Смоленский роман

В это самое время марш Дунаевского затих и из этой картонной «сковороды», послышался знаменитый голос Юрия Левитана.

Краснов, замер, стоя в тазике и держа в руках полотенце, которым он старался прикрыть природу ставшую предметом внимания Лунёвой.

— Тихо, Леночка — тихо! Сейчас, нас Юра будет поздравлять с Новым годом! — сказал он, переминаясь с ноги на ногу, совсем забыв обиду.

После небольшой паузы в тарелке послышался голос:

«Граждане и гражданки Советского Союза! Позвольте мне в канун нового тысяча девятьсот сорок первого года, от имени Ленинской коммунистической партии большевиков и от себя лично поздравить весь наш многонациональный народ с великим праздником…. Я выражаю надежду, что этот год принесет нашему народу новые победы в завоеваниях великого октября. С новым годом товарищи!»

В те минуты на глаза Краснова накатила слеза, он не дыша, слушал речь товарища Левитана и представлял, как диктор Юра сидит перед микрофоном, держа в руках блокнот с цитатами великих людей.

Валерка, словно очнувшись от сна, вылез из тазика и, оставляя мокрые следы на крашеном полу, прошел в комнату.

По окончании речи, Ленка спряталась за ширму и переоделась в новое платье, которое она пошила сама на бабкиной машинке «Зингер», ради этого случая. Краснов, оделся и уселся за стол, ожидая, когда Лунёва появится в новом обличии. Он открыл бутылку, разлил по фужерам вино и замер в ожидании боя курантов. До нового года оставались считанные секунды. В репродукторе после речи Михаила Ивановича Калинина, послышались долгожданные удары самых главных часов Кремля.

— Ну, скоро ты — спросил он Ленку.

— Уже иду, — ответила Лунёва.

— Ну вот — двенадцать часов! Давай иди быстрее и обязательно загадай желание, — сказал он, держа в руке два бокала из синего стекла.

Леночка в последнюю секунду будто репетировала, вышла из–за ширмы. Она была прекрасна, словно богиня. Её белокурые волосы аккуратно лежали на плечах черного в белый горох платья. Расплывшись в улыбке, она молча подошла к Краснову и, улыбаясь, взяла из его рук бокал, наполненный виноградным вином.

— Я готова, — сказала она и с последним ударом курантов чокнулась с Валеркой бокалами. Тот смотрел на неё, широко открыв рот. Было такое ощущение, что его схватил паралич. Никогда раньше он не видел Леночку, чтобы она была столь прекрасна и грациозна. Это был настоящий сюрприз, который окончательно сразил его. Её улыбка, её чистые наполненные любовью глаза, все это принадлежало ему. Лунёва всем своим существом. Всей своей женской природой как бы говорила ему:

— «Бери меня любимый — всю без остатка. Я всецело от ногтей на ногах, до кончиков волос на голове принадлежу только тебе».

— Черт! Черт, — запричитал Краснов. — Ты же настоящая англицкая Леди, как тебя прозвали пацаны!

— А ты меня любишь Краснов, — спросила Ленка, сбивая Валерку с мысли.

— Спрашиваешь! Конечно, люблю! Тебя же невозможно не любить…..

— Тогда с новым годом тебя, милый, — сказала Леночка, и поцеловала Краснова нежно в губы. Привкус помады на его губах, который проник в его организм, словно детонатор запустил механизмы выделения тестостерона. Его грудь наполнилась воздухом, а внутри стали порхать бабочки, которые своими крылышками нежно касались его сердца.

Валерка взял Лунёву за плечи, и что было сил, прижал её к своей груди, ощущая все её тело своей плотью.

Девчонка, лукаво взглянула Краснову в глаза и, припав губами к бокалу, осушила его до последней капли, словно хотела показать, что она уже взрослая. Ей было необычайно хорошо и так легко, что кружилась голова, а сердце в каком–то неистовстве гнало по венам кровь, словно насос. Легкое опьянение, и те чувства вызванные возбуждением слились воедино.

— С Новым годом тебя Валерка! Подарить хочу! Сейчас минуту, у меня для тебя подарок, — сказала Лунёва и, открыв шифоньер, достала оттуда сверток, перевязанный шелковой лентой. В этот миг Валерка пришел в себя и опомнился.

— Тьфу ты! Забыл! Сейчас подожди, забыл дурак — совсем, — сказал он и достал из внутреннего кармана куртки небольшую коробочку.

— Ну, вот она!

