Ключ Соломона

Толстой едва заметно скривился при упоминании священника, прекрасно осознавая, что наличие рядом опытного теолога лишает его последних шансов на интеллектуальные манипуляции.

— Священник? Это лишний балласт, Александр. Мы идём на военную операцию, а не на крестный ход.

— Мы идём туда, где ваша холодная логика не сработает и закончится массовым суицидом, — отрезал Рулёв. — Если мы собираемся использовать легендарный артефакт царя Соломона, нам понадобится тот, кто понимает правила разговора с демонами. И у кого есть прямой канал связи с Тем, Кто сильнее этих демонов. Либо так, либо вы идёте искать Ключ в одиночку. С гниющими руками.

Толстой взвесил свои шансы. Их не было. Он коротко, смиренно кивнул.

— Принимаю. Но помните, Рулёв: мы не можем использовать гражданские рейсы или поезда. Люди Кречетова сканируют базы. Я арендовал частный борт через подставную компанию. Летим в Екатеринбург.

— Кто такой Кречетов? — удивленно спросил Александр, услышав незнакомую фамилию.

Толстой посмотрел на журналиста, и его улыбка напомнила оскал умирающего волка.

— Вы думаете, я единственный, кто выжил после крушения Московского узла? Вы уничтожили систему, Александр, но вы не убили людей. Те, кто сидел в кабинетах, сошли с ума от биологической ломки. Но была еще одна структура. Мои цепные псы. Служба безопасности Ордена. Люди, которые не пили смирну ради покоя, а использовали ее для повышения боевых качеств.

Толстой опёрся о стол, тяжело дыша.

— Их возглавлял генерал Кречетов. Бывший директор одного из самых закрытых управлений. Он фанатик дисциплины. Когда я потерял власть, он собрал осколки Службы и создал из них новый, военизированный Орден. Ему не нужна гармония Мстислава и не нужна моя стабильность. Кречетов хочет использовать Ключ Соломона как оружие массового биологического подчинения. Он хочет превратить эти «Узлы» в идеальную сеть связи и контроля для новой Империи.

У Александра похолодело внутри. Игра из философской борьбы на выживание стремительно превращалась в полномасштабную военную операцию против элитного, биологически модифицированного спецназа.

Он повернулся к Горшкову. Старый участковый сидел за столом, ссутулившись, тяжело положив локти на клеёнку. Его пальцы бездумно поглаживали холодное стекло водочной бутылки.

— Пётр Кузьмич, — тихо сказал журналист. — Уезжайте отсюда. Забирайте тех, кто ещё не ушёл в чащу, садитесь в машины и уезжайте. До города эта лесная дрянь пока не дотянется.

Горшков медленно покачал седой головой. В его покрасневших глазах застыла глухая, упрямая обречённость человека, которому больше некуда бежать.

— Это моя земля, Саня. Я здесь родился, душно мне будет там, — Горшков устало отвёл глаза от бутылки и кивнул в сторону грунтовой дороги, ведущей к шоссе, — я здесь помирать буду, — хрипло подытожил он.

Он придвинул к себе коробку с картечью. — У меня патронов ещё на пару ночей хватит. А там... как Бог даст. Идите. Сделайте то, что должны. И за Стёпку им... верните должок.

Они покинули Малую Сосновку глубокой ночью, оставив позади запертую избу и человека, приготовившегося к своей последней осаде.

ГЛАВА 3.Билет в один конец

Александр вёл внедорожник по раскисшей, покрытой ледяной коркой грунтовке, то и дело бросая напряжённые взгляды в зеркало заднего вида. Ему всё казалось, что из непроглядной темноты леса за габаритными огнями машины тянутся чёрные, извивающиеся тени. Толстой сидел на пассажирском сиденье, плотно закутавшись в куртку, и дышал с натужным, сухим хрипом — каждый ухаб отзывался в его разрушающемся теле глухим стоном.

Путь до аэродрома под Санкт-Петербургом занял шесть изматывающих часов. За окном занимался бледный, холодный рассвет, когда заляпанная грязью машина затормозила у неприметного ангара VIP-терминала, расположенного вдали от гражданских взлётно-посадочных полос.

Их уже ждал небольшой бизнес-джет без логотипов авиакомпаний. Молчаливые пилоты не задавали вопросов странным пассажирам, один из которых едва держался на ногах, а второй не выпускал из рук оружие, — щедрая оплата авансом со скрытых офшорных счетов гарантировала абсолютную конфиденциальность.

