Другая жизнь А.Б.Гольца

– Думают, – невозмутимо отвечал тот, попивая коньячок, – начальство всегда долго думает. Дело твое ускорить невозможно, все инстанции нужно пройти.

И так – до следующей ночи, когда всё повторялось заново, будто кто-то забыл сменить пластинку.

Тень сомнения.

Сергей Петрович всю жизнь умел быть человеком уместным: он всегда оказывался там, где нужно, и всегда вовремя.

Он давно понял, сколь опасно и сомнительно быть первым, и поэтому старался изо всех сил оставаться на вторых ролях.

За всю свою долгую службу в органах он пережил множество Первых, которые плохо кончили: одни спивались, вторые сходили с ума, третьи уезжали в места не столь отдаленные, четвертые и вовсе безвременно уходили в мир иной, а Сергей Петрович всегда оставался целым и невредимым на всё тех же вторых ролях.

При этом, будучи вечно вторым, Сергей Петрович всегда чувствовал себя первым, и, возможно, в этом и был секрет его душевного равновесия.

Вдобавок, он на секретной службе, он приобрел множество полезных навыков.

Гольца всегда поражало умение Петровича с легкостью улаживать дела, доставать деньги неизвестно откуда и решать множество скучных вопросов, которые Александру Борисовичу казались неразрешимыми.

Дорогуша, – говорил Сергей Петрович время от времени, – ты не должен отвлекаться на всякую ерунду! Доверься мне, я всё устрою наилучшим образом!

Воистину Петрович был человеком судьбы! Корпорация поднималась, обороты росли, имя Гольца становилось известным всему миру, а Малый шеф оставался в тени, как всегда на вторых ролях. Однако никто из тех, кто знал, как на самом деле обстоят дела, не мог назвать его Вторым.

Нет, они не были друзьями, Александр Борисович и Сергей Петрович.

Напротив, Гольц так и не избавился от стойкой неприязни к бывшему чекисту, а Петрович – от легкого презрения к хлюпику и фантазеру Санечке Треплеву. Но они были неразлучны, как человек и его тень.

Кто из них был тенью другого? Ни один из них, каждый из них? Не столь важно, важнее – их нераздельность. Но с некоторых пор легкий холодок пробежал между ними, будто сквозным ветерком повеяло.

Конечно, казусы и недоразумения бывали и раньше. Даже эксцессы исполнителя. Но и они не могли привести к тому, что появилось только недавно; а завёлся между ними маленький, очень маленький червячок, червячок недоверия.

Откуда он взялся, этот мелкий паразит? Последние события, пожар в Питерском отеле, смерть Димыча, Настёна и её загадочная кома – не было ли в этих событиях некоей связующей нити замысла?

– Да, но при чём здесь Петрович? Ведь он – моя тень?

– Тень? Постой, погоди, откуда это? Тень, захотевшая стать хозяином?

– Быть не может! Тень без хозяина – никто!

– Рокировочка, дружище, рокировочка! Тень станет хозяином, а хозяин – тенью!

– Ты не так меня понял, дорогуша! Ты будешь рулить, но будешь рулить из тени!

– Нет, дружище Петрович, я тебя правильно понял. Я стану твоей тенью, а ты будешь рулить. Но не будем торопить события, пусть всё останется по-прежнему. Я понял смысл игры – ход за тобой…

Они по-прежнему встречались почти ежедневно и по-дружески обсуждали текущие дела. Ничего особенного не происходило, крайний случай еще не наступил.

Как там наша спящая красавица? – время от времени интересовался Гольц, стараясь сохранить нарочито равнодушный тон.

– Спит, – отвечал Сергей Петрович тем же тоном. – Ждет принца, который разбудит поцелуем!

Пусть отдохнет, – отвечал Гольц.

После чего они переходили к очередным делам.

Между тем приближался май, месяц, когда после долгой зимы оживают хвойные деревья и одеваются свежей зеленью лиственные. Когда еще не одолевает жара и не мучают душные летние ночи, позднеапрельское время, самое любимое время.

Гольц всегда с радостью ожидал приближения мая – месяца рождения Санечки Треплева, месяца, когда Александр Борисович Гольц чувствовал, чтоспособен еще на многое. Обычно он запирался в своем кабинете и непрерывно стучал по клавиатуре. Главное – быстрая запись идей, набегающих, вытесняющих одна другую. Ничего не должно пропасть, а что к чему – разберёмся потом. В такие дни его боялись беспокоить, он бывал груб и нетерпелив, мелкие проблемы доводили его до бешенства, и даже Малый шеф боялся нарушить его уединение. В конце дня он обычно разбирал и сортировал написанное, отсеивая откровенную чепуху.

