Вечный побег из паноптикума

– Остров Йоперный, к вашим услугам, — обернулся Хоряныч и обвёл кнецой вокруг.

А на берегу, на том бережочке, их ждало… Существо, похожее на старого, очень уставшего морка, но мордасиной лица, до боликов напоминавшей добряного деда-мегадеда из забытых снов. Товстый и круглый, в простой робе из мохса, с большими, натруженными кнецами и мордасой, которую прорезали не злые морщины, а сети мудрых смешуёчков. Очи его зракали прямо в нутро, будто видели все его глупяни и всё ж таки были готовы прилелеять.

— Норд Дабллбасс, — отрекомендовался он гласом, похожим на потрескивание сушняка в костре. — А это, видать, наш кандидатик на звание хероя?

— Он самый, — кивнул Хоряныч.

Леший обошёл Шуржу кругом, потрогал за плечо, поноздрил воздух вокруг него.

—Ну-ну… — протянул он загадочно. — Похож. Лепно даже похож. Можа, ты и есть тот самый, кого мы так долича ищем, чтоб Чахлику Невменящему палку-копалку вставить не в ту отверстию.

Норд вынул из складок своей робы небольшой, отлощеванный до ятитцкого блеску валунечик, подвешенный на волоске из мохса.

—Держи, малой. Ямулетик энто. Он тебе путь укажет к месту, где силушку свою настоящую надыбаешь. Шагай — и зыркай. Горит зёляным — путь нужоный. Ялым — стопэ, одумайси, не тудыть прешь.

Шуржа принял ямулетик, и валунечик холодцой лёг в его ладушку.

Дорожка вела в чащобу, где росли древы, от вида оных у Шуржи перешваркивало дух. Они были высочими-высочими, их верхоючины прятались где-то в серой мути неба. «Абалдентно на, невероянтбл на», — прошептал он зайворожённо. Потом земля стала дыбиться и задираться, будто собиралась достать теперь эти самые верхоючины. Теперь дорожка поднималась только в холм, и холмище этот казался бесконченным. Сперва Шуржа просто шёл, потом, отдышавшись, полз, цепляясь за корни.

Тропушка уходила ввысь долго и мудно, пока не вывела его на край пропасти. Бездны, уходящей в молочную пелену тумана. Дальше пути не было. Шуржа зыркнул на ямулетик. Каменючек ярко, напырно лучился зёляным в сторону пустоты.

Тукалка в груди запендюрилась пуще прежнего и ушла в кнецики. «Раз не утоп, значт, и не разхрячусь», — прошептнул он заклинание сам себе и, не дав бздючу себя перебздючить, шагнул в это туманное ничто.

Ветер засвистел в лопушах. Падучина-страшучина, бесстыжий хоровод. Ощущение полёта, знакомое по снам, пронзило его. И в этот миг серые тучи над ним разверзлися, и наружу выглянуло ЯРОЕ КОЛО. Не бледное, не мёртвое, а ослепительное, живое, сжигающее своим жарным взглядом всю сырую муть Мшарии. Шуржа закричал. Не от бздючи, а от восторжины. Это был самый что ни на есть ятитцкий невероянтбл кайфарсис!

Земля неслась навстречу неумолимой оплеухой. «Стопэ, — приказал он себе. — Я не разъябьюсь». И падучество замедлилось, будто он шлёпанулся в густую воду. Шуржа приземлился в подушку из мха, будто сама Мшария подставила ему ладоши.

На йоютной полянке, вокружённой голыми валунцами, сидел, стреножив кнецы, на агрондном, вросшем в землицу пнище… кто-то. Малюсный, с морщятущей тёмно-фиолентной кожей, похожей на старый высохший на ветру мохс. Его большие лопуши шевельнулись, а мудрячьи очищя, зракавшие всё, повернулись к Шурже.

— Мммя… Приплёлся, подконец-то, — проскримурчил он. Глас был старпёрческим, но полным силы. — Шуржа, зовут тебя. Ды? А избранный ли ты — большой вопрос.

— А вы… кто? — выдохнул Шуржа.