Сюрреалистичный контраст между грязью псковских лесов, стылым погребом со Степаном и стерильной роскошью бежевого кожаного салона самолёта показался Александру злой насмешкой. Едва самолёт оторвался от бетонки, пробивая низкую облачность и унося их на восток, в салоне воцарилась нервная, искусственная тишина.

Перелёт в Екатеринбург прошёл в тяжёлом, изматывающем безмолвии, нарушаемом лишь монотонным гулом турбин. Виктор Семёнович Толстой арендовал этот неприметный бизнес-джет через цепочку подставных офшорных фирм, виртуозно обходя официальные радарные зоны и системы слежения «Хранителей», которые теперь подчинялись генералу Кречетову.

На борту не было ни стюардесс, ни дорогого алкоголя. В просторном салоне, когда-то отделанном светлой перфорированной кожей под запросы капризных топ-менеджеров, теперь пахло не привилегиями, а удушливым амбре процедурной палаты.

Резкий запах мощных медицинских антисептиков смешивался с едва уловимым, но тошнотворно-сладким ароматом выделений паразита. Каждые три часа Толстой молча закатывал рукав тонкой кашемировой водолазки и вслепую, сжав челюсти так, что скрипели зубы, вгонял иглу пневматического инъектора прямо в почерневшую вену на предплечье.

Скверна внутри него бунтовала. Она чувствовала, что центрального Ядра больше нет, и теперь, обезумев от голода и дезориентации, требовала воссоединения с дикой подземной грибницей. После каждого укола лоб бывшего медиамагната покрывался холодной испариной. Он откидывался на спинку кресла, тяжело и прерывисто дыша, а его лицо приобретало мертвенно-восковой оттенок.

Александр сидел напротив, наблюдая за этой процедурой без тени сочувствия. Для него этот медленно гниющий заживо номенклатурщик оставался архитектором чудовищной системы, превратившей тысячи жизней в бездушный субстрат. Рулёв методично прокручивал в голове план действий, стараясь абстрагироваться от тошнотворного зрелища.

Пётр Сергеевич Барышев уже был в пути. Увидев условный сигнал — кодовое объявление о продаже сломанного ноутбука на «Авито», — бывший офицер МЧС без лишних вопросов взял билет на первый же ночной рейс из Красноярска. Он должен был встретить их в Ирбите.

С отцом Георгием всё обстояло гораздо сложнее.

После кровавого кошмара Серебряного Бора, где ему пришлось столкнуться лицом к лицу с хтоническим ужасом Бездны, священник надолго пропал. Он уходил в глухой, молчаливый затвор в дальний северный скит, пытаясь молитвой выжечь из памяти пережитое. Епархиальное начальство, зная о его боевом прошлом и безупречной репутации, позже предлагало ветерану спокойный, богатый приход в самом центре Екатеринбурга, но тот наотрез отказался. Его тянуло назад — к старинным стенам родного Сретенского храма в Ирбите.

Отец Георгий вернулся туда и снова принял настоятельство, потому что твёрдо знал: эта земля — Начало. Именно здесь почти два года назад впервые замироточила икона «Поклонение волхвов», подав знак о набирающем силу древнем зле. И этот рубеж по-прежнему нуждался в своём дозорном.

Автомобиль мягко шуршал шипованной резиной по заснеженным проспектам уральской столицы. Город за окном сверкал миллионами неоновых реклам и фонарей, живя обычной, суетливой жизнью. Люди спешили с работы в тёплые квартиры, стояли в пробках, слушали радио, смеялись и ссорились, совершенно не подозревая о том, что прямо сейчас под бетонными фундаментами, пронизывая скальные породы Уральского щита, медленно пробуждаются древние, хищные артерии «Живого Древа».

— Вы уверены, что священник согласится пойти с нами? — хрипло нарушил тишину Толстой, не открывая глаз. Его лицо бледно-жёлтым, почти старческим пятном выделялось на фоне тонированного стекла. — Люди его профессии обычно предпочитают уповать на волю Божью в тёплых алтарях, а не пачкать руки, спускаясь в мрачные подземелья с пистолетом наперевес.

Александр крепче сжал руль. Этот высокомерный цинизм Толстого, не исчезнувший даже перед лицом неминуемой смерти, вызывал брезгливое раздражение.