— Что это — спросила Лунёва, протягивая Краснову сверток с подарком.

— Это тебе — открой, — ответил Краснов, принимая сверток.

Леночка открыла коробочку, и её взору предстало серебряное колечко с небольшим нежно бирюзовым аметистом, который был похож на маленький кусочек неба, вставленный умелой рукой ювелира.

— Красиво как! Совсем как небо, — сказала Лунёва, рассматривая колечко на своем пальце.

— Жаль Леночка, ты настоящего небо не видела, — сказал Краснов.– Небо, оно красивее всех камней в мире, — сказал Краснов. Достав из пакета белоснежный шарф, он накинул себе его на шею, стараясь показаться во всей красе. В этом дрожащем и трепетном голосе Лены, Валерка почувствовал тогда какое-то необыкновенное и душевное тепло. Какую-то необыкновенную нежность, которая дошла до его сердца, окончательно растопив лед недавней обиды.

— Вот Леночка, и стали мы с тобой на год старше! — ответил он.

— Вот именно — старше, — сказала Лунёва и опустила глаза, которые как–то грустно заблестели слезами. Боже, мне восемнадцать! Я чувствую себя совсем старухой….

Краснов, молча, взял Лунёву за палец и, поцеловав в кольцо, сказал:

— Носи, носи этот маленький кусочек неба до самого конца жизни. Помни меня вечно….

В тот миг глаза Лунёвой загорелись яркими искорками, словно это были настоящие лампочки Ильича. С какой-то невиданной любовью и любопытством она рассматривала этот подарок, а в эту самую минуту её сердце прямо рвалось на части от настоящей девичьей любви. Её глаза сентиментально повлажнели, и она, обняв Валерку, уже с невиданной ранее страстью поцеловала его в мягкие и теплые губы. Всем своим телом девчонка прижалась к Краснову, передавая ему все ту физическую блажь, и удовольствие, которое она испытывала. Она целовала, целовала и целовала его, растворяясь в нем без остатка и погружаясь в пучину невиданной ранее страсти, которое всецело, словно болото поглощала её. Сейчас, когда все её женское естество желало близости, Лунёва почувствовала, что больше не может хранить свою девственность и пришел тот момент, когда она расстанется с ней без всякого сожаления.

— Будь смелее, — сказала она шепотом ему на ухо, и, взяв его ладонь в свою руку, положила её на обнаженную ногу.

Она хотела его всей свое плотью, сознавая, что он именно тот мужчина, который должен войти в неё первый. Она хотела. Она страстно хотела, чтобы он был решительней и не останавливал своих первичных инстинктов, боясь сделать ей больно. Это ощущение физического и душевного единства было, как ей казалось, настоящим и ни с чем несравнимое счастьем.

Краснов, доведенный Леночкой до точки кипения, остаться безучастным не мог, чувствуя, как в его груди «зашипели шарики газировки». Он был на седьмом небе блаженства.

Ленка была рядом, она влюблено смотрела ему в глаза, и в этом взгляде можно было прочесть только одно слово — ДА. В эту минуту божественный аромат её заморских духов прямо пленял Краснова, подводя его к более смелым шагам. Он все сильнее и сильнее затягивал его в свои сети, из которых невозможно было выбраться уже никогда. Это была настоящая и первая любовь. Ему как никогда захотелось крепко — крепко обнять девчонку, чтобы раз и навсегда вдавить её тело прямо в себя и слиться с ней воедино — в одно целое.

От переполняющих его чувств он крепко обнял Леночку за талию и, приподняв над полом, уткнулся лицом ей в грудь, чтобы еще сильнее ощущать этот чарующий его аромат. В эту секунду ему почему-то стало настолько грустно, что сердце сжалось в его груди, словно шагреневая кожа. Жуткий страх потери своей любви пронзилего сознание так сильно, что нежданная слеза горечи накатила на его глаза. Задыхаясь от излишних чувств, он вымолвил:

— Ты знаешь, а я тебя очень, очень люблю! — сказал он, уже не стесняясь показать свои покрасневшие от влаги глаза.

— И я люблю тебя! Люблю, люблю, люблю! — ответила ему Леди, и крепко обняла Краснова за шею, прижав парня к себе.

Так и стояли они, обнявшись, ощущая как струны их душ, уже слились в одно целое, и теперь ни одна сила не могла разлучить эту самую счастливую пару на всей Земле.

— Давай же Новый год отмечать! Я столько всего наготовила, — шепнула она Краснову на ухо и вновь её теплые губы коснулись его щеки.