Несмотря на успех «Другой жизни», оставалась одна проблема, столь же существенная, сколь и неразрешимая: другие жизни предполагали наличие реальности первого порядка, внутри которой только и могли существовать. И стоило только отключить специальные устройства, создающие виртуальную реальность, как возращалась реальность настоящая – выморочная и бессмысленная. Если Другие жизни оставались островами в океане твоей единственной и исчезали вместе с последней. Сделать другие жизни столь же реальными, как реальна та первая и единственная, уравнять в правах реальность и виртуальность – вот проблема, которая не давала покоя Александру Борисовичу. Менять по своему произволу пространство и время по силам одному лишь господу Богу, в существование которого не верили ни Санечка Треплев, ни Александр Борисович Гольц. А значит, при всех изощренных попытках другие жизни остаются только игрой, только развлечением и только имитацией.

Впрочем, в последнее время его всё больше занимала мысль, пришедшая в в поезде. Гольц для себя называл этот проект "Реалити шоу",

Реальность изменить нельзя, но можно вмешиваться в ее ход! Заняться постановкой спектаклей на заданную тему в совершенно реальной обстановке и под требования заказчика, который одновременно и будет главным героем. Разумеется, это будет услуга для очень богатых и пресыщенных. Заказываешь сюжет, ну, например, любовное приключение, что-то вроде случайной встречи в поезде, или опасное преследование, или что-нибудь ещё, взрывающее унылую и благополучную обыденность, и вперед! Ряд событий организуем именно мы: пишем сценарий, подбираем актеров и запускаем процесс! То, что получится в результате, – нечто непредсказуемое, смесь реальности и игры, и в этом-то весь интерес! Этим можно поделиться и с Петровичем – его тема.

– Как тебе такой проект, дружище?

– Хм… Интересная мысль, однако …

– Уверен – это твоя стихия, дружище Петрович! Никаких виртуальных побрякушек, живая жизнь, и ты режиссер-постановщик… Разведка, контрразведка, медовые ловушки… Задействуешь старые связи… Можно даже дочернюю фирму открыть. Целиком твой проект, и доходы, разумеется, твои.

– Надо подумать. Ты, конечно, фантазёр, дорогуша, но, чёрт возьми, чем черт не шутит…

«Ага, взял наживку! – понял Гольц. – Вот и хорошо. Главное – нарисовать перспективу, чтобы не скучал, а там разберемся, кто есть кто и кто чья тень».

–

–

Возвращение из…

Звонок Сергея Петровича разбудил его рано утром.

– Ну что, дорогуша, проснулась твоя спящая красавица!

– Не моя, а наша, – пробормотал он спросонья и тут же заснул.

К тому времени он давно перестал ходить в больницу. В самом деле, какой смысл смотреть на неподвижно лежащее тело. Достаточно выслушать врача, который регулярно заверяет, что её состояние стабильно и можно надеяться на лучшее.

Он решил не торопиться. Главное – она очнулась и поправляется, нужно только немного подождать. Время от времени он посылал ей какую-нибудь весточку, но ответа не получал. Что же, ничего удивительного. Она быстро идет на поправку, но еще слаба. Говорит очень мало. Нет, речь восстановилась полностью, но в разговоры почти не вступает, и на вопросы отвечает односложно. Тем, кто хочет ее навестить, чаще всего отказывает, ссылаясь на слабость. К делам Корпорации интереса не проявляет.

По рассказам врача, она много спала, и часами могла просто лежать, глядя в потолок. Психиатр (один из лучших в своей профессии) не находил в ней существенных отклонений от нормы. А впрочем, что они знают, эти психиатры? Добрые дядечки в очках, слегка стучащие молоточком по коленке, такими они запомнились Санечке Треплеву из далекого детства, а А.Б. Гольц к ним никогда не обращался.

Он хотел видеть Настёну, но без врачей и не на больничной койке.

А иначе зачем? Развлекать больных он не умел, сочувствовать давно разучился. Оставалось ждать ее полного выздоровления.

И вот наступил,наконец день, когда она вышла на работу.

Он знал об этом заранее и накануне принес в ее маленький кабинет букетик ландышей.

Утром были какие-то мелкие дела с рабочими группами, так что увидел он ее только на еженедельном совещании, куда приглашались все его помощники.