— Если бы вы знали его так же, как я, Виктор Семёнович, вы бы не задавали таких вопросов, — сухо ответил журналист, внимательно следя за заснеженной дорогой. — Отец Георгий не из тех, кто уповает на чудо, сидя сложа руки в ожидании небесного избавления. Он слишком хорошо усвоил один урок: спасение творится руками тех людей, которые не боятся шагнуть в темноту, когда остальные предпочитают закрыть глаза.

Ирбитская Сретенская церковь встретила их глубоким, тягучим вечерним благовестом, разносящимся над заснеженными крышами старых купеческих домов. Здание, около века назад жестоко осквернённое чекистами и превращённое в котельную, теперь сияло свежей побелкой и золотыми куполами. Территория выглядела ухоженной, но наметанный глаз Александра сразу заметил тревожные изменения. По всему периметру ограды, в тех местах, где обычный прихожанин не увидел бы ничего особенного, стылую весеннюю землю густо усеивали тонкие, непрерывные линии крупной поваренной соли, плотно смешанной с древесной золой. На кованых створках ворот, скрытые орнаментом, были намертво закреплены небольшие серебряные распятия. Отец Георгий методично и профессионально превратил приходской храм в непреодолимую духовную крепость.

Барышев уже ждал их на паперти. Бывший спасатель возвышался на ступенях, суровый и тяжёлый, как гранитный монолит. На нём была потёртая брезентовая штормовка, а плечи тяжело оттягивали лямки тактического рюкзака.

Увидев медленно выходящего из остановившейся машины Толстого, Барышев сжал челюсти с такой силой, что желваки буграми выступили на обветренных скулах. Он сделал быстрый, хищный выпад вперёд. Не говоря ни слова, железной хваткой перехватил бывшего медиамагната за грудки, оторвал его от земли и с глухим ударом впечатал спиной в обледенелую дверь джипа.

— Дай мне хотя бы один повод, тварь! — прошипел Барышев прямо в лицо Толстому. В глазах сибиряка полыхала необузданная, всепоглощающая ненависть. — Одно неверное движение, один кривой взгляд — и я сломаю тебе кадык. Из-за тебя и твоих долбаных политических шахмат тысячи ни в чём не повинных людей превратились в гниющие безмозглые трупы!

Толстой даже не дернулся и не попытался отвести руки майора. Он смотрел в полные ярости глаза спасателя с ледяным, отстранённым равнодушием вивисектора, изучающего поведение подопытной мыши.

— Ломайте, Пётр Сергеевич, сделайте одолжение, — голос Толстого был хриплым, дребезжащим, но в нём не было ни капли страха. — Хрящи в моей шее уже почти одревеснели. Но зарубите себе на носу: без информации, которая хранится в моей голове, вы никогда не найдёте Ключ Соломона. А если вы не найдёте Ключ — ваша шестнадцатилетняя дочь в Сибири ровно через месяц улыбнётся, выйдет из дома и радостно шагнёт в ближайшее болото, напевая ту самую колыбельную, которую ей нашепчет заботливый лес. Хотите рискнуть её жизнью ради секундного морального удовлетворения?

Упоминание дочери подействовало на Барышева как ведро студеной воды. Лицо майора побледнело, приобретя цвет грязного снега. Пальцы, судорожно сжимавшие куртку Толстого, дрогнули. Он медленно, с видимым усилием разжал хватку и отступил на шаг, натужно дыша. Майор перевёл потемневший взгляд на Александра.

— Ты уверен, что мы должны тащить эту ядовитую змею с собой? — спросил он глухо, не скрывая отвращения. — Он предаст нас при первой же возможности. Это его природа.

— Он наш навигатор, Пётр. И наш проводник, — Александр положил руку на плечо напряжённого друга, стараясь передать ему своё спокойствие. — Но самое главное — он наш заложник. Идём внутрь. Я думаю, нас давно ждут.

Внутри храма было тепло. Воздух густо пах разогретым пчелиным воском и знакомым, пронзительно-сладким афонским ладаном, от которого у Рулёва моментально прояснилось в голове. Вечерняя служба уже закончилась, прихожане разошлись, и под высокими расписными сводами царила гулкая, торжественная тишина.

Отец Георгий стоял у Царских врат, облачённый в простую повседневную чёрную рясу. Услышав скрип тяжёлых дверей, священник обернулся. Его уставшее лицо, обрамлённое густой седой бородой, на мгновение озарилось тёплой, искренней радостью при виде Александра и Барышева. Но стоило настоятелю перевести взгляд на сутулую фигуру Толстого, застывшего в тени колонны, как его глаза мгновенно потемнели, став жёсткими и непроницаемыми, как калёная сталь.

— Я ожидал от тебя многого, Саша, но то, что ты приведёшь в дом Божий архитектора этого апокалипсиса... — голос священника был низким и ровным, но под этой ровностью бушевал сдерживаемый, праведный гнев. — Вы привели беса прямо к алтарю.

— У нас не было выбора, отче. Вы, наверное, знаете, что происходит: дикие Узлы проснулись повсюду. Они больше не прячутся. Они открыто зовут людей в свои сети. И они побеждают нас по всем фронтам, — Александр говорил быстро, сбиваясь, пытаясь выхватить главное. — Но Виктор Семёнович утверждает, что знает технологию, как остановить их всех.

Он кратко, не упуская ни одной кровавой и жуткой детали, пересказал всё, что произошло в деревне Малая Сосновка. Он рассказал об охотнике Степане, о детях, пожранных лесом, о добровольном рабстве и, наконец, о сути предложения Толстого. Он рассказал о «Ключе Соломона» — утерянном древнем артефакте, способном подавить вибрации Скверны и выжечь грибницу по всей земле.

По мере этого страшного рассказа лицо отца Георгия становилось всё более мрачным. Он медленно отошёл к резному аналою, опёрся на него и долго, не мигая, смотрел на строгий лик Спасителя, словно советуясь с чем-то незримым, прося у Него ответа.

Когда священник наконец повернулся к ним, в его взгляде не было даже проблеска надежды, которую искал Александр. Там была лишь глубокая скорбь умудрённого жизнью человека, знающего цену проклятым подаркам.

— Ключ Соломона... — тихим эхом повторил настоятель. Он перевёл тяжёлый взгляд на застывшего в тени Толстого. — Вы думаете, это решение? Это не благословение небес, Виктор Семёнович. Это проклятие, завёрнутое в блестящее золото. И вы, со всей вашей хвалёной аналитикой, вашими базами данных и отчётами, не понимаете и десятой доли того, что пытаетесь откопать из недр истории!

Священник тяжело опустился на длинную деревянную скамью у стены и жестом пригласил остальных сесть. Ему нужно было объяснить им то, что не вписывалось в рамки обычной науки.

— Историю царя Соломона знают почти все. Величайший правитель Израиля, строитель великолепного Первого Храма, человек, обладавший невероятной, неземной мудростью. Но глубокие теологические предания, те самые апокрифы, которыми вы так любили бравировать в своём журнале ради увеличения тиражей, хранят страшную тайну его морального падения, — голос отца Георгия зазвучал под звонкими купольными сводами как древнее, неотвратимое пророчество.

— Вы все привыкли думать о Боге как о машине, которая раздаёт инструменты. Но Господь даровал Соломону власть над духами Бездны не в награду за ум! Это было его величайшее испытание. Право на свободный выбор. Предание гласит, что Соломон, возгордившись силой своего непревзойдённого интеллекта, решил перехитрить саму природу зла. Он поверил, что сумеет использовать Тьму во благо Света. Он приказал выковать из меди и особых оккультных сплавов Ковчег Печатей — артефакт невероятной духовной плотности. Внутрь этой оболочки он поместил Суть: Имена Бога — истинные частоты первородного творения, физически непереносимые для тварей мрака. Активировав Ковчег, Соломон подчинил себе семьдесят два легиона демонов. Он заковал их в невидимые цепи! Заставил исчадия ада таскать камни. Заставил их, нечистых, строить Храм Божий. Рационализм в самом чистом виде. Не так ли, Виктор Семёнович? Идеальный менеджмент! — священник вперил строгий, пронизывающий взгляд в бывшего главреда.

Толстой, ничуть не смутившись такой отповеди, зябко пожал плечами:

— Победителей не судят, отче. Строительство было завершено в кратчайшие сроки. Храм стоял и служил людям. Эффективность метода была доказана историей. Если молоток забивает гвоздь — неважно, в какой кузнице он выкован.