Но Валерка так и продолжал стоять, крепко держа её в своих объятиях. Сейчас ему было очень хорошо с ней и вообще не хотелось отпускать девчонку из своих рук, чувствуя эту приятную для него тяжесть.

Глубоко вздохнув полной грудью, он все же медленно и аккуратно поставил её на пол и, задыхаясь от бушующего в груди огня и страсти, сказал:

— О боже, как я тебя обожаю! Прямо хочется умереть в твоих объятиях! Но любовь любовью, а я, Ленка, чертовски голоден!

Леночка, как умела, стала ухаживать за своим Валеркой, накладывая ему в тарелку все то, что смогла раздобыть на рынке и приготовить, используя материнские секреты. Сейчас ей как никогда было приятно видеть, что Краснов, накинувшись на еду, сметает продукты с необычайной скоростью. Работа на разгрузке вагонов была тяжелой и требовала очень большой отдачи, поэтому Валерка почти постоянно ощущал чувство голода. Оно словно закручивало его кишки морским узлом, заставляя постоянно страдать без крошки хлеба.

Лена, одной рукой держа бокал с вином, улыбалась, глядя, как её герой расправляется с закуской. Сейчас ей было несказанно приятно, что он ест с таким зверским аппетитом, и она от души, старалась угодить парню, подкладывая ему все новые и новые порции приготовленного праздничного угощения.

— Может, еще вина выпьем? — спросила Лена, когда Валерка на мгновение остановился, вытирая рот белым вафельным полотенцем.

Она приподняла бокал и сказала тост:– Знаешь, я хочу выпить за нас с тобой! За то чтобы у нас все было как у Ромео и Джульетты! Пусть этот год будет для нас удачным!

Валерка поднял бокал и, чокнувшись с ней, вновь одним махом выпил вино, словно это был какой-то компот из сухофруктов.

— Краснов! Ну, разве так можно? Вино, Валера, нужно пить мелкими глоточками. А ты пьешь, словно это крем–сода. Вино нужно смаковать, вкушать привкус солнечного букета!

— Какого солнечного букета? Я вина не пил ни разу! Прости, я не знал, — сказал он оправдываясь. — То я сильно молод, то выпить не с кем….

Лунёва долила ему вновь вина, и пристально глядя в глаза, тихо сказала:

— Еще раз повторим! Ты поднимаешь бокал и деликатно чокаешься со мной, залпом не пей, а подержи вино во рту, а потом смакуй, пробуя его вкус и аромат….

— Ладно, давай попробуем, мой учитель, — ответил Валерка. — Я сделаю, как ты сказала.

Валерка чокнулся с Леди бокалами и набрал полный рот вина. Глядя на девушку, он долго гонял его во рту, перекатывая от одной щеки к другой, а потом проглотил. От подобного пития, у него во рту осталось странное послевкусие, которое было для него необычайно приторно.

— Нет, это не для меня…. Или я плохой дегустатор, или это вино не ахти какое…. Я буду пить залпом, как и пил, — сказал он, и вновь налил себе бокал и, тут же вылил в рот.

Теплая волна прокатилась от головы до ног. Жар ударил в лицо, и Валерка почувствовал, как накат какого-то странного ощущения, словно пеленой накрыл его разум. Язык сам по себе стал что-то говорить Лене, а мозги абсолютно не контролировали этот разговор.

Впервые за всю свою жизнь Краснов был пьян. Вначале он испугался, но уже через минуту почувствовал Какую-то странную смелость, которая так и перла из него, провоцируя на откровенные поступки.

— Я хочу танцевать! Давай потанцуем! — сказал он Леночке, корча из себя опытного ловеласа.

Девушка улыбнулась, видя, как её герой достиг своего апогея, и сказала:

— Я давно ждала, когда ты предложишь….

Девчонка и поднялась из–за стола и, подойдя к комоду, завела патефон. Под музыку из кинофильма «Музыкальная история» она вытащила Краснова на середину комнаты и обняла его в надежде, что сейчас вальс закружит их в танце.

Краснов, закрыв глаза, нашел теплые губы своей подруги, и слился с девчонкой, страстно её целуя. Так и стояли они, не обращая никакого внимания на играющий патефон. В тот миг для них казалось, что время просто остановилось. Валерка медленно и запоздало топтался на месте, напоминая своими телодвижениями, подобие медленного танца, не выпуская объект обожания из своих объятий.

