Паноптикум. Экспонаты абсурда и мистики

Александр Русалев

Паноптикум. Экспонаты абсурда и мистики

Глава 1 Рабочий и колхозница

Рабочий Петров спрыгнул с пьедестала, положил молот и подал руку колхознице Сидоровой. Та оперлась на неё и, тоже ступив на землю, аккуратно спрятала серп в сумку.

— А что вы делаете сегодня вечером? — спросил рабочий колхозницу.

Она на секунду задумалась, посмотрела бездонными глазами будто сквозь Петрова и ответила отстранённо:

— Да ничего особенного. Приду домой, поужинаю, почитаю книгу и лягу спать.

Дальше шли молча. Рабочий думал: «Она даже не спросила, что я буду делать сегодня вечером. Неужели я ей настолько безразличен?»

Пара чеканила шаг по тротуару, и прохожие учтиво кивали им, узнавая. Наконец, рабочий не выдержал:

— Послушайте, но сегодня же пятница!

— Да, пятница, — безучастно ответила Сидорова. — Ну и что?

— Ну ведь впереди выходные! — горячо выпалил рабочий.

— Да, я помню.

— Ну так завтра мы отдыхаем… А пятница, как говорится — пьяница… Может, мы сегодня… напьёмся с вами?

— Нет, знаете, — ответила колхозница, — я пью только по большим праздникам. Я же не забулдыга какая-то.

— Ну что вы, я совсем не… — осёкся рабочий. — Но весна ведь… Такое настроение… У меня дома две бутылки «Агдама». Может, заглянете? Посидим культурно — есть пластинки. Вот, к примеру, недавно «Мелодия» выпустила новый миньон с песнями Эдиты Пьехи — послушаем?

— Ой, нет, нет, извините. Я так устала, очень хочется домой. Тем более завтра надо сделать генеральную уборку — приезжают родственники из Таганрога.

— А какую литературу вы предпочитаете? — решил сменить тему Петров.

— Да разную.

— Ну а что вы читаете сейчас, какую книгу?

— «Процесс» Франца Кафки. Только вчера в библиотеке взяла — еле выхватила, очередь на него огромная.

— Ха! — хохотнул рабочий. — Смешная фамилия. И как роман — вам нравится? О чём там? Детектив, наверное?

— Не совсем, — слегка улыбнулась колхозница. — Это, скорее, притча-загадка. О человеке, которого вдруг арестовывают, но не говорят, в чём вина. Он пытается понять, добиться справедливости — а суть всё время ускользает, становится ещё непонятнее.

Она помолчала, подбирая слова.

— Знаете, иногда мне кажется, что это про то, как человек теряется в мире правил, которые сам не создавал. Вроде всё по закону, а смысла нет. И чем больше пытаешься разобраться, тем сильнее запутываешься.

Петров нахмурился, обдумывая.

— Звучит… невесело. Зачем же тогда читать?

— А затем, — Сидорова взглянула на него серьёзно, — что иногда важно увидеть эту путаницу. Чтобы не забыть: мир не всегда логичен. И чтобы не потерять себя в этих правилах.

Они спустились в подземный переход и вышли к станции метро ВДНХ. Над входом сияла свежая вывеска с гербом СССР и надписью «Выставка достижений народного хозяйства» — недавно отремонтировали.

— А знаете, я, грешным делом, стишки пишу. Так, иногда, от скуки, — смущённо сказал рабочий и почему-то стукнул своим молотом по асфальту сильнее, чем положено в рамках приличия.

Колхозница даже немного дёрнулась и с удивлением посмотрела на него.

— Стихи? — подняв брови, она усмехнулась. — И о чём пишете? Про трудовые будни работников ГУЛАГа или, может, про любовь-морковь?

Колхозница рассмеялась так по-детски наивно и чисто, что рабочему стало приятно, даже несмотря на то, что совсем не терпел, когда над ним потешаются.

— О нет, — хитро прищурился Петров и перекинул молот из руки в руку, играя мышцами. — Ни то ни другое. Просто про животных.

— Да что вы? — снова удивилась Сидорова. — Про каких же животных вы пишете? Уж не про изысканного ли жирафа?

Рабочий остановился и с интересом уставился в глаза колхознице. Под этим взглядом она замерла.