— Храм стоял! — резко, так что эхо метнулось в купол, возвысил голос отец Георгий. — Но вы забыли задать главный вопрос: что стало с бессмертной душой самого строителя?! Соломон искренне думал, что держит легионы Преисподней на строгом поводке. Но запомните истину, которую вы отказываетесь признавать: нельзя использовать Зло для достижения праведных целей. Рано или поздно оно сожрёт вас целиком!

Отец Георгий резко поднялся, нависая над Толстым. Его фигура казалась монументальной.

— Соломон стал психологически и духовно зависим от этой неограниченной власти. Его великая мудрость быстро деградировала, превратившись в циничную, бездушную расчётливость, а душа сгнила изнутри. В конце своей славной жизни этот величайший пророк сам, добровольно, начал строить капища и поклоняться идолам. Почему? Потому что демоны, которых он так высокомерно считал своими послушными рабами, никуда не спешили. Для вечности время ничего не значит. Они терпеливо ждали, подыгрывая его исполинской гордыне, выполняя его приказы, пока он сам, незаметно для себя, не стал их главным и самым преданным рабом! Вы пытаетесь повторить его ошибку!

Настоятель перевёл дыхание. В храме стояла напряжённая тишина. Слышно было лишь, как потрескивают высокие восковые свечи у иконостаса.

— Поймите, Ключ Соломона — это не пульт управления, нажав на кнопку которого, мгновенно выключишь вселенское зло. Он устанавливает прямую, двустороннюю связь контроля, — продолжил священник более спокойным, но от этого не менее пугающим тоном. — Вы, господин Толстой, предлагаете нам всем использовать молот Сатаны, чтобы забить гвоздь в гроб разросшейся грибницы. Идея заманчива. Но закон духовной физики неумолим: тот, кто возьмёт этот Ключ в руки... тот, чей хрупкий человеческий разум станет проводником для этого титанического подавления... он сгорит. Артефакт выжжет его душу, наполнив её такой гордыней и жаждой единоличной диктатуры, с которой не справился даже библейский царь, наделённый божественным интеллектом. Вы станете новым демоном.

Александр почувствовал, что ему не хватает воздуха, лоб покрылся неприятным обжигающе-холодным потом. Одно дело — рисковать своим физическим телом: получить пулю от наёмников, умереть от гангрены или замерзнуть в лесу. Это был риск, понятный любому солдату. Другое дело — осознанно, добровольно шагнуть в дьявольскую мясорубку, которая перекрутит само твоё «я», превратив тебя в чудовище, упивающееся своей властью.

— Вы сознательно преувеличиваете метафизический и теологический аспект процесса, отец Георгий, — Толстой говорил тихо, но сухо, рационально и железно непреклонно. — Я не собираюсь использовать Ключ для установления мировой диктатуры. Я не Соломон, у меня нет его амбиций, и мне не нужен личный адский легион строителей-гастарбайтеров. Не я, — Толстой сделал театральную паузу, — а Александр применит этот механизм ровно один раз. В самом центре древнейшего Первоузла. Мы подавим Скверну её же оружием, загоним обратно под землю, запечатаем частотами эфир, а затем банально уничтожим сам артефакт. Разрежем плазморезом. Растворим в царской водке. Всё. Сеанс контроля будет окончен, и мир сможет вздохнуть спокойно.

— И я должен просто, как наивный школьник, поверить вам на слово? — Александр, не выдержав снисходительного тона, подался вперёд, с вызовом посмотрев в глаза бывшего начальника. — Поверить человеку, который десятилетиями хладнокровно продавал адский концентрат из смирны министрам и генералам, чтобы держать их на коротком поводке?

— Нет. Вы точно не должны мне верить, — Толстой выдержал этот обличительный взгляд, не отведя глаз. — Именно поэтому, Саша, у вас за поясом лежит заряженный пистолет. Убьёте меня выстрелом в затылок сразу же, как только Ключ будет активирован и волна пройдёт по грибнице. Если вам так будет спокойнее для вашей безупречно чистой совести — я даю своё согласие на собственную казнь.

Александр в нерешительности перевёл взгляд на Барышева, в поисках поддержки. Но бывший спасатель всё так же мрачно смотрел в каменный пол. Сибиряк прекрасно понимал безальтернативность ситуации: когда на кону стоит выживание человечества, приходится заключать сделки и с самим дьяволом, надеясь успеть вовремя выстрелить ему в голову.

Затем журналист с тяжестью в сердце посмотрел на священника. В глубоких глазах отца Георгия стояла явная, немая мольба: «Не соглашайся. Отрекись. Душа дороже мира».