Слегка разгоряченный вином, Краснов уже не мог себя сдержать. Страсть вспыхнула в нем и он, коснувшись девичьей щеки, нежно целовал Лену то в губы, то в щеки, то в мочку уха, заставляя сердце Лунёвой трепыхаться от желания близости. Ленка, в тот миг, чувствуя, приближение пикантного момента, отключились от реалий всего мира, и её тело сделалось каким-то ватным и податливым, словно разогретый пчелный воск.

Голова Краснова странно закружилась, и он, не удержавшись, обняв девушку, потянул её за собой на кровать. В тот миг, будто дьявол, вселился в его душу, и он уже ничего не мог поделать с собой.

Валерий чувствовал, как кровь прилила ко всем его органам, и с каждой секундой это давление возрастало все больше и больше. По телу уже шел страшный зуд, который вызывал в нем неудержимое желание Ленкиной плоти. Его руки, на уровне инстинкта скользнули по девичьему телу, как бы изучая эти бантики, крючочки и кнопочки, на которые «запирались» замочки её души и тела. Его желание ощущать, видеть её природную красоту было неудержимо. Он с жадностью впивался в её лицо, шею и от каждого этого прикосновения тело девушки вздрагивало в каком– то необычайном, внеземном экстазе.

В голове Ленки в тот момент вновь как–то приглушенно прозвучали слова соседки Лельки, словно это заела пластинка старенького патефона:

«Чуть что, так сразу в кровать! Чуть что, так сразу в кровать! Чуть что, так сразу в кровать!»

— Может не надо? — спросила она, но по–прежнему, сгорая в эти секунды от желания. В её душу вселилось непонятное чувство страха. С одной стороны, она страстно хотела его, но с другой стороны боялась, что совершив этот шаг во взрослую жизнь, она вдруг его потеряет.

Напор Краснова возрастал с каждой секундой все сильнее. То ли это подействовало вино, то ли он, одержимый своей решительностью и желанием пошел во–банк.

Руки его, нежно скользнули по коленям. Беспрестанно касаясь губами её губ, он словно притуплял её бдительность и все выше и выше проникал туда, где еще вчера находилась «запретная зона».

— С днем рождения, — прошептал Валерка, целуя девушку в мочку уха.

— Черт, а я совсем забыла, — ответила Леди, лежа на спине.- Еще вчера мне было семнадцать, а уже сегодня — сегодня я уже взрослая тётка….

— Теперь тебе можно всё, — тихо сказал Краснов, и его рука, скользнув змеёй дотронулась до её груди.- Боже, как ты прекрасна, -шептал Краснов, сгорая от страсти.

Лунёва, что-то ему шептала на ухо, но он не мог разобрать её слов.

— Валерочка, миленький — я боюсь! Может не надо, мне страшно? Может когда–нибудь потом? Я чувствую, что это неправильно!

Но он не видел и не слышал её. С каждой минутой в его груди огонь страсти разгорался, словно кусок антрацита, а странная сила закручивала внутренности узлом внизу живота. В тот миг он почувствовал, как его терпению приходит конец. Тестостерон будоражил его плоть, и он постепенно начал терять разум, проваливаясь в какую-то бездну, телесного наслаждения.

— Не надо! Я же еще ни разу…. –умоляла Леди, а тем временем делала то, что ей подсказывал инстинкт.

— Прости, — ответил Краснов. Его действия стали более решительные и дерзкие.

Молодые вновь слились в страстном поцелуе.

— Краснов, ты бы хоть свет выключил, — сказала, успокоившись Леночка. — Мы как на витрине гастронома.

— А кто нас увидит, — спросил ухажер, глубоко вздыхая.

В какой-то миг темнота поглотила комнату и он, шаря руками почти вслепую, подкрался к кровати. Ленка лежала под одеялом полностью раздетая. В ту секунду, словно молния проскочила между ними, когда их разгоряченные и полные страсти тела, соприкоснулись между собой.

Краснов впервые всей своей кожей ощутил её тепло. Его губы инстинктивно скользнули по её губам, шее, груди. Он без устали покрывал все её тело поцелуями, наслаждаясь нежной и чистой кожей. Она обняла своего рыцаря и крепко, крепко прижав к своей груди, сказала:

— Да! Да! Да!

В какой-то миг, Валерка, преодолев её нерешительность девушки, крепко обнял её и….

Лунёва закусив губу, сжалась, от предчувствия чего-то ранее неведомого и всем своим телом ощутила, как тело Краснова задрожало, и он

еще крепче прижался к ней.