— Если честно, мне не особо нравится Гумилёв, — сказал он серьёзно. — Какой-то он с подвывертом. Ну разве что «Посмотри в глаза чудовищ» неплохо.

— Занятно. Ни за что бы не подумала, что вы такой знаток! Так про каких животных у вас? — спросила без иронии колхозница. — Было бы любопыдно послушать.

— Ну про каких… про разных. Но больше всего люблю про проблемных.

— Каких-каких?

— Проблемных. Например, про инураклaшертсепалого или про гомунклаварравызлотоперьего, про козлоебурога седогривого.

Сидорова закашлялась и вытаращила глаза так, что лицо её стало совсем не красивым и даже неприятным.

— Да вы с дуба рухнули, товарищ? Нет таких животных ведь.

— Ну это же стихи, — улыбнулся Петров.

— Так-так, интересно. Дайте папироску.

Рабочий достал пачку «Беломора» и вынул две папиросы — себе и колхознице. Чиркнул спичкой. Колхозница глубоко затянулась.

— Слушайте, а пойдёмте действительно к вам, — сказала она, выпустив дым через ноздри. — И вы мне почитаете свои стихи про проблемных животных. Только сначала заглянем в булочную — у вас ведь наверняка ни крошки хлеба нет. А я вот как раз талон на батон получила.

Рабочий разлил в гранёные стаканы благородно-бордовый «Агдам». На журнальном столике в крошечной комнате коммуналки стояла тарелка с нарезанным белым хлебом и открытая банка шпрот, рядом лежала подкова краковской колбасы.

— Неплохо живёте, — сказала колхозница, обводя взглядом комнату. — И торшер у вас какой красивый. Шкаф, комод, тапочки велюровые. И вот даже шпроты с колбасой.

— Рабочий класс, а как же! Нас ценит государство, — гордо сказал Петров и задрал подбородок.

— Хорошо. А я пока в бараке живу в Лианозово. Ну да ладно, скоро перееду к подруге в коммуналку рядом с Бутыркой.

— Ну, за трудовой народ! — Петров поднял стакан и добавил громко: — За нашу советскую родину, за партию и правительство!

— Ура-а-а! — так же громко пропела Сидорова.

Они чокнулись и выпили до дна. Сидорова, к удивлению Петрова, справилась с порцией быстрее. Оба крякнули и откусили по кусочку краковской.

— Ну что, Петров, — с кокетством проговорила Сидорова, — почитайте же мне свои стихи.

— Не вопрос, — рабочий резко встал с табуретки, подскочил к комоду и выудил из ящика потрёпанную зелёную тетрадку.

Потом он шагнул в центр комнаты, выпятил грудь, выставил вперёд «граблю», сжимавшую рукопись, и с чувством начал читать:

Беломордый овцерохля,

меркантильный и кусачий,

слишком сильный и гремячий,

что ты скажешь мне, не зрячий?

Ты ль украл мою идею

и умчался свистом пули,

наклонившись загогулью,

и прислал вчера мне дулю?

И меня поставив в позу,

сидишь, пишешь, гнида, прозу,

получаешь больше пайку,

ну а надобно нагайку.

Закрутите, падлы, гайки

так, чтоб пар свистел повсюду.

Откормили ж вы Иуду,

сучьи черти с Голливуда.

Ну а с нашего холма

площадь красная видна,

а за ней заводов море —

будет вам, уродам, горе.

Будет вам скоро мазня,

овцерохля чертовня.

Петров замолчал, опустил руку и внимательно посмотрел на Сидорову. Та замерла, переваривая услышанное. В её глазах мелькнуло что-то вроде замешательства, но потом она улыбнулась — не наигранно, а с искренним любопытством.

— Знаете, — медленно произнесла она, — это… неожиданно. В ваших стихах есть энергия. Вы показываете мир, который никто другой не видит. Это как Кафка, только наоборот: у него всё мрачно, а у вас — буйно, даже весело. Давайте ещё по стаканчику — и прочитайте что-нибудь про козлоебурога.

Выпили, закусили. Петров продолжил:

Думали, что носорог?

Хер вам — козлоебурог!

Он вздымается над кручей,

серый, скользкий и вонючий,

и болтается мотня

от пупа и до тебя!

Да, да, да, смотри сