Ключ Соломона

Горшков, тяжело задыхаясь, бежал за ним по проваливающемуся талому снегу. Александру, чтобы не отставать, приходилось выкладываться на пределе. Ледяной воздух обжигал лёгкие, во рту появился отчётливый металлический привкус крови.

Метрах в двухстах от древней заброшенной часовни, там, где грязные сугробы переходили в тёмную, влажную кромку подлеска, участковый наконец остановился. Упёрся плечом в ствол берёзы, тяжело ловя ртом воздух, и вскинул карабин. Руки старого милиционера ходили ходуном. По его потному, бледному лицу текли слёзы, смешиваясь с грязью.

— Стой, Стёпа! Стой! — крик Горшкова сорвался на визг, полный дикого, беспомощного отчаяния.

Но фигура впереди даже не замедлила бег. Лес манил своего адепта, призывал, открывая свои мрачные, пахнущие первоцветом объятия. Ещё десяток метров — и Степан растворится бы в чаще навсегда.

Горшков зажмурился и нажал на спусковой крючок.

Выстрел ударил по барабанным перепонкам, раскатившись гулким эхом по спящей округе. Затем второй. Третий.

Тяжёлая картечь нашла свою цель. Степан Егорович дёрнулся, споткнулся на полном ходу, словно натолкнувшись на невидимую бетонную стену, и рухнул лицом вперёд, точно на границе мокрого снега и влажного векового мха.

Александр подбежал к Горшкову, мягко, но настойчиво отводя ствол карабина вниз. Милиционер грузно осел на снег, закрыв лицо дрожащими руками, и из его груди вырвался глухой, рваный стон.

Оставив участкового, Рулёв осторожно приблизился к неподвижному телу. Кровь толчками выходила из разорванной картечью спины охотника, но она была странного, буро-зелёного цвета — густая, как берёзовый сок пополам с дёгтем.

Степан был ещё жив, хотя пробитые лёгкие издавали лишь булькающее сипение. Александр опустился перед ним на колени. Он ожидал увидеть агонию, мучительные конвульсии подстреленного зверя, жаждущего отомстить. Но то, что произошло в следующие несколько секунд, окончательно сломало его представления о законах жизни и смерти.

Земля под телом охотника дрогнула. Мокрый мох и прелые прошлогодние листья зашевелились, будто живой океан. Тысячи тонких, влажных, полупрозрачных нитей мицелия поднялись из почвы. Они не атаковали — они нетерпеливо и нежно обхватили умирающего человека. Корни, выходящие из ран Степана, потянулись им навстречу, сплетаясь в единый пульсирующий узел.

На глазах ошеломлённого Александра плоть охотника начала растворяться, сливаясь с почвой. Земля буквально принимала его в себя. Покрытая корой кожа на щеках трескалась, выпуская наружу гибкие зелёные побеги. Руки Степана, судорожно вцепившиеся в дёрн, на глазах деревенели, покрывались глубокими бороздами и превращались в мощные, узловатые корни, уходящие глубоко в промёрзший грунт.

Глаза охотника были открыты. В них блестело отражение хмурого неба. Его губы растянулись в последней, бесконечно спокойной улыбке. И из открытого рта в этот момент не вырвался крик боли. Оттуда, разрывая голосовые связки, бесшумно и неотвратимо проросло молодое деревце с чёрными глянцевыми листьями.

Степан умер. Вернее, индивидуальность человека уступила место безликому общему Голосу. Он стал живым надгробием самому себе, частью необъятной, поющей колыбельные Сети.

Александр стоял над этим жутким актом природного крещения. Ледяной ветер трепал полы его куртки.

И вдруг, впервые за восемнадцать бесконечно долгих месяцев удушливой, ватной пустоты, в его груди что-то надломилось. Ледяной панцирь, который он так старательно выстраивал, защищаясь от последствий своего выбора в правительственной клинике в Серебряном Бору, дал глубокую, болезненную трещину.

Он почувствовал, как по щеке, обжигая онемевшую от холода кожу, скатилась горячая капля. Затем вторая. Дыхание перехватило. Горло свело острым, колючим спазмом. Внутри разгорался дикий, обжигающий огонь — смесь чистого неразбавленного гнева, мучительной потери и звенящего отчаяния. Он чувствовал боль. Настоящую, живую, разрывающую душу боль за человека, которого не смог спасти, потому что побоялся испачкать руки.