— Зови Йо-Йо. Сижу тут, жду. Как ждун-гадалк. Не каждого, кто сверху падает, — гадалк усмехнулся. — Твоё имя… Шуржа… оно для малого. Для того, кто по чужим лялям бегает. А для большого дела нужно имя большое. Неон. Отныне ты — Неон. Имя хероя, что припрётся вдруг и высушит всю эту сырость скорбищу и Чахлика Невменящего прибздынькнет.

— Но зачем? Зачем высушивать — спросил новоявленный Неон.

— Потому что болеть Мшария больше не можить, — очины Йо-Йо стали сурьёзными. — Чахлик — это рана. Гнойная, ядогнитая. Он не правит — он гниёт. И тление его на всех расползается. Он боится света, понимаешь? Боится настоящего Коло. А ты… ты его узырил. Увидел! Значит, способен.

Йо-Йо помолчал, зыркая на него.

—Верить в себя будем? — наконец спросил он.

— Будем, — почему-то без тени сомнения ответил Неон, толи от внушения, толи от транса, исходящего от фиолетного гадалка.

— Тогда лети обратно, касатик, ставлю в журнале посещений тебе зачот.

Неон закрыл глаза. Вспомнил свет. Предвспомнил полёт. И оттолкнулся от земли. Сначала неуверенно, потом всё увереннее, он полетел вверх, размахивая кнецами, аки крылами, навстречу тучам, оставляя внизу мудряка-гадалка на его пнище. А впереди и всюду ему открывался мир невозможных возможностей.

5

Шуржа-Неон летел над верхоючинами леса в блаженной ёйфории и кайфарсисе. Его узкую грудку распирало от чуйства собственной крутости и всемогущества. Теперь он был не просто Шуржа, а Неон, обжигающий праведным лучом света всю мрачную Мшарию! В лопушах звенело от счастья, а из зыркалок так и брызгали слёзы непомерного восторга.

Однако, едва он приземлился и с гордым видом объявил Норду и его сподвижникам своё новое имя, как в ответ грянул такой хохот, что у Шуржи перехватило в дышлинах.

– Да я смотрю, ты не слегонца так возгордився, Шуржик, – прыснул Норд, вытирая слезу смеха. – Не ты первый, не ты последний научился летать да в воде варежку разёвывать. Так что заземлись, малой, и не высвечивай лиху. Йо-Йо — ещё тот ждун-шутник. Вы только потумкайте и позыркайте на него: «Неон», понимашь ли! Хорошо ещё не Ксеноном тебя нарёк. Короче, охолостись, избранный. На таких ёйфорийных щах ты далеко не улетишь.

И прежде чем Шуржа успел что-то возразить, могучая кнеца Норда схватила его, размахнулась и швырнула что есть мочи в ледяные воды Заозерья.

Холодьнючья вода окатила его, будто оплеуха. Ёйфория разом сдулась, кайфарсис испарился. Шуржа отплёвывался и барахтался, чувствуя, как с него смывает всю гордыню, а на дно оседает тяжкое чувство стыда. Он и впрямь с небес рухнул на землю. И даже имя «Неон» теперь казалось ему вспафосным и издёвочным...

Шуржа прибыл в главший городище всея Мшарии — Квакшу — в стане заискателей на Фюстивалю младых яртистиков-мордадеев. Фюстиваля сия, как бубнил ему на ухо Норд, проводилась в честь леты сто дванцать пятой от торжества Чахлика Невменящего.

Городище Квакша встретило его густым, как кисель, воздухом, пахшимшим смердной пылью, тухлой рыбой и тревогой. Вокруг сновали сотни существ: тут были ёкробатики, выписывающие кнецами немыслимые вензебля, танцуны́, чьи тела извивались, словно у них сломаны все костяшки, певуны́, оглашавшие округу звуками, похожими на скрип несмазанной телеги, и, конечно, чудодеи. Чудодеи стояли особнячком, пытаясь взглядом зажечь тухлые свечки или передвинуть с места на место ошмёток мокрого мохса — зрелище было то ещё, распереживательное.