Ага, – сказал он громко и с немного наигранной веселостью, – вот и вы, Анастасия Федоровна ! Я очень рад видеть Вас в полном порядке! Господа, давайте поприветствуем Анастасию, она этого достойна! Все встали и немного поаплодировали. Она улыбалась, но когда Гольц пытался поймать ее взгляд, смотрела куда-то в сторону, делая вид, что рассматривает большой дисплей с графиком роста продаж.

Что-то не то, явно что-то не то, – понял он и сразу после совещания вызвал ее к себе, тем более что нужно было быстро ввести ее в курс дела.

Она пришла в точно назначенное время и, как обычно, села напротив него.

– Какие будут поручения, Александр Борисович?

Что-то изменилось в ней, и это бросалось в глаза. Нет, она не стала другой, те же глаза, волосы, фигура, которая стала еще прямее, немного бледна, понятно, но, пожалуй, от этого еще красивее.

Всё понятно, взгляд убегает! Смотрит в любую сторону, только не на меня… Неужели онизапретили, связали словом, поставили условие? Спокойно, спокойно, ничего еще не произошло, одни нелепые догадки, раскопать, докопаться, удостовериться, сделать так, чтобы она сама всё рассказала!

– Поручения будут, – сказал он, стараясь избавиться от охватившего его беспокойства, – но давай для начала выпьем кофейку и поговорим…

– Александр Борисович, я бы хотела побыстрее войти в курс дела…

– В курс дела? – он даже чуть-чуть растерялся. – Да, конечно, побыстрее, но мне кажется, по чашке кофе с пирожными нам вовсе не помешают, я сейчас, сейчас…

Кофе и пирожное нам больше не помогут, – тихо, но отчётливо сказала она и отвернулась.

– Нам поможет правда, Настёна. Правда.

– Правда? – сказала она всё так же тихо. – Какая правда? Правда про тебя? Или про меня?

– Про нас.

– Нас больше не существует. Есть ты то есть простите Александр Борисович , Вы, а есть я. Отдельно.

– Ах отдельно, Настена ? А мне казалось – вместе !

– Вам показалось, Александр Борисович.

– Показалось… Стало быть, показалось, – медленно, словно пробуя слово на язык, повторил Гольц. – Ну тогда хоть посмотри на меня, Настена. Может, и я тебе только кажусь.

– Нет, на Вас я смотреть не буду.

– Вот как, даже взглядом не удостоишь?

– Нет.

– Ну-ну, – сказал Гольц. – А впрочем, и не надо. Просто объясни. Или я не заслуживаю хотя бы объяснения?

– Было-прошло, Александр Борисович. Так бывает. И давайте обойдемся без объяснений.

– Хорошо, Настёна, – сказал он. – Будем молчать. И углубился в работу, пытаясь поймать какую-то пробегавшую мимо мысль. Когда он оторвался наконец от монитора, она всё ещё была в кабинете и стояла почему-то лицом к стене.

– Вы еще здесь, Анастасия Федоровна?

– Вы меня не отпускали, Александр Борисович!

– Ах, простите, Вы свободны. Совершенно свободны.

– А как же работа ?

– Боюсь, я больше не нуждаюсь в Ваших услугах.

– Вы меня увольняете ? За то, что я не хочу быть Вашей любовницей ? Это низко, низко !

-Вы меня не совсем поняли. Я не нуждаюсь в Ваших услугах как помощницы по связям с общественностью. Но из Корпорации Вас никто не гонит. Вам найдут достойное место в одном из отделов, возможно, в бухгалтерии… Или еще где-нибудь. И в оплате Вы ничего не потеряете, уверяю. Вас.

– Меня предупреждали, что Вы подлец !

– Помилуйте, что же здесь подлого? Ваша должность предполагает почти ежедневное общение со мной, но как же мы будем общаться, ежели Вы на меня даже смотреть не можете?

– Не надо врать, все это из за того ,что я не хочу спать с Вами !

– Вы забываетесь… Гольц даже побледнел, это бывало с ним, когда он изо всех сил пытался сохранить спокойствие. – Вы забываетесь и несколько переоцениваете себя. Уверяю Вас, здесь нет ничего личного…

А Соколовский, которого ты убил? И там – ничего личного?

Он понял: она ждет взрыва, она провоцирует взрыв. Стало быть, надо держаться, и в какой-то момент взорвется она.

Это сложная история, Настёна, – сказал он. – Это было давно и не имеет никакого отношения ни к тебе, ни ко мне.