Журналист упал на колени перед вросшим в землю мутантом и со всей силы ударил кулаком по мёрзлой земле, разбивая костяшки в кровь.

— Тварь... — прошептал он, задыхаясь от нахлынувших эмоций, глядя в чернеющую бездну леса. По щекам катились обжигающие слезы. — Какая же ты Тварь. Тебе не забрать нас всех.

Александр Рулёв поднялся на ноги. Он вытер слёзы тыльной стороной ладони. В его груди бушевал пожар, и впервые за долгое время он ясно осознал: война не просто не закончилась. Она эволюционировала. Оторванное от центрального узла зло научилось говорить языком утешения, паразитируя на самом священном, что оставалось у людей — на их любви, их скорби и их усталости.

Он повернулся к Горшкову, который безвольно сидел на снегу.

— Вставай, Пётр Кузьмич. Бери ружьё, — голос Александра зазвенел жёстким, стальным напряжением человека, обретшего новую цель. — Мы возвращаемся в дом. Мне нужно сделать пару звонков. Мы будем сжигать этот лес не по деревцу. Мы вырвем его с корнем.

ГЛАВА 2. Свет и тени

Возвращение в дом участкового прошло в гробовом, гнетущем молчании. Снег, срывавшийся с чёрного неба, казался липким пеплом. Александр шёл позади Горшкова, машинально ступая в его глубокие следы. Внутри журналиста трепетала, разгоняя кровь, давно забытая, эмоционально болезненная жизнь. Чувства, вырвавшиеся из полуторагодовалой заморозки, бушевали диким штормом. Скорбь потери, ярость на собственное бессилие, тошнотворный ужас от увиденного — всё это обжигало изнутри, как глоток неразбавленного спирта после долгой жажды.

Они зашли в избу. Горшков, не разуваясь, прошёл на кухню, с грохотом бросил карабин на застеленный выцветшей клеёнкой стол и тяжело опустился на табурет. Старый милиционер закрыл лицо закопчёнными руками. Его плечи мелко, жалко тряслись. Он плакал — беззвучно, выдыхая тоску через стиснутые зубы.

Александр не стал его успокаивать. Любые слова сейчас прозвучали бы дешёвой фальшью. Он прошёл к печи, молча подбросил несколько поленьев в угасающее нутро топки и достал из шкафчика два гранёных стакана. Налил до краёв горькой поминальной водки из недопитой бутылки. Один подвинул Горшкову, второй выпил сам, за несколько больших, жадных глотков. Жидкость обожгла гортань, но не принесла ни малейшего облегчения.

— За упокой, — тихо, глядя на танцующие в печи языки пламени, произнёс Александр. — Полтора года назад я думал, что отрубил змее голову. Разбил их центральный узел, лишил столичную элиту химического поводка... Был уверен, что без управления сверху Скверна просто впадёт в спячку.

Горшков поднял красные, опухшие глаза.

— А она не уснула. Она просто с цепи сорвалась, Саня.

— Хуже. Она эволюционировала, — Александр повернулся к милиционеру. Взгляд Рулёва мгновенно обострился, в нём появилось опасное, тяжёлое сосредоточение. — Вспомни, как всё начиналось полтора года назад. Твари лезли в окна, ревели, пытались разорвать нас на куски. Это был примитивный инстинкт хищника. А сейчас? Степан не рычал и не пытался напасть. Он улыбался.

Александр подошёл к столу, опёрся на него кулаками, нависая над участковым.

— Эта тварь поняла, что страх вызывает сопротивление. Ужас заставляет человека браться за оружие и бороться за жизнь. И тогда Скверна сменила тактику. Зачем ломать двери, если можно убедить смертного открыть их самому? Она просканировала человеческий мозг и нашла самую зияющую, самую болезненную дыру в человеческой психике — наше экзистенциальное одиночество. Наш страх смерти. Горечь потерь. И она заполнила эту дыру собой.

— Она поёт нам колыбельные... — содрогнулся Горшков, вспоминая слова убитого друга.

— Именно. Она предлагает рай для измученных душ. Матери, потерявшей ребёнка, она шепчет: «Соединись со мной, и ты снова услышишь его смех». Старику, брошенному повзрослевшими детьми, она обещает: «В моих корнях ты никогда не будешь один». Больному — что боль исчезнет навсегда. И люди идут сами. Добровольно ложатся в сырую землю, отдавая свои тела на корм грибнице, потому что реальный мир кажется им страшнее и холоднее, чем гниющая, но тёплая утроба подземного бога. Мы не можем бороться с этим пулями, Кузьмич. Нельзя застрелить надежду, даже если она ложная.