Шуржа проходил по номинации «чудодеи» и сжимал в запотевшей ладошке соответствующую аусвайсу от Норда Дабблбаса. Бумажка была солидная, с печатью и подписями, и гласила, что предъявитель оной, Шуржа, есть чудодей первой категории, спецъялизация — «Летун над явью и под водой».

Сам Норд, вводя его в курс дела, бакланил ему:

— Чахлик наш — ценитель изкусств. Любит приближать к трону полепшихся яртистиков. Особливо мальчонков-чудодеев да ёкробатиков девичьего полу. Блябуется ими... пока не наскучат.

Шуржа, хоть и не был уже мальчонком, но мордасиной и станом мог за оного сойти — худой, тщедушный, с юношеским пушком на щеках и широкими, ничего не понимающими очищами. Годная приманка для развращенца Невменящего.

В тронном зале Приёмов и Праздности началось выступление. Зал был андгромным, такого размаха себе Шуржа не мог предзыркать даже в самых безумных снах. С верхюченного, утопающего в тенях потолища свисали люстроны-пауки, сплетённые из костей людинских, а вместо лампадок в глазницах черепков тлели бледные огоньки. Стены же и вовсе были выложены человечьими черепушками, уложенными аккуратненько, кирпичиком, и от этого казалось, будто на тебя зыркают сразу тысячи пустых очниц.

А в конце зала, на возвышении, стоял трон Чахлика. Он был вырезан целиком из одного хигантского валунища булканического хрусталю, такого чёрного, что он, казалось, не отражал свет, а поглощал его, оставляя вокруг лишь липкую, тягучую тьму.

А на троне том, в когтистых объятьях чёрного камня, сидел сам Чахлик Невменящий. И вид его был не царским, а жалким. Он походил на высохшего трухляка, которого забыли в углу на веки вечные. Головенька его была обтянута кожей, похожей на пожелтевший и исблевший пергамент, покоцанный трещинами-морщинами. Восседал он сбухуёржившись, будто невидимая тягла давила ему на забошник, а длинные, тощие кнецы вцепились кривыми когтями в подлокотники из бедренных просмоляных костей.

Но самое мерзкое были его очища. Крысино мелкие, глубоко провалившиеся в черепе, в которых тлели две крохотные, тусклые точки. Они отсвечивали мутной сыростью, как гнилушки в ночи. И в них не было ни гнева, ни величия — лишь бесконечная, тоскливая усталость и капризная брезгливость уставшего от всего на свете старпёра.

Он не был страшен. Он был мерзопакостен. Как плесень в гнилом пролеске, что медленно травит всё вокруг своим яндогнитным зловонным дыханьем.

Шуржа наблюдал за выступлением молодок-ёкробаточек, извивавшихся, будто угри на прихватке, но сам был весь в своих тумках и волнении. Он не видел ни зракателей, ни костяных люстр, в мыслях продундонивая инструкции Норда: «Не зырь по сторонам, не квакай от бздючи, а главное — летай аки птица гамаюк запупуристо да лихо.

И вот настал черёд выступления самого Шуржи. «Не подведи, херой», — зазвенело в его лопушах, словно голос Лешего Норда висел прямо у него за спиной. Шуржа прикусил до болючести свои губошлепины и вышагнул на площадку.

— Выступает заслуженный чудодей селища Сыродрисщево, Шуржа Неон Луноликий! — выпалил он своё сценическое погоняло и сложился пополам в поклоне.

Чахлик, не меняя выражения своей вечной тоски, одобрительно взмахнул костяной кнецой, давая бодро на представленье.

И Шуржа начал. Он разбежался и взмыл в воздух, выделывая кнецами и ногами такие виражи, будто пытался одновременно и взлететь, и почесать спину. Он взлетал резко вверх, а затем каменюкой падал вниз, выходя из пике у самого пола, так что от его пролёта захватывало духман даже у зракателей в задних рядах.. Он носился по залу, кувыркаясь в воздухе, будто бражник, обжравшийся забродившего трижды мохса, и в конце, с размаху, шлёпнулся с потолка прямиком в заранее подготовленную бочку с водой.

Вода забулькала, а Шуржа, сидя на дне, принялся дышать через жабродышлу — ту самую, подаренную русалкой-подельницей Хоряныча. Прятавши оную в потайном кармане своего концертного балдахина. Он сидел в бочке, пока не услышал нарастающий, как гром, гул ладошехло́пуш. Проглотив жабродышлу, как велела анднструкция, Шуржа выбрался из бочки, мокрый, но торжествующий.

И тогда случилось невероянтбл. Чахлик привстал с трона. Его высохшая мордасина оставалась неподвижной, но он аплодировал вместе с залом. Это был успешище! Ибо Чахлик поднимался лишь для тех, кто вышибал из него искряну антиреса, пусть и на мгновеньё.

И настал тот самый моментус истинус, о котором так часто бубнили его родичи-антилихенты. По фюстивальному протоколу, Шуржа должен был приблизиться к трону, пасть на колени и склонить головень до самого полу, воздавая поклоны когану Чахлику Невменящему. Именно в энтот миг, едва поднимаясь с колен, он и должен был свершить главное — всадить серебряную иглу в единственное яйцо, тускло поблёскивавшее внизу царского жирвота. Этот бросок Шуржа оттачивал долгие днюхи на чучеле из мохса, пока мышыцы не запомнили каждую пядень движухи.

Волнение сжало его дышлины в ледяной ком, но Шуржа вдохнул поглубже, взял себя в кнецы и ловко извлёк иглу из потаённого кармана. Он шагнул вперёд, опустился на колени, упёршись лбом в холодный камень. Тукалка колошматилась где-то в горляне. «Пора...» — пронеслось в головяне. И он рванулся вверх, собрав всю силу в шмурдяк, с коротким выдохом прыгнув вперёд с занесённой для удара кнецой.

Упорные тренировки не подвели. Удар лёг точно в цель. Игла вошла в яйцо с глухим, смачным хрякотом.

Но то, что случилось дольше, оказалось не триумфой, а ибздёвкой. Заместо вопля или хотя бы корчинства, раздался лишь тихий щюлчок. А из дырени медленно и лениво потекла мутная маслявитая жижа. Мордасина Чахлика не избразилась от боли — она осталась той же, пустой и безразличной. Правая кнеца засвистела, задёргалась и отвалилась со стуком покатилювшись по плитам.

Тот, в кого он вонзил иглу возмездия, оказался не юзерпатором и не гниндоном всея Мшарии. А всего лишь болванчиком. Механической куклой Чахлика Невменящего.

6

Шуржа рухнул на пердункул перед андгромным пнищем, едва переводя духан. За спиной и в лопушах, еще стоял гул погони и яростные воплища стражников. Но здесь, на Йоперном острове, царила елейная тишина, нарушаемая лишь далёкими раскатами грома. Небоскат наливался чёрной мглищей, и на душе у Шуржи было так же тёмно и погано.

Йо-Йо сидел в той же позе, будто и не двигался с момента их последней встречи. Его фиолентные лопуши медленно повернулись навстречу гостю.

—Мммя… — пропел он задумчиво. — Вернулся. Триумфы в тебе не зрю. Печальку хероя фрустракающего зрю...

— Но дядю Йо-йо, там было... там было... — забулькался Шуржа, но гадалк резво выставил кнецу с поднятым вуказительным пёрстиком.

—Т–сссс, — прошвипел Йо-йо и закрыл ве́чины. — В ко́рню сам зракаю.

Так он и сидел недвижно, с залупанными очами, пока не всхрапнул, дёрнулся и разлупил очины. Но в них, где обычно тлела мудрячья искра, была лишь туманная пустотень.

—Обшибочка... вышла... — наконец промурлыкал гадалк. — Хьйтёр Невменющий, хьйтёр. Не зря на троне столько лет.

Йо-йо с силой вмазал себе оплеуху маленькой кнецой.

—Моя плохплошность, Неон, — очины гадалка налились слезами, и Шуржа онемел, увидев, как они катятся по фиолетовым морщинам. Его собственная фрустрача вдруг стала млёкше и нелепей. — Себя не терзай. Важное не побегда, а унчастие. Не пытка, но попытка. «Провал» наш — начало настоящей свободы их и есть. От юзерпатора ты их не ансвободил, да. Но от страха — ансвободил. А это, старому ждуну верь, инже не мало. Масло в нашей каше краше есчё будя. Так?

Йо-Йо спросил требовательно, присчурился и шаловливо подмигнул.

—Так... — прошептунил Шуржа, опустив очи, но плечи его уже не висели так безнадёжно. — Но что мне делать дольше, дядю Йо-йо?

— Твоя жиза — тебе и тумкать, что дольше там, — гадалк снова завесил свои очи. — Реабилитолух не я, ждун-гадалк я простой, скромный. Лети, куда ветер дует, Неоша. И с тобой да пребудет Коло.

На полянке, куда он вылетел, на валунце подперев лбину кулаком сидел в позе мыслителя Леший Норд Дабблбасс. Увидев Шуржу, он встал, раскрыв объятия печально улыбаясь.

–Ну здоровки, херой! – Норд обнял Шуржу своими большущими кнецами. – Живой, ятицкая сила! Не унывай и не вини себя. Ты поступил как добрый воин света. И пусть мы не добились цели, но начало положено. Вся Мшария стоит на лопушах от случившегося. Вера в Чахлика пошатнулась, так что считуй, хоть это и не побенда в войне, но побенда в сражении.

Норд достал из-за пазухи круглый чеканник златого цвета и протянул его Шурже.

–От имени всего нашего Братанства Понотоопонёров и Злупротивленцев награждаю тебя орденом «Ярого Коло» Ятитцой Штепени, – леший поклонился и приложил правую кнецу к тукалке.

–Служу Прейкрасной Мшарии Мнимого, – как положено, ответил Шуржа и поклонился в ответ.

В кнецах у Норда появился свёрток.

–Вот карта Заозерья. Тебе надыть залечь на дно, Шуржик. Не в прямом, конечно, умысле, – усмехнулся в свои седые усы Норд. – Тумкаю, ты петришь, что проявляться у себя в селище тебе никак не темо.

Леший ткнул товстым пёрстом в карту:

–Вот это остров Невзенья. Там и почалишься до лепших времён. Туды никто не суётся, но там дюже лепно: есть йуютная шалашовка, отменная рыбалка, и русалка... тебе знакомая... за тобой призыркивать буде. Путь не ближний, но уж как-нибудь, жить захочешь — доберёшьси, со своими-то способностями.

Норд обнял Шуржу на прощание и хлопнул по плечу:

–Лети, херой, отдохни от трудов праведных. В гости к тебе будем на рыбалку приезжать. Давай, на связи.

Шуржа спрятал орден подальше в карман, закинул шмурдюк за спину и, оттолкнувшись, взлетел над верхоюшинами сосин острова Йоперного.

Летел он над водами Заозерья, зыркая на мир с высоты. Серебряная гладь воды сменялась зыбучими трясинами, потом снова расстилались безбрежные озёра. Две днюхи он летел, приземляясь на ночлег на малых островках-кочках, и вот впереди остался самый долгий путь — в полторы днюхи над безлюдной водной ширью до самого острова Невзения.

Летел он, пыхтел, а к вечеру силёнки стали иссякать. И тут, как на грех, ветер задул злющий, засвистел в лопушах — зачинался период мокрых буранов. Разбушевался буранище не на шутку, заливая всего ледяной моросью. Не выдержал Шуржа, сбавил высоту, и ятитцкий шквал шмуякнул его в воду.

А на воде штормень был ещё лютее. Волны, будто ледяные горбы, хлестали его, крутили, не давая глотнуть воздух. Боролся Шуржа, барахтался из закрайних сил, но волна накрыла его с головой. Он нахлебался варежкой солёной воды и выбившись из сил, пошёл ко дну...

Очнулся Шуржа на белом песке незнакомого берега. Ярые лучи Коло припекали ему мордасину. Он медленно разлепил очи и увидел, что над ним, склонившись, парили молочняные тити, а серебрянные кудри щекотали его грудь. Это была русалка-подельница Хоряныча, та самая, и звали её Марьванна.