Глава восемнадцатая

Бегство Мони

Наступившее лето радовало необычайно теплыми днями, свежестью зелени и бездонной голубизной неба, которому казалось, нет ни конца, ни края. Впереди были выпускные — а дальше вся жизнь.

Впервые, за шесть месяцев, Краснов получил от матери письмо. Несколько раз он перечитывал его и, прижав к своим губам, словно насос втягивал нежный и до боли знакомый запах. Теперь он точно знал — мать жива, здорова и находится далеко от Смоленска.

Нелегкая судьба, осужденной по 58 статье УК РСФСР, занесла её в ссылку почти на самый край света. Отдаленная деревня в Иркутской области, стала на пять лет её пристанищем.

Фатеев вновь сдержал свое слово, и вместо общей колонии в КомиЛаге, Светлана Владимировна Краснова оказалась на поселении в одном из лесных хозяйств НКВД на дожности маляра военной спецукупорки.

Валерка был счастлив, словно ребенок. Его грудь распирала не просто радость, это было поистине настоящее ликование. Мать, была жива и вполне обустроена. К Леночке он ворвался, словно на крыльях боевого самолета и уже с порога заорал:

— Ленка! Мать, мать письмо прислала! Она жива и здорова! Слышишь, мама, жива и здорова и пока довольна своей судьбой!

Леночка, услышав, что её будущая свекровь жива, от нахлынувшего на неё волнения и счастья, заплакала. Она вспомнила Светлану Владимировну. Вспомнила её вкуснейшие пирожки с капустой и те задушевные бабские разговоры, которые они вели в отсутствии Валерки.

— Я очень рада! Где же она!? — спросила Лена, откладывая в сторону шитье.

— Где–то у черта на куличиках –в иркутской области. Недалеко от станции Слюдянка какой–то лесхоз спецкомендатуры НКВД.

Леди вновь от радости всхлипнула и, достав носовой платок, и отойдя от приятного известия, вытерла слезы.

Она очень любила Светлану Владимировну. Ведь Краснова была для неё не просто будущая свекровь, она была настоящей и верной подругой, с которой не надо было делить Валерку и попусту ревновать друг к другу. Светлана была женщиной от Бога. За её природной красотой скрывалась чуткая, ранимая и очень чувственная душа. Её спокойствие и безупречный вкус всегда являлись Ленкиной завистью, и ей всегда хотелось быть похожей на Светлану, а это в свою очередь нравилось Валерке.

— Надо, Валерочка, собрать маме посылку. Ей, наверное, очень много нужно хороших вещей? — спросила Лена. — Я попробую, что– нибудь найти подходящее….

— Не надо, не ищи. После того побега, я кое-что все же забрал из нашего дома. Вот и вышлем.

— Ты не забыл, что через неделю в школе выпускной вечер? –спросила она.

— А как же! Я ведь еще имею одну радостную новость. Я получил в военкомате предписание после получения аттестата — убыть в Одессу, в летную школу имени Полины Осипенко. Буду над Черным морем летать.

— Так тебя приняли!? — с удивлением спросила Лена.

— Не приняли, а направили! Комиссар Фатеев помог мне. Он после нашего разговора с ним стал почему-то тайно благоволить нашей семье.

— Да, но не забывай, Валерочка, что это все благодаря дяде Моне! Нужно обязательно сходить к нему и хоть спасибо сказать.

— Давай сегодня и сходим. Мне в воскресенье, необходимо убыть в Одессу. Да и посылку маме с главпочтамта отправим. Я пойду, соберу вещи, а ты оденься и давай, приходи к моему дому.

Ленка, счастливая, надела Валеркино любимое черное платье в крупный горох и, перевязав волосы лентой, попудрила свое милое личико.

Девчонка была счастлива. Окончив школу на «отлично», она имела цель поступить в медицинский институт. Опыт работы с матерью во второй «Советской больнице», а ныне в «Красном кресте», был подкреплен благодарственным письмом от главврача, и это снимало все проблемы с её поступлением, в высшую медицинскую школу.

Валерка, уже полгода снимал комнату, невдалеке от «Дома профсоюзов». Оттуда было совсем подать рукой до Ленинской, где по плану им предстояло отблагодарить дядю Моню добрым словом за его чуткость и доброту.

Валерка стоял на улице, держа в руках большой узел. В нем лежали собранные им вещи, которые он должен был отправить матери.

— Ждешь? — спросила Леночка, подойдя к кавалеру.

