оделась. Вышла из дома в семь.

Поликлиника была на другом конце города — три остановки на автобусе, потом пешком через дворы. Лена шла быстро, не смотрела по сторонам. Утро было серым, без солнца. Люди шли на работу — сонные, с пакетами, с детьми за руку. Она смотрела на них и думала: «У них всё нормально. У них дети не в паллиативе. У них мужья не выбирают между чужими и своими».

В кабинете её ждала очередь. Пять человек — мамаши с детьми, бабушка с внуком, молодой отец с девочкой на руках. Лена надела халат. Села за стол. Первая — женщина лет тридцати, с мальчиком шести лет. Мальчик кашлял. Женщина смотрела на Лену с той тревогой, которая появляется у матерей, когда они не спят третью ночь.

— Здравствуйте, — сказала Лена. — Что случилось?

— Он кашляет. Всю ночь. Температура тридцать восемь.

Лена взяла стетоскоп. Выслушала. Посмотрела горло. Мальчик сидел смирно, смотрел на неё большими глазами — испуганными, но любопытными.

— Бронхит, — сказала она. — Не страшно. Вот рецепт. Антибиотик, ингаляции. Через три дня — на приём.

Женщина выдохнула. Плечи опустились. Она вдруг улыбнулась — коротко, благодарно, как улыбаются люди, которым только что сказали, что всё будет хорошо.

— Спасибо, доктор.

— Не за что.

Они ушли. Лена смотрела на закрытую дверь. Думала: «Я им говорю: всё будет хорошо. Я им вру. Иногда — вру. Но сейчас — правда. У этого мальчика будет всё хорошо. У него будет завтра. У него будет послезавтра». Думала: «У Мити не будет».

Следующий. Бабушка с внуком — насморк, ничего серьёзного. Потом молодой отец с девочкой — сыпь, аллергия. Потом ещё одна мамаша — живот, газы. Лена работала. Руки делали своё: стетоскоп, рецепты, направления. Голос был ровный, спокойный. Она умела так — отделять себя от того, что говорит. Двадцать лет практики.

В двенадцать — перерыв. Она вышла на улицу. Купила кофе в ларьке. Села на скамейку во дворе. Ноябрьское солнце — бледное, без тепла — висело над крышами. Она пила кофе. Смотрела на голубей. Думала: «Я здесь. Я пью кофе. Я живая. А Митя — там. В паллиативе. И Андрей — там. Или в кабинете. Или в больнице. Где угодно. Только не здесь. Только не со мной».

Она достала телефон. Посмотрела на экран. Ничего. Ни звонка, ни сообщения. Андрей не писал. Она не писала. Между ними была тишина — не злая, а пустая, как комната, из которой вынесли мебель.

Она допила кофе. Вернулась в кабинет.

После работы — в больницу. Каждый день. Она не могла иначе. Митя лежал в четвёртой палате, на кровати у окна. Худой, с закрытыми глазами, с трубкой в носу — кислород. Он почти не просыпался. Когда просыпался — говорил мало. Смотрел на неё. Иногда улыбался — слабо, одними губами.

Лена садилась рядом. Брала его за руку. Читала вслух — книги, которые он любил: «Карлсон», «Винни-Пух», «Маленький принц». Он слушал. Или не слушал. Она читала.

Сегодня она пришла в пять. Митя спал. Она села. Достала книгу — «Маленький принц», с картинками. Открыла на закладке. Начала:

— «Пятая планета была очень занятная. Она была меньше всех. Там помещался только фонарь и фонарщик...»

Митя не открыл глаз. Но его рука — худая, тёплая — чуть сжала её пальцы. Она продолжала читать.

В дверях появился Андрей. Лена не сразу заметила. Он стоял. Смотрел. Она подняла голову. Между ними было три шага и два дня молчания.

— Пришёл, — сказала она.

— Пришёл.

Он не вошёл. Постоял. Потом сказал:

— Я пойду. У меня... дела.

Она кивнула. Он ушёл. Лена смотрела на закрытую дверь. Думала: «Какие дела? В восемь вечера?» Думала: «Он не умеет. Он никогда не умел. Даже до Мити. Даже до протокола. Он всегда уходил. В работу. В кабинет. В молчание». Думала: «Я вышла за него, потому что он был надёжным. Он и сейчас надёжный. Он выбрал корпус. Он спас сотни. Он надёжный. И я не могу его простить».

Она продолжила читать. Митя спал.

Андрей вышел из больницы в половине девятого. Не поехал домой. Сел в машину. Завёл. Поехал.

Квартира Виктора была в старом доме на окраине — пятиэтажка, без лифта, с облупленным фасадом. Андрей нашёл адрес в документах отделения — Виктор числился санитаром, и его адрес был в карточке. Он не знал, зачем едет. Просто ехал.

Поднялся на четвёртый этаж. Позвонил. Дверь открылась через минуту. Виктор стоял в дверях — в домашних штанах, в растянутой футболке, босиком. Худой, сутулый, с длинным лицом и глубокими морщинами. Светлые глаза смотрели без удивления.

— Андрей Петрович.

— Виктор.

Пауза. Виктор отступил.

— Заходите.

Квартира была маленькой — две комнаты, кухня, коридор. Чисто. Очень чисто — как будто здесь каждый день мыли полы. Пахло хлоркой и чем-то ещё — старым, застоявшимся, как в больнице. На стенах — фотографии. Много. Сын — мальчик, юноша, мужчина. Один и тот же человек в разном возрасте. На полке — книги, аккуратно расставленные. На столе — бутылка водки. Не открытая. Просто стояла. Как предмет.

Виктор провёл его на кухню. Маленькая, с клеёнкой на столе. Два стула. Он сел. Андрей сел напротив.

— Чай? — спросил Виктор.

— Не надо.

— А я выпью.

Он налил себе чаю. Сел. Бутылка стояла между ними — на столе, в центре. Виктор на неё не смотрел. Андрей смотрел.

— Вы не пьёте, — сказал Андрей.

— Не пью. Но держу. — Виктор усмехнулся. — Это как с женщинами. Можно держать, но не трогать.

Он отпил чай. Поставил чашку. Посмотрел на Андрея.

— Вы пришли спросить?

— Спросить.

— О чём?

— Как вы живёте.

Виктор помолчал. Посмотрел в окно. За окном было темно. Потом сказал:

— Плохо. Но не так, как вы думаете. Я не мучаюсь. Я не каюсь. Я не прошу прощения у Бога. Я просто... — он поискал слово. — Я просто живу. Каждый день. Мою полы. Хожу в магазин. Смотрю телевизор. Иногда звоню сыну. Он не берёт. Или берёт — на минуту. Говорит: «Пап, я занят». Я говорю: «Хорошо». И всё.

— Он знает?

— Что я сделал? — Виктор посмотрел на него. — Нет. Не знает. Он думает, что я просто уволился. Что я спился. Он не знает, что я забрал аппарат. Он думает, что аппарат был свободен. Что ему повезло. Что Бог дал.

— А вы не сказали.

— Не сказал. — Виктор отпил чай. — Зачем? Чтобы он знал, что его жизнь — это чья-то смерть? Чтобы он жил с этим? Нет. Я живу с этим. Один. Это моя цена.

Он замолчал. Посмотрел на фотографию на стене — сын, взрослый, в костюме, на фоне какого-то офиса. Улыбается. Не ему — фотографу.

— Вы знаете, что самое страшное? — сказал Виктор. — Не то, что я сделал. Не то, что я забрал аппарат. Самое страшное — что я до сих пор не знаю, правильно ли. Я не каюсь. Я бы снова так сделал. Но я не знаю. И это не проходит. Каждый день — не проходит.

Андрей смотрел на него. На его руки — длинные, худые, с вздутыми венами. На его лицо — морщины, светлые глаза. На бутылку на столе.

— Вы работаете санитаром, — сказал Андрей. — В той же больнице.

— В той же.

— Почему?

Виктор усмехнулся.

— Вы думаете, я не могу найти другую работу? Могу. Я врач. Хороший врач. Мне предлагали. В другом городе. В частной клинике. Я отказался.

— Почему?

— Потому что я должен быть там. Каждый день. Я должен видеть этих детей. Я должен мыть полы. Я должен помнить.

Он встал. Поставил чашку в раковину. Открыл шкаф. Достал банку — стеклянную, с закрученной крышкой. Внутри — что-то тёмное. Варенье. На крышке — белая этикетка, от руки: «Спасибо».

— Это мне принесли, — сказал Виктор. — Пять лет назад. Мать того ребёнка. Того, которому не достался аппарат. Она принесла. Сказала: «Спасибо». Я не понял. За что? Она сказала: «За то, что вы спасли своего сына. Я бы тоже так сделала». И ушла.

Он поставил банку на стол. Рядом с бутылкой.

— Я не открываю, — сказал он. — Стоит. Пять лет. Я не знаю, зачем. Может, чтобы помнить. Может, чтобы не забыть.

Андрей смотрел на банку. На этикетку. «Спасибо». Кривые буквы. Как у Олега. Как у того отца. Как у всех, кто не знает.

— Я тоже получил, — сказал Андрей. — Банку. Варенье. От отца спасённого мальчика.

Виктор кивнул.

— И вы не открыли.

— Не открыл.

— И не откроете.

— Не открою.

Они сидели молча. Бутылка. Две банки. Одна на столе, другая — в шкафу у Андрея. Два человека, которые сделали разный выбор. И получили одинаковую благодарность.

— Виктор.

— Что?

— Вы знали Ковалёва? Двадцать лет назад?

Виктор помолчал. Посмотрел на него.

— Знал. Он тогда был заведующим. Как вы. У него сын умер. Менингит. Он отдал аппарат чужому. Заместителю министра. Сын умер. А он получил должность. Через год — главврач. Через два — квартира. Через пять — машина. Он не просил. Ему дали.

Андрей молчал. Виктор смотрел на него.

— Вы думаете, он жалеет? — спросил Виктор. — Жалеет. Каждый день. Но он взял. Взял квартиру. Взял машину. Взял должность. Потому что если не взять — значит, всё было зря. А он не мог этого допустить. Он должен был найти смысл. Хоть какой-то.

— И нашёл?

— Не знаю. Спросите у него.

Андрей встал. Подошёл к окну. Посмотрел на улицу. Темно. Фонари. Машины. Люди.

— Виктор.

— Что?

— Вы бы снова так сделали?

Виктор помолчал. Потом сказал:

— Я вам уже говорил. Я бы снова так сделал. И это самое страшное.

— Почему страшное?

— Потому что это значит, что я не изменился. Что я всё тот же. Что я готов снова. И я не знаю, хорошо это или плохо. Я просто знаю, что это так.

Андрей повернулся. Посмотрел на него. На его лицо. На его глаза. Светлые, усталые, спокойные.

— Я пойду, — сказал Андрей.

— Идите.

Андрей пошёл к двери. В коридоре остановился. Обернулся.

— Виктор.

— Что?

— Спасибо.

Виктор усмехнулся.

— За что?

— За то, что вы мне сказали.

— Я вам ничего не сказал. Я просто живу.

Андрей кивнул. Вышел. Дверь закрылась.

Он спустился по лестнице. Сел в машину. Не завёл. Сидел. Смотрел на окна дома. На четвёртом этаже горел свет. Виктор стоял у окна. Смотрел вниз. Или не смотрел. Андрей не знал.

Он завёл машину. Поехал домой. По дороге думал: «Он держит бутылку. Не пьёт. Но держит». Думал: «Он держит банку. Не открывает. Но держит». Думал: «Он держит сына. Не звонит. Но держит». Думал: «Я тоже держу. Всё держу. И ничего не открываю».

Дома он прошёл на кухню. Открыл шкаф. Достал банку. Поставил на стол. Рядом — рисунок Мити. Солнце, дом, два человечка, третий без лица. Он сел. Смотрел на банку. На рисунок. На часы на руке — отцовские, с потёртым ремешком.

Он взял карандаш. Посмотрел на рисунок. Долго. Потом нарисовал третьему человечку лицо. Простое: две точки вместо глаз, чёрточка вместо рта. Получилось непохоже. Но лицо.