В избе повисла густая, напряжённая тишина. Дрова в печи сухо потрескивали. Ветер швырял горсти мокрого снега в разбитое окно.

Внезапно раздался резкий звук.

Стук в дверь.

Горшков мгновенно подобрался. Его рука метнулась к карабину. Александр среагировал беззвучно: он плавно опустил пустой стакан на клеёнку, перехватил охотничий нож поудобнее и, пригибаясь, скользнул вдоль бревенчатой стены в полумрак, стараясь держаться слепой зоны.

Стук повторился.

— Кто там? — рявкнул Горшков, снимая оружие с предохранителя. — Убью не глядя, если не ответишь!

— Опустите оружие, Пётр Кузьмич. Если бы я хотел вашей смерти, вы бы не проснулись ещё прошлой весной, — раздался сквозь толщу обшитой железом двери идеально поставленный, лишённый эмоций голос, от которого у Александра заледенела кровь в жилах. — Открывайте, Александр Владимирович. Нам нужно многое обсудить. И желательно в тепле.

Журналист замер. Сомнений быть не могло. Этот голос с бархатными, начальственными обертонами он узнал бы из тысячи.

Александр жестом показал Горшкову держать дверь на мушке, а сам левой рукой медленно отодвинул тяжёлые засовы.

Дверь со скрипом распахнулась, впуская в сени облако морозного пара.

На пороге стоял Виктор Семёнович Толстой — бывший главный редактор альманаха «Вестник Апокрифов» и координатор консервативной фракции «Хранителей» древнего Ордена. Человек, который годами торговал человеческими душами в обмен на государственную стабильность.

Толстой сильно изменился. Исчез тот лоск вальяжного столичного барина, носящего итальянские клубные пиджаки. Сейчас на нём была добротная, но неприметная куртка из гортекса, высокие походные ботинки и простая шерстяная шапка. Лицо, прежде гладкое и ухоженное, избороздили глубокие, резкие морщины усталости и постоянного стресса. Глаза запали, но их выражение осталось прежним — два ледяных, расчётливых сканера, оценивающих всё вокруг в категориях рентабельности и рисков.

Александр шагнул вперёд, приставляя холодное лезвие ножа прямо к кадыку незваного гостя.

— Дай мне хоть одну причину, Виктор Семёнович, почему я не должен перерезать тебе горло прямо сейчас, — прошипел Рулёв. В его восстановившейся эмоциональной палитре ярость пылала ярче всего. — Ты пришёл один? Где твои цепные псы из ФСО?

Толстой даже не моргнул. Он чуть приподнял подбородок, освобождая пространство для клинка, и медленно, демонстративно развёл пустые руки в стороны.

— Я один, Саша. Охраны больше нет. Счетов нет. Системы, которую я строил три десятилетия, тоже нет. И всё это — исключительно благодаря вашему блестящему перформансу с освящённым маслом в Серебряном Бору, — голос Толстого звучал буднично, как будто он констатировал падение биржевых котировок. — Вы уничтожили мой мир. Это справедливо. Но сейчас рушится ваш мир. И если вы не уберёте нож, вы потеряете шанс его спасти.

Александр судорожно ловил ртом воздух, глядя в эти бесстрастные глаза. Рука дёрнулась, желая вогнать сталь в плоть человека, из-за которого погибли и сошли с ума тысячи людей. Но холодная логика взяла верх. Журналист медленно опустил нож, отступив на шаг.

— В дом, — коротко скомандовал он. — Руки держи так, чтобы я их видел.

Толстой прошёл на кухню, брезгливо, но без комментариев оглядел заставленный окурками стол и сел на свободный табурет. Горшков стоял в углу, не опуская карабина, его палец дрожал на спусковом крючке.

— Зачем ты здесь? — Александр сел напротив, отодвинув стаканы на край стола.

Толстой не торопясь расстегнул куртку. Достал из внутреннего кармана защищённый армейский планшет. Экран аппарата пересекала глубокая трещина — яркая метафора состояния дел бывшего медиамагната.

— Вы же видели, то прекрасное молодое деревце, Александр? — вопрос был риторическим. Толстой активировал экран. Планшет бросил на лица мужчин мертвенно-голубоватый свет. — Я тоже видел... Вы думаете, это локальная трагедия одной вымирающей деревни? Очередная сказка для вашего желтушного журнальчика на Урале?

Толстой развернул планшет к журналисту. На экране светилась ночная спутниковая карта России.

Александр подался вперёд, и его дыхание сбилось. Карта была испещрена красными точками. Они не были хаотично разбросаны — они группировались в зоны, скапливаясь на Северо-Западе, густо усеивая предгорья Урала, растекаясь кровавыми пятнами по бескрайней тайге Сибири и Дальнего Востока.

— Это данные закрытого мониторинга за последний месяц, — голос Толстого звучал ровно, как метроном. — То, что ещё способна выдать моя уцелевшая аналитическая сеть. Каждая красная точка — не просто активный узел подземной грибницы. Это зарегистрированные очаги массового психоза, когда люди добровольно, целыми семьями уходили в леса. Официальная статистика МВД даёт три тысячи пропавших без вести по всей стране. Неофициальная цифра, которую глушат в кабинетах Совбеза, перевалила за сто.

Бывший главред увеличил масштаб восточной части карты. Красные точки там начали сливаться в сплошные, огромные очаги.

— Когда вы уничтожили Центральное Ядро в Москве, вы отрубили паразиту голову, — Толстой говорил без обвинений, лишь излагая факты. — Вы считали, что это убьёт его. Это была ошибка дилетанта. Вы уничтожили разум, который контролировал биомассу. Но грибница — это децентрализованный организм. Лишившись управляющего сигнала, она не сдохла. Она откатилась к базовым настройкам выживания. Она начала плодиться. И она поняла, что люди — это отличный питательный субстрат, если предложить им правильный стимул.

— Мстислав когда-то говорил мне, — Александр до боли сжал кулаки и почти дословно повторил слова Пастыря. — «Ты пришёл с мечом в больницу. Посмотри на них. Они не жертвы и не злодеи. Мы забрали их боль. Сделали их счастливыми. Мы лечим мир».

— Мстислав был слепым фанатиком, — резко оборвал его Толстой. В его глазах мелькнула презрительная искра. — Он считал, что слияние с Древом — это благо. Он хотел стать богом в новой цифровой биологии. А я, Саша, был хирургом. Мы, Хранители, использовали эти спящие узлы, мы доили их, да, мы продавали этот препарат элитам, но мы держали Древо в узде! Мы не давали ему жрать людей на улицах! А теперь взгляните на карту.

Толстой ткнул пальцем в экран, где красные зоны разрастались, подобно метастазам смертельной опухоли.

— Видите тенденцию? Они сливаются. Узлы ищут друг друга под землёй, выстраивая новую, дикую нейросеть. Через полгода-год у нас будет одно сплошное пятно от Калининграда до Владивостока. Скверна выйдет из лесов в пригороды. А затем и в города. Мы получим не кучку чиновников без совести, а миллионы людей, которые в едином радостном трансе отправятся закапывать себя живьём в парках и скверах. Начнётся массовая биологическая ассимиляция. Конец человеческого вида в его независимом, осознанном состоянии.

Горшков с шумом втянул воздух, опуская ствол карабина.

— И что ты предлагаешь? — процедил Александр. С каждой минутой он понимал: Толстой пришёл не мстить. Он старается выжить. — Снова сварить «лекарство» и подсадить на него правительство, чтобы они отдали приказ залить леса напалмом?

— Напалм не прожжёт скальные породы и километры вечной мерзлоты, — Толстой откинулся назад. — И вернуть старую систему невозможно. Я здесь не для того, чтобы реставрировать свою империю, Александр. Время компромиссов вышло. Моё предложение — сделка. Радикальная. Окончательная.

Бывший главред подался вперёд, сцепив руки в замок.

— Вы знаете, почему древние жрецы, первыми подключившиеся к Древу, в итоге потеряли над ним контроль? Потому что человеческий разум слишком мал, чтобы объять вечность. Но был в истории человек, который понял принцип работы таких систем. Царь Соломон.

При упоминании этого имени Александр рефлекторно коснулся креста под свитером.

— Демоны, которые строили Храм, — тихо произнёс журналист.