Перед внутренним взором Александра предстала сюрреалистичная картина: прикованный к балке Степан растягивает бескровные губы в мертвенно-блаженной, жуткой улыбке. Он улыбался даже умирая — когда уже знал, что скормил собственных внуков ненасытной дьявольской твари.

— Я пойду, — голос Александра прозвучал ломко, но бесповоротно твёрдо. Это был приговор самому себе. — Если это действительно единственный оставшийся способ навсегда прервать людоедскую колыбельную, я готов рискнуть. Но вы, отец Георгий, мне нужны. Без вас я не справлюсь.

Священник закрыл глаза. Он тяжело, невыносимо горько вздохнул, опуская седую голову. В этом вздохе слышалась капитуляция перед неизбежностью человеческого выбора.

— Я знал, что ты так скажешь. Гордыня и чувство долга всегда ищут себе оправдания в спасении мира, — тихо, с надрывом произнёс настоятель, поднимаясь со скамьи. — Я не оставлю тебя одного, сын мой. Если нам суждено спуститься в ад, мы спустимся туда вместе. И да поможет нам Бог не заблудиться во тьме.

— Прекрасно. Рад, что теологические дискуссии окончены и мы можем вернуться к работе, — Толстой облегченно стряхнул невидимую пылинку с правого рукава своей куртки, мгновенно возвращаясь в роль эффективного менеджера. — Перейдём к логистике. У меня есть координаты первого следа. Точка, откуда мы начнём. Мы немедленно выдвигаемся на Север. На Соловки.

Барышев наотрез отказался использовать арендованные Толстым автомобили.

— Любая машина, взятая на ваши документы или через подставные фирмы, светится на постах, — бросил майор, швыряя ключи от шикарного внедорожника Толстого в сугроб. — Кречетовские ищейки выпотрошат базу «Потока» за пять минут. Мы берём «буханку».

Старый, ржавый УАЗ, купленный Барышевым за наличные у какого-то браконьера на окраине Екатеринбурга, ревел, как раненый зверь, но упрямо пожирал километры трассы Р-243. В салоне пахло бензином и сырой псиной. Печка работала только в одном режиме — выжигала кислород, не согревая ног.

Бывший Хранитель сидел, сжавшись в комок на тряском заднем сиденье, тяжело дыша. Его лицо блестело от липкого пота, а пальцы судорожно впивались в обивку кресла.

— Не смотрите на меня так, Рулёв, — вдруг хрипло произнёс Толстой, поймав на себе тяжёлый взгляд журналиста в зеркало заднего вида. — Вы смотрите на меня как на опереточного злодея, возомнившего себя богом. Как на продажного чиновника, который нашел новую дурь для элиты.

— А разве нет? — сухо ответил Александр, не отрывая глаз от заснеженной трассы. — Вы продавали души людей демоническому паразиту в обмен на власть.

Толстой издал короткий, лающий смешок, перешедший в приступ раздирающего кашля.

— Власть... Какая вульгарная, примитивная трактовка. Вы же знаете, что наш Орден возник в глубокой древности. Даже я не могу сказать когда. Возможно, как раз это Древо описывалось в третьей главе Книги Бытия. Когда змей убеждает Еву вкусить запретный плод, обещая ей и Адаму равенство с Богом в познании добра и зла. Вы, наверное, помните, что в тексте плод не назван яблоком...

— Это лукавство, Виктор Семёнович. Классическая подмена понятий, — голос отца Георгия прозвучал ровно, но веско. Священник перестал перебирать чётки и повернулся к Толстому. — Древо Познания даровало людям свободную волю и право нравственного выбора. А ваш подземный паразит эту волю сжирает, оставляя лишь биологическую оболочку. Вы путаете Божий дар с дьявольским суррогатом.

Толстой криво улыбнулся, не принимая теологического спора.

— Пусть так, отче. Я не богослов. Но Хранителями не становятся по объявлению, Саша, — бывший главред снова посмотрел в зеркало на Рулёва. — Это бремя крови. Мои предки в девятнадцатом веке возглавляли тайные канцелярии Империи. А до них были другие. Наш Орден существовал задолго до Рождества Христова. Ещё тогда, когда римские легионы только строились в когорты, первые Хранители уже знали, что глубоко под землёй спит паразит, питающийся человеческим хаосом и болью.