Он положил карандаш. Посмотрел на рисунок. Потом взял ластик. Стёр. Осталось пустое место.

Он встал. Убрал банку в шкаф. Пошёл в кабинет. Лёг на диван. Пружина упиралась в поясницу. Он лежал с открытыми глазами. Слушал, как в трубах щёлкает вода. Думал: «Виктор держит. Я держу. Все держат». Думал: «И никто не открывает».

Он закрыл глаза. Не спал.

Глава 7. Интерн

Тимур пришёл в отделение в понедельник, в восемь утра, с рюкзаком за плечами и стопкой документов под мышкой. Ему было двадцать шесть. Он был высоким — метр восемьдесят пять, не меньше, — и от этого казался ещё моложе, чем был. Худой, с длинными руками, которые он не знал, куда девать: то засовывал в карманы халата, то складывал на груди, то прятал за спину. Волосы тёмные, густые, стриженные коротко, но с одной прядью, которая упрямо падала на лоб. Лицо открытое, с широкими скулами и ямочкой на подбородке — такая бывает у людей, которые много улыбаются. Глаза карие, живые, с тем блеском, который появляется у студентов, ещё не видевших, как умирают дети.

Он стоял в ординаторской, переминаясь с ноги на ногу, и смотрел на Андрея так, как смотрят на человека, о котором читали в учебниках.

— Андрей Петрович? Я Тимур. Из института. На практику.

Андрей поднял голову от бумаг. Посмотрел на него. Долго. Тимур не отвёл взгляда — наоборот, выпрямился, будто его проверяли.

— Кто вас направил?

— Кафедра. Я на шестом курсе. Хочу в реанимацию. Детскую.

— Почему?

Тимур помолчал. Потом сказал:

— Потому что здесь решается. Всё остальное — потом.

Андрей отложил ручку. Откинулся на спинку стула. Стул скрипнул.

— Здесь не решается, — сказал он. — Здесь работает. Решается — в кабинетах. Наверху.

— Я знаю. Но всё равно. Здесь — настоящие.

Андрей смотрел на него. На его руки — длинные, с обкусанными ногтями. На его халат — новый, ещё с биркой на воротнике. На его глаза — горячие, нетерпеливые. Он помнил себя таким. Двадцать лет назад. Когда всё было просто: есть правильное, есть неправильное, и ты выбираешь правильное, потому что иначе не можешь.

— Хорошо, — сказал Андрей. — Настя вас введёт в курс. Палаты — не одни. Сначала смотрите. Потом спрашивайте. Потом — с мной. Ясно?

— Ясно.

— И ещё. Если увидите что-то, что вас удивит, — не делайте вид, что не удивились. Говорите. Мне нужно знать, что вы видите.

Тимур кивнул. Вышел. Андрей смотрел на закрытую дверь. Думал: «Он ещё не знает. Он думает, что здесь спасают. Он не знает, что здесь выбирают».

К обеду Тимур уже был в паллиативе. Андрей застал его у четвёртой палаты — он стоял у стекла, смотрел на Митю. Не входил. Просто стоял. Андрей подошёл. Встал рядом. Тимур не обернулся.

— Это ваш сын? — спросил он тихо.

— Мой.

— Мне сказали. Настя.

Андрей кивнул. Тимур помолчал. Потом сказал:

— Я не знаю, что говорить.

— Ничего не говори.

— Но я хочу.

— Хотеть — не значит мочь. Здесь все хотят. И никто не может.

Тимур повернулся. Посмотрел на него. В его глазах было что-то новое — не жалость, не страх. Что-то, похожее на злость.

— Почему он здесь? — спросил Тимур. — Почему не в реанимации? Там же аппараты. Там же можно.

Андрей смотрел на Митю. Митя спал. Дышал — медленно, с присвистом. Рука лежала на одеяле — худая, с тонкими пальцами.

— Потому что аппарат один, — сказал Андрей. — И он занят.

— Кем?

— Мальчиком. Сыном чиновника.

Тимур молчал. Долго. Потом сказал:

— Это неправильно.

— Да.

— Почему вы не...

— Потому что если бы я сделал иначе — не было бы корпуса. Не было бы сотен мест. Не было бы шанса у других.

— Но ваш сын...

— Мой сын умирает. И это — цена.

Тимур смотрел на него. В его глазах злость боролась с чем-то другим — с пониманием. Он ещё не знал, что понимание хуже злости.

— Я бы так не смог, — сказал он.

— Сможете, — сказал Андрей. — Когда придётся.

Он пошёл дальше по коридору. Тимур остался стоять у стекла. Смотрел на Митю. Андрей знал, что он сейчас думает: «Я никогда не буду таким. Я никогда не предам своего ребёнка. Я никогда не выберу общество вместо семьи». Андрей знал это, потому что сам так думал. Двадцать лет назад. У постели отца, который умирал в коридоре.

В среду Тимур ассистировал на операции. Мальчик, десять лет, аппендицит, перитонит. Простая операция — если её сделать вовремя. Её сделали вовремя. Тимур стоял рядом с Андреем, держал крючки, подавал инструменты. Руки у него были твёрдые — не дрожали. Андрей наблюдал за ним краем глаза. Хорошие руки. Хорошая реакция. Он будет хорошим врачом. Если не сломается.

После операции, в ординаторской, Тимур снял шапочку. Волосы прилипли ко лбу. Лицо было красным, вспотевшим, но глаза горели.

— Это было... — он поискал слово. — Это было правильно.

— Что именно?

— Всё. Мы спасли его. Мы вошли, сделали, вышли. И он будет жить. Это правильно.

Андрей сел за стол. Достал из ящика папку. Открыл. Тимур не уходил. Стоял, смотрел на него.

— Андрей Петрович.

— Что?

— А как вы понимаете, что правильно?

Андрей поднял голову. Посмотрел на него. Тимур стоял — высокий, худой, с ямочкой на подбородке. Ждал ответа. Настоящего. Андрей помолчал. Потом сказал:

— Я не понимаю.

— То есть как?

— Я не понимаю, что правильно. Я понимаю, что необходимо. Это разные вещи.

Тимур нахмурился.

— Но вы же...

— Я подписываю протоколы. Я решаю, кому достанется аппарат. Я решаю, кого перевести в паллиатив. Я делаю это двадцать лет. И до сих пор не знаю, правильно ли.

— Но вы же спасаете людей.

— Я спасаю одних. И не спасаю других. И каждый раз, когда я это делаю, я не знаю, правильно ли. Я просто знаю, что иначе — тоже неправильно.

Тимур молчал. Андрей видел, как в его голове рушится что-то — простая картина мира, где есть хорошие врачи и плохие, где есть правильные решения и неправильные. Он хотел сказать ему: «Не рушь. Пока можешь — верь. Это потом пройдёт». Но не сказал. Потому что знал: это не поможет.

— Идите, — сказал Андрей. — У вас послеоперационный обход.

Тимур вышел. Андрей остался сидеть. Смотрел на папку. На протоколы. На подписи. Ровные, аккуратные, как у человека, который никогда не сомневается.

В четверг Тимур пришёл в паллиатив сам. Без задания. Андрей застал его в четвёртой палате — он сидел на стуле рядом с Митей и читал ему вслух. Книгу — «Маленького принца», с картинками. Митя не спал. Слушал. Глаза были открыты — ясные, спокойные.

Андрей остановился в дверях. Не вошёл. Тимур читал:

— «— Куда ты идёшь? — спросил Маленький принц. — Я иду к людям. У них нет корней, это очень неудобно».

Митя улыбнулся. Слабо, одними губами. Тимур поднял голову. Увидел Андрея. Замолчал.

— Продолжайте, — сказал Андрей.

— Я...

— Продолжайте.

Тимур продолжил. Андрей стоял в дверях. Смотрел на сына. На его лицо — худое, бледное, с тёмными кругами под глазами. На его руку — тонкую, лежащую на одеяле. На его улыбку — слабую, но настоящую. Митя не улыбался ему так уже неделю. А Тимуру — улыбнулся.

Андрей вышел. Пошёл в ординаторскую. Сел за стол. Достал рисунок — тот самый, с солнцем, домом, двумя человечками. Третий — без лица. Он смотрел на него. Долго. Потом положил обратно в ящик. Закрыл.

В пятницу случилось то, чего Андрей ждал и боялся. Митя перестал дышать сам. Не совсем — он дышал, но поверхностно, с паузами. Кислород не помогал. Лена была рядом. Андрей — на смене. Настя позвонила ему в четырнадцать сорок. Он прибежал через три минуты — из реанимации в паллиатив, через коридор, через пост, мимо людей, которые отступали в стороны.

Митя лежал на кровати. Глаза закрыты. Грудь поднималась — медленно, с трудом. Лена сидела рядом. Держала его за руку. Не плакала. Смотрела на сына. Андрей встал с другой стороны. Взял вторую руку. Митя открыл глаза. Посмотрел на него. Потом на Лену. Потом опять на него.

— Пап, — сказал он. Голос был тихий, как шорох. — Я не боюсь.

Андрей сжал его руку. Митя улыбнулся — той же слабой улыбкой, что и Тимуру. Потом закрыл глаза. Дыхание выровнялось. Не стало лучше — просто выровнялось. Он заснул. Или не заснул. Андрей не знал.

Лена встала. Вышла из палаты. Андрей пошёл за ней. В коридоре она остановилась. Повернулась. Посмотрела на него. Глаза — серо-зелёные, сухие. Лицо — бледное, осунувшееся.

— Он сказал «я не боюсь», — сказала она. — А я боюсь. Я боюсь каждый день. Я боюсь, что он умрёт, когда меня не будет рядом. Я боюсь, что он умрёт, когда я буду рядом. Я боюсь, что он уже умер, а я не заметила.

Андрей молчал. Она смотрела на него. Ждала. Он не знал, что сказать. Он никогда не знал.

— Ты не боишься? — спросила она.

— Боюсь.

— Чего?

— Что он умрёт. И что я не смогу это вынести.

— Ты уже не выносишь, — сказала она. — Ты просто делаешь вид.

Она ушла. В паллиатив. К Мите. Андрей остался стоять в коридоре. Смотрел на закрытую дверь. Думал: «Она права. Я делаю вид. Я делаю вид двадцать лет. С отцом. С Митей. С ней. С собой».

В субботу Тимур нашёл его в ординаторской. Андрей сидел за столом. Перед ним лежал протокол — новый, на следующую неделю. Распределение мест. Снова выбор. Снова «правильно для всех».

Тимур стоял в дверях. Смотрел на него.

— Андрей Петрович.

— Что?

— Я хотел спросить.

— Спрашивайте.

Тимур вошёл. Сел напротив. Скрестил руки на груди — не вызывающе, а как человек, который замёрз.

— Вы бы хотели, чтобы ваш сын был на месте того мальчика? Пашки?

Андрей поднял голову. Посмотрел на него. Долго. Тимур не отводил взгляда.

— Нет, — сказал Андрей.

— Почему?

— Потому что я хочу, чтобы он был на своём месте. Здесь. Со мной. Живой.

— Но он не здесь.

— Не здесь.

— И вы всё равно не жалеете?

Андрей помолчал. Потом сказал:

— Я жалею каждый день. Каждую минуту. Но я не знаю, что было бы, если бы я сделал иначе. Может, было бы лучше. Может, хуже. Может, так же. Я не знаю.

— Но вы бы снова так сделали?

Андрей смотрел на него. На его лицо — молодое, открытое, с ямочкой на подбородке. На его глаза — карие, живые, с тем блеском, который ещё не погас. Он хотел сказать правду. Он всегда говорил правду. Это была его профессия — говорить правду, даже когда она убивала.

— Да, — сказал он. — Я бы снова так сделал. И это самое страшное.

Тимур молчал. Долго. Потом встал. Пошёл к двери. Остановился. Обернулся.

— Я не хочу быть вами, — сказал он.

— Я тоже не хотел.

Тимур вышел. Дверь закрылась. Андрей остался сидеть. Смотрел на протокол. На пустые графы. На ручку, лежащую рядом. Он взял её. Подписал. Буквы получились ровные, аккуратные, как у человека, который никогда не сомневается.