Сложная? Он мешал, и его убрали, вот и вся сложность! Вы и меня хотите убрать, Александр Борисович?

– Хочу, – сказал Гольц, широко улыбаясь. – Убирайся, мерзкая девчонка! С глаз долой!! Ну!

Он видел как она вздрогнула и как бы сгорбилась а потом стала медленно оседать на пол и только тогда до него дошло: обморок ! Он резко встал чуть не опрокинув начальническое кресло, схватил кувшин быстро наполнил его холодной водой из кулера, потом в одно мгновение пересек кабинет , оказался у стены и наирая воду в ладонь стал беспорядочно брызгать на ее голову и лицо. Потом, оказалось,что он, в каком-то безумном порыве, вылил на ее голову почти целый кувшин. Наконец она открыла глаза и с удивлением посмотрела не него сидящего на полу с пустым кувшином в руке.

Привет, Настёна, с возвращением!

– Привет, начальник, – сказала она слабым голосом. – Ты меня еще не убил?

Гольц принял решение мгновенно. Через десять минут она в сопровождении двух медсестер сидела в машине, и машина везла ее нет, не в больницу, а прямо по главной улице к дому в самом ее конце, который все называли Замком.

Потуши свет, – сказала она, входя.

– Но почему, почему ?

– Потому что можно только так…

– Но почему ?

– Иди вперед, я за тобой. И не оборачивайся.

– Хорошо. Что делать, если только при таких условиях она согласилась выйти из машины?

-А если я обернусь, будет что?

– Не знаю. Но будет плохо. Тебе или мне.

– Откуда ты знаешь?

– Оттуда.

ТТак они и шли гуськом. Впереди его дворецкий с фонариком, потом Гольц, затем она. Её аккуратно поддерживали с двух сторон девушки-медсестры. Так они дошли до дверей его кабинета.

Покорми девушек, – тихо сказал Гольц дворецкому, – а потом пусть их развезут по домам. И отблагодарить не забудь лично от меня.

Еще раз спасибо, – сказал он уже в полный голос. – Домой вас отвезут. И не забудьте – обо всей этой истории не стоит распространяться. Это не в интересах Корпорации.

– Ну что Вы, – ответили они почти в унисон, – мы давали клятву блюсти врачебную тайну.

– Вот и отлично! Люблю, когда мои просьбы совпадают с ценностями высшего порядка.

Наконец они остались одни – почти в темноте, только одна тусклая лампочка горела. Она сидела в большом кресле так, чтобы он мог видеть только ее профиль.

– Ну что, Настёна, будем в несознанку играть?

– Полицейский какой-то у Вас лексикон, Александр Борисович. От Сергея Петровича, что ли?

– А чем Вам Сергей Петрович не угодил ?

– Да нет – просто он полицейский и все тут. Точнее – чекист, или как это теперь называется ?

– В моей юности говорили – гэбист

– Я знаю, кто такие гэбисты. Гэбист и чекист – одно и то же.

– А! Я совсем забыл, Вы ведь закончили Университет в Столице. В том, что наш словарь в какой-то части совпадает, я не вижу ничего странного. В чем-то мы сходимся, в чем-то нет, это нормально.

О, это вы верно подметили, – засмеялась она, – мы плодотворно сотрудничали!

– Да, – сказал Гольц серьезно, хотя ее смех как-то резанул его. Она что-то узнала? Но разве он что-то скрывал? И разве не читала она про него ежедневно такого, от чего волосы шевелились на голове?

– Что за прокурорский тон Настена ? Разве ты узнала про меня что-то новое ?

– Новое? – повторила она и вдруг заплакала по-детски в голос.

– Ну-ну, – сказал Гольц, стараясь быть по-отечески сострадательным, – сейчас нам что-нибудь перекусить принесут, тебе и выпить не помешает. Чуть-чуть хотя бы.

– Только не говорите мне «ты», – отвечала она уже более спокойным голосом, – и не думайте приближаться, я вас ненавижу и боюсь, вы мне отвратительны.

– Мы как-то крутимся на одном и том же месте. А я думал, что у вас еще хватит смелости сказать мне правду.

– Зачем Вам правда?

– Просто любопытно, что обо мне еще можно рассказать, помимо того, что и так всем известно.

Она закрыла лицо руками. Рассказать – означало снова вернутьсятуда.