— Жду! Куда же я без тебя? Мы ведь теперь на всю жизнь вместе, — сказал Краснов влюблено, расплываясь в улыбке, поцеловал барышню в щечку.

Лена взяла Краснова под ручку, и они пошли.

Через несколько минут, их взору предстала следующая картина:

Старый еврей сапожник Моня Блюм, сидел на табурете и руководил погрузкой своих вещей в «полуторку». Соседи по дому собрались во дворе и с интересом наблюдали, как Лора Блюм, жена дяди Мони, со слезами на глазах поспешно выносит, и не укладывая, прямо так бросает свои жалкие пожитки в кузов машины. Нехитрый домашний скарб был уложен. Дядя Моня вытер платком вспотевший лоб и присел, на подножку ободранного «АМО», чтобы передохнуть.

Со слезами на глазах и скорбным серым лицом, он напоследок закурил свою трубку. Дядя Моня был человеком пожилым, и для него было трагедией покидать насиженное место. Чувство Какой-то тревоги, какого-то животного страха, все последние дни терзали душу дяди Мони. В один из дней, его сердце, не выдержав такой тревоги — дрогнуло. Кошмарные сновидения каждую ночь поднимали его в холодном поту и он, измотанный своим психическим недугом, принял решение — бежать, бежать прочь, подальше из Смоленска, на Волгу. По его мнению, врагу вряд ли удастся дойти до Саратова и там он будет в полной безопасности.

— Здравствуйте, дядя Моня, — сказал Краснов и Леночка.

Блюм, посмотрел на него каким-то скорбным и отрешенным взглядом и сквозь покинувшие его душевные силы, сказал:

— А, Валерочка, здравствуйте! Вы опять ко мне со своей барышней?

— Как видите…. Мы, дядя Моня, решили через год пожениться, — сказал Валерка, желая похвастаться перед стариком.

— Так вы что пришли за моим благословением!? Старый еврей, Моня Блюм, не может благословить вас! Старый еврей, Моня Блюм, бежит, словно крыса с тонущего корабля! — сказал еврей, глядя снизу вверх на Краснова заплаканными глазами.

— Что же случилось? — спросил Валерка, перепугавшись видом старика.

— О, Валерочка, вы еще ничего не знаете! Какой вы еще наивный мальчик! Эти фашисты собрали на границе с СССР пятьдесят отборных дивизий. С такой силищей они за неделю дойдут до Смоленска. Так вот, старый еврей, Моня Блюм, решил бежать из этого города туда, куда они не дойдут. У меня в Саратове родственники живут, вот мы туда и поедем. Уж больно мне не хочется видеть эти фашистские рожи на улицах моего любимого Смоленска.

— Вы меня, дядя Моня, рассмешили. На нашей границе, войск стоит не меньше! Немец о наших бравых солдат сломает свои зубы! Мы попрем его прямым ходом в его Германию, до самого Берлина.

— Как вы, Валерочка, еще наивны, мой юный друг! Как вы еще наивны! Ваши слова, да Богу бы в самое ухо! — сказал Моня, глубоко вздыхая.

— А вы не боитесь, дядя Моня, что чекисты посчитают, что вы паникер? — спросил Валерка, решив слегка поиздеваться над испуганным сапожником.

— О, Валерочка, не надо в этом доме говорить о чекистах! Это благодаря моим волшебным рукам и их хромовым сапогам, старый еврей Моня Блюм еще на свободе.

— А я хотел сказать вам огромное спасибо! — сказал Краснов.

— За шо!? — спросил Моня, удивляясь.

— За то, что вы меня познакомили тогда с…., — Валерка не успел договорить, как Моня поднес палец к своим губам, словно девка в кумачовом платке с агитационного плаката «Не болтай», и прошипел:

— Я вам, Валерочка, ничего не говорил. И знаете, совсем ни с кем не знакомил. А теперь, прощайте! Пусть Бог, услышит ваши молитвы, — сказал Моня и, открыв дверь в кабину, молча захлопнул её за собой.

Полуторка, заскрипев стартером, завелась и, выплюнув черное облако дыма, выехала сквозь арку ворот на Ленинскую улицу.

Краснов, держа под руку свою подругу, остался стоять, глядя на удаляющуюся от дома машину. Сейчас все его мысли были заняты перевариванием слов, сказанных дядей Моней, но он никак не мог поверить в то, что немецкий сапог вступит на советскую землю.

— Что это с ним? — спросила Лена, видя, как семья Блюмов покинула родовое гнездо.