Ключ Соломона

Толстой вытер пот со лба дрожащей рукой.

— Изначально Орден был создан, чтобы защищать человечество. Соблюдать тотальный карантин. Железобетонным догматом тысячелетиями было лишь одно: запечатывать Узлы, а если корень прорывался — выжигать его калёным железом, не считаясь с жертвами.

Отец Георгий нахмурился, в его глазах блеснуло понимание.

— Опричнина Ивана Грозного... — медленно произнёс священник.

— Именно! — Толстой поднял дрожащий палец. — Грозный со своими псами был одним из наших цепных инструментов, пока сам не сошёл с ума от пролитой крови. Мы выжигали заразу. Но столетия шли. Хранители наблюдали, как люди сами, без всякой магии, сжигают города, устраивают крестовые походы, создают концлагеря и газовые камеры. Человеческая природа оказалась страшнее любого подземного демона. И тогда в эпоху Просвещения внутри Ордена произошёл раскол.

Толстой перевёл дыхание с болезненным хрипом.

— Прагматики победили догматиков. Часть Ордена решила пойти на грандиозный эксперимент. Зачем бесконечно воевать с тенью, если её можно заставить служить обществу? Мы научились очищать смирну. Поняли, что этот дьявольский концентрат можно использовать как анестезию.

Голос Толстого зазвучал фанатично.

— В качестве эксперимента мы стали тайно давать её обезумевшим от власти императорам, параноидальным царям и жестоким диктаторам. Смирна выжигала из них эмоции, страх и паранойю. Оставляя лишь холодный, стерильный рассудок. Мы гасили мировые пожары, превращая тиранов в безупречные, бездушные машины для поддержания стабильности. Это был пакт: мы отдавали Древу крохи их душ, а взамен получали века относительного мира для миллионов обычных людей.

Бывший Хранитель тяжело откинулся на спинку сиденья.

— Но в двадцатом веке революция прервала эту цепь в России. Большевики уничтожили Хранителей. Спецотдел Глеба Бокия в ЧК пытался использовать наши архивы, но они были слепыми дилетантами. Они не знали меры, и это привело к кровавой бане ГУЛАГа. А потом наступил тысяча девятьсот девяносто третий год.

Толстой закрыл здоровый глаз, вспоминая то, что сломало лично его.

— Я, как наследник крови, получил доступ к обрывкам тех уцелевших знаний. Страна летела в пропасть. На улицах стреляли из танков, ядерный арсенал висел на волоске. Мы стояли на пороге гражданской войны с применением атома. И я сделал то, что делали мои предки. Я возродил Эксперимент. Я нашел спящие Узлы, восстановил технологию очистки и начал дозированно вводить смирну в кровеносную систему новой элиты. Я остановил распад страны. Я купил нам всем тридцать лет спокойного сна!

В салоне УАЗа повисла тяжёлая тишина. Александр смотрел на зимнюю дорогу. Концепция Толстого поражала своим зловещим величием. Это была трагедия человека, который взвалил на себя вековое проклятие ради иллюзии спасения.

— Но вы просчитались, Виктор Семёнович, — наконец нарушил молчание Александр. Голос журналиста был ровным и безжалостным. — Вы думали, что Орден управляет паразитом через свои эксперименты. А на самом деле паразит тысячелетиями дрессировал ваш Орден. Вы отказались от своих первоначальных догм по уничтожению Скверны, и Древо медленно подстроилось под ваши «очищенные» штаммы. Оно позволило вам думать, что вы хозяева, пока не раскинуло свою сеть по всем кабинетам власти. Вы не спасли мир. Вы просто открыли ворота осаждённой крепости.

Толстой опустил голову. Впервые за всё время их знакомства в его позе не было высокомерия.

— Да, — прошептал он с обезоруживающей искренностью. — Древо обмануло нас. Эволюционировало. Мстислав с его фанатизмом нажал на спусковой крючок, но бомбу подложил я. Именно поэтому я здесь. Моё наследие стало ядом. Ордена больше нет. Кречетов хочет использовать Сеть для войны, а я должен исправить ошибку. Вернуться к самому первому догмату. Древо нельзя использовать. Его нужно сжечь.

Бывший Хранитель тяжело откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза.

Александр смотрел на зимнюю дорогу, обдумывая услышанное, когда заметил, что Барышев за рулем напрягся. Бывший майор МЧС последние минут двадцать то и дело бросал колючие, быстрые взгляды в зеркало заднего вида и нервно жевал губу.

— Что-то не так, Пётр? — тихо спросил Рулёв.

— Трасса пустая, Саша. Слишком пустая для этого времени суток, — процедил сибиряк, не отрывая взгляда от зеркала. — Две последние развязки были перекрыты тяжелыми фурами с включенной аварийкой. Нас лишают возможности свернуть. А сзади, метрах в пятистах, уже километров сорок висят фары. Они не приближаются и не обгоняют. Держат дистанцию. Нас пасут, причем работают профи.