Невозможно, никак невозможно было снова пройти по этой холодной, в осенних лужах дороге вдоль реки с вечно висящим над ней туманом в толпе таких же, как ты (или нет, ведь их невозможно узнать), тихих, сгорбленных, озябших. Совсем покорных. Ожидающих, что же теперь с нами будет? Хотя совершенно ясно, что ничего хорошего, и всё же надежда умирает последней, не так ли? Ты движешься с колонной, вокруг множество, но кого? Вроде бы людей, но все какие-то прозрачные… Только голоса, вот только голоса ты слышишь вполне отчетливо.

-Эй там шевелитесь ! Что замерли ?

– Не знаем, какая-то пробка !

– И здесь пробки, блин ? Все как у нас ?

– Все как у нас ? Хуже !

– А кстати , где это мы братцы ?

– А ты не догадываешься, чудило?

Здесь не разговаривают, здесь кричат. А тут еще дождик начинает идти, мелкий, противный. А на тебе какое-то неимоверное тряпье – невесть откуда взявшееся.

– М-да, неплохо бы горло промочить, братцы.

– Забудь. Здесь не продают.

Охранники, сонные амбалы с тупыми звероподобными лицами, лучше и не смотреть – тошнит. Пятнистая, грязно-зелёная форма, в руках резиновые дубинки.

– Пошевеливайся, шалава!

– Это он мне, что ли?

– Тебе, тебе. Что тормозишь? Шевелись…

Нет, рассказать такое невозможно. Еще раз пройти босиком по хлюпающей зловонной жиже? Мочиться под ухмылками охранников в придорожных кустах? Расталкивать руками и давить ногами бесплотные тени? Не могу, Александр Борисович. Лучше дайте сигарету, и пойдем дальше.

-Ты же не куришь ?

– А теперь захотелось.

Ну вот теперь можно и продолжить, – сказала она, сделав хороший глоток и затягиваясь. – Я ведь не всё хорошо помню, урывками только. Помню какую-то каморку, там у них что-то вроде контрольно-пропускного пункта. Помню надпись на дверях, большую, с дождевыми подтеками: «ВЫХОДА НЕТ». Помню, осматривали, ощупывали, рожи тошнотворные, и все как на подбор неимоверно толстые, отъевшиеся, животы чуть ли не висят. Командир у них почему-то в черных очках, хотя кругом пасмурно и хмуро. Смотрит на меня, черные очки, кривоватая улыбка. «За что тебя так, красавица? Вроде и набедокурить не сильно успела?» И снова стучит по клавишам. Тут входит другой мордоворот, что-то на ухо ему шепчет. А тот в черных очках вновь в меня взглядом впивается и вдруг расплывается в улыбке. «У тебя особые заслуги небось, красава?» Я молчу, губы слиплись, внутри пустота.

Приведите ее в порядок, – продолжает тот, – и тон торжественный, повелительный. Князь замарашек не любит.

Она замолчала. В комнате стоял полумрак. Где-то в уголке дотлевал уголек сигареты, пустой стакан стоял на столе.

Не надо дальше, – сказал Гольц. – Тебе хватит. Продолжим в другой раз.

– Нет, Александр Борисович, в другой раз я, возможно, не смогу.

Гольц встал, наполнил стакан и выпил залпом. Может быть так удастся уняять дрожь. Потом наполнил другой стакан и дал ей. Пусть пьёт и говорит.

Лишь бы не заметила, – думал он, – лишь бы ничего не заметила. Его трясло.

Будет самое интересное, Александр Борисович, – сказала она, снова закуривая от тлеющего в углу огонька.

Самое страшное, – догадалсся он.

Не помню, как я оказалась у того, кого они называли Князем. В одно мгновение, как это бывает во сне. Там было всё по-другому: роскошные залы с надраенными до блеска полами, старинные люстры с какими-то висюльками, золотыми, очень яркими. Золото было везде, и оно так блестело, что у меня заболели глаза. Помню, мы стояли в какой-то просторной, но очень холодной комнате, помню ледяные сосульки на стенах, странное сочетание золота и льда. Вдруг заиграла музыка, и меня заставили встать на колени. Вошел человек, вовсе не страшный, средних лет, с красивыми длинными седыми волосами.

В глаза смотреть, не отворачиваться, – кричали мне мои конвоиры, а я и не могла отвернуться, невозможно был оторватьс от его взгляда.

Хороша, – сказал Ккнязь спокойным голосом. – Ну-ка, разденьте ее!