— Именно, — кивнул Толстой. — Легенды гласят, что Соломон поработил семьдесят два адских легиона. Красивая сказка, не правда ли? Но мы с вами знаем, что за метафорами скрывается древняя физика. Соломон нашёл способ подавлять частоты чужеродных, инфернальных сущностей. Он создал артефакт-глушилку. Сосуд из меди и золота, внутри которого была заперта вибрация, невыносимая для любой заразы. Веками Орден искал его. Спецы Охранного отделения ещё в девятнадцатом веке наткнулись на его след, но потеряли в горниле революции.

— И ты хочешь сказать, что знаешь, где он сейчас? — с недоверием спросил Александр.

— Я знаю, где обрывается его след. И знаю, как его применить, — твёрдо ответил Толстой. — Этот артефакт мы называем «Ключ Соломона». Если активировать его в правильном месте — в самом древнем, Первородном Узле, — он сработает не просто как локальная граната. Он пошлёт сигнал подавления по всей глобальной корневой системе. Он выжжет её. Сведёт к нулю. Грибница просто сдохнет, превратившись в обычную труху.

Александр горько усмехнулся. Он прислонился спиной к тёплой печи, скрестив руки на груди.

— Какая удобная ложь, — процедил Рулёв. — Ты пришёл просить моей помощи, чтобы найти супероружие? Зачем я тебе, Толстой? У тебя остались тайные счета, золото, связи. Найми наёмников. Отправь слепых, глухих, безумных спецназовцев. Почему я?

Лицо Толстого исказила гримаса неподдельной, глубинной боли, которую он даже не пытался скрыть. Он медленно закатал рукав элегантной кашемировой водолазки.

Журналист и участковый замерли.

Всё предплечье бывшего всесильного Хранителя было покрыто паутиной чёрных раздутых вен. Кожа в некоторых местах истончилась, потрескалась, и из глубоких трещин неохотно, словно прощупывая воздух, пробивалась влажная, аспидная поросль.

— Вот почему я не могу пойти туда один, Саша, — прошептал Толстой. — Когда вы уничтожили Ядро в Москве, во мне проснулся дикий штамм. Я живу на лошадиных дозах синтетических блокаторов, время идёт на часы. Тело медленно становится пищей для этого леса. Но моя жизнь — это наименьшая из проблем.

Толстой тяжело опустил руку на стол. Его взгляд стал пронзительно-печальным, и в этой печали Александр вдруг увидел не всесильного кукловода, а банкрота.

— Вы всё ещё мыслите категориями радиации и противогазов, Александр. Вы думаете, я пришёл к вам, потому что вы — слепое пятно для Узла? Потому что отец Георгий выжег вашу заразу миро, и теперь вы можете пронести эту «бомбу» в своих чистых руках?

— А разве нет? — нахмурился Рулёв.

— Нет, — отрезал Толстой. — Ключ Соломона — это не нейтронный заряд. Это древнейший теологический инструмент. Он взаимодействует не с кровеносной системой оператора. Он взаимодействует с его Волей. С его духовным ядром. Царь Соломон подчинил демонов не потому, что надел резиновые перчатки. Он подчинил их, потому что его внутреннее «Я», его Эго, было колоссальным и нерушимым.

Бывший главред подался вперёд, цепляясь сухим взглядом за глаза журналиста.

— Артефакт работает как зеркало намерений. Если к Ключу Соломона прикоснётся обычный наёмник, артефакт вскроет его алчность, поймёт его скрытые страхи и мгновенно сведёт с ума. Если к нему прикоснусь я... — Толстой горько, обречённо усмехнулся. — О, поверьте мне, Саша, я пытался обмануть самого себя. Но я реалист. Моя душа — это таблица Excel. Я всю жизнь воспринимал людей как цифры, как ресурс для поддержания стабильности. Вы знаете, что произойдёт, если я активирую этот Ключ?

Александр промолчал, чувствуя, как по спине медленно ползёт холод.

— Ключ прочитает мою глубинную суть, — ответил на свой же вопрос Толстой. — Он прочитает мою жажду контроля. И вместо того, чтобы уничтожить грибницу, артефакт сделает меня новым Центральным Узлом. Я, со всем своим цинизмом, получу безграничную власть над этой подземной массой. И я не устою перед искушением выстроить новый, ещё более жестокий и идеальный порядок. Я стану тем самым дьяволом, которого мы пытаемся убить. И я знаю это. Я слишком хорошо знаю свою гнилую природу.