И я оказалась перед ним голой, на коленях. Откуда-ни возьмись появилось раскошное кресло и князь сел. Минут пять он смотрел на меня а я стояла на коленях стуча зубами от холода, холод прожигал насквозь, но даже кричать не хватало сил.

– Хороша, сказал князь, так хороша, что оставил бы при себе… Но что у нас там ? Наш друг, кажется, в большой печали…

– Да, Ваша светлость, он очень просит её вернуть.

– Совсем обнаглел – сказал Князь. Не аора ли унять молодца ?

Повисла тяжелая тишина.

От холода я почти потеряла сознание и очнулась оттого, что кто-то вливал мне в рот какую-то горячую жидкость.

Князь что-то говорил – на этот раз мягким, отеческим голосом.

«Вижу-вижу, девочка, очень хочешь к нему… Хочешь вернуться, не правда ли?»

– Хочу жить, отпустите меня !

– Жить все хотят, девочка, только что в ней толку в жизни? Оставайся у меня в прислугах, у меня хорошо, у меня весело!

Я молчала…

– Соглашайся, соглашайся, дурочка, – неслось из всех углов.

– Отпустите меня, я не сделала ничего плохого.

Боже мой, как они засмеялись !. Я до сих пор слышу этот разноголосый смех!

– Ой рассмешила девочка ! Здесь у нас все невиновные, здесь виноватых нет. Посмотрим-ка твое личное дело…

В руках у него оказалась тоненькая папочка, а там всего несколько листков.

– М-да, мелкие шалости не в счет… так-так…, мелкие грешки с одноклассниками и одноклассницами (уже лучше), опять учеба, некие поиски, как всегда ни к чему не приводящие, разведка – там тоже не ангелы, легкий блуд, обман – обычное дело, и наконец Корпорация, огромная удача, тебя взяли в Корпорацию… и сразу в помощницы к Самому !! А ты говоришь ничего…. Да ты девочка в самом средоточии… так сказать в собрании развратителей , хорошо писали однако классики ! Впрочем я, как сама понимаешь не моралист !

– Отпустите меня пожалуйста….

– Отпустите меня, дяденька, я больше не буду! Поздно, милочка, поздно! Здесь ты вляпалась, и вляпалась по-крупному! Впрочем, нравятся мне такие, как ты, совсем чистенькие, только чуть-чуть тронутые тлением. Только чуть-чуть замаранные… Глазенки почти детские, а внутри уже червоточинка! Красное яблочко с гнильцой! …. И в собрание… в благородное наше собрание, как пчелку на мед тянет! Соглашайся, соглашайся, девочка, на мое предложение, я такими предложениями не разбрасываюсь!

– Отпустите меня…. К нему…

К нему ? Да он только тень, только кукла на веревочке…. Хочешь, покажу тебе его художества ?

И показал? – спросил Гольц после минутного тягостного молчания. – Стоило посмотреть?

Стоило, Александр Борисович… Стоило… Это было страшно, страшно…

– Ну Настена, будто ты раньше про меня ничего не знала….

– Тут не сеть тут все было перед глазами…

– Соколовский ?

– Да. Как его убивали.

– Его не убили. Он прыгнул из окна и разбился.. Не было приказа убить. Должны были просто поговорить.

– Только поручили вы это уголовникам, которые умели только убивать.

А потом сожгли его дом. Вместе с женой.

– И это тебе тоже показали ?

– А как же… в деталях. Ну сказал Князь, когда меня после привели в чувство влив несколько капель какого-то снадобья… Тебя все еще к нему тянет ?

– И ты ?

– Я не могла говорить…. Только кивала головой…

– А потом, что было потом ?

– Не помню, что-то грязное, гнусное, осталось только ощущение тошноты.

– Я очнулась но …

– Пей, сказал Гольц … тебе сейчас нельзя быть трезвой.

– Отвези меня домой. Ничего не воскресишь.

Гольц открыл новую бутылку и сделал большой глоток, прямо из горлышка.

Возможно, мы не воскреснем, – сказал он, – но хотя бы немножко согреемся!

– Отвези меня домой.

– Но дома ты умрешь от холода.

– Мне теперь все равно.

– Ну так, значит, они добьются своей цели. Ты превратишься в ледышку и вернешься к Князю. Будешь ему прислуживать по-всякому. Уж он-то только ледяных и любит.

– Мне все равно.

– Зачем же ты сразу не согласилась ?

– Я хотела..жить.

– Ну так живи, если хочешь. . Это и есть жизнь. Грязная, гнусная, в постели с таким чудовищем, как я.