Он указал дрожащим пальцем на Рулёва.

— А теперь посмотрите на себя. Полтора года вы жили как выгоревшая тень. Вы потеряли способность чувствовать, чтобы спасти миллионы идиотов, которые даже не поняли, что стояли на краю Бездны. Но сегодня, глядя на проросшего из земли охотника, вы плакали. Я видел ваши слёзы, Александр. Ваша боль вернулась к вам.

— Какое это имеет отношение к артефакту? — процедил журналист, пряча руки в карманы, словно защищаясь от этих слов.

— Самое прямое. Вы — единственный в мире человек, который прошёл через парадокс свободы воли, — голос Толстого стал твёрдым, как сталь. — Вы были внутри Сети. Вы чувствовали её тёплое, убаюкивающее объятие. Вы вкусили этот идеальный покой, где нет ни боли, ни совести, ни смерти. И что вы сделали? Вы отвергли его. Вы сознательно выбрали одиночество, страдание и мучительную реальность.

Толстой глубоко, с хрипом вздохнул.

— Вы отказались от рая ради права оставаться человеком. Ваш разум выкован в отказе от покорности. Именно поэтому только вы можете активировать Ключ Соломона. Когда артефакт попытается прочитать вашу душу, он не найдёт там жажды власти и контроля. Он найдёт лишь готовность сгореть ради того, чтобы другие могли сами делать свои ошибки. Ключ не сможет превратить вас в тирана. Ваше смирение перед болью заставит артефакт сработать на аннигиляцию. Вы — идеальное, парадоксальное оружие.

В доме Горшкова повисла глухая тишина. Нарушал её лишь безумный вой ветра, бьющегося в разбитое стекло.

Александр смотрел на свои руки. Он вдруг ясно осознал весь масштаб той жертвы, которую от него требовали. У него не просили просто пробраться на охраняемую базу и нажать кнопку. У него просили стать сосудом для энергии, которая веками сводила с ума пророков и царей.

— И я должен просто поверить тебе на слово? — наконец нарушил тишину Рулёв. Усталая подозрительность в его голосе смешалась с осознанием неизбежного. — Поверить, что ты не попытаешься использовать Ключ моими руками, чтобы потом вырвать его у меня и вернуть себе утерянную власть?

— Нет. Я не прошу тебя верить мне, — Толстой медленно покачал головой.

Не отводя взгляда от журналиста, бывший Хранитель достал из внутреннего кармана куртки потёртый, матово-чёрный пистолет Макарова. Он положил его на клеёнку, медленно развернул на столе дулом к себе, а рукоятью — точно к Александру.

— Ты пойдёшь со мной. И ты всё время будешь держать палец на спусковом крючке, — негромко произнёс Толстой. — Если увидишь, что моя алчность берёт верх. Если заподозришь, что я пытаюсь отдавать приказы артефакту. Если почувствуешь хотя бы малейшую фальшь в этом плане... ты пустишь мне пулю прямо в затылок. Без предупреждения. Без сомнений. Ты имеешь на это полное право.

Это был не театральный блеф. Пистолет на столе был заряжен, флажок предохранителя опущен. Толстой, человек, который всю жизнь манипулировал чужими страхами, пришёл сюда, чтобы добровольно вручить свою жизнь в качестве заложника. Это был предельный, леденящий до жути прагматизм — превратить собственную смерть в гарантию сделки.

Горшков в углу замер, не отрывая глаз от оружия.

Александр долго смотрел на пистолет. Затем перевёл взгляд в разбитое окно, где в метельной тьме скрывался древний лес. Лес, который час назад нежно, с материнской лаской поглотил охотника Степана. Лес, готовый убаюкать всю страну, растворив человеческую волю в вечно звучащей колыбельной.

Если он откажется, этот уютный сонный апокалипсис будет не остановить. Люди сами лягут в чернозём, благодаря своих убийц.

— Я пойду, — тихо сказал Александр. Накрыл ладонью холодную рукоять пистолета и убрал его за пояс.

Лицо Толстого на мгновение расслабилось. Оперевшись на стол, он медленно, с едва скрываемым облегчением выдохнул.

— Но на моих правилах, — жёстко добавил Рулёв. Он подошёл вплотную к сидящему Толстому. — Это будет моя экспедиция, Виктор Семёнович. И мы едем не вдвоём. Я беру своих людей: Барышева и отца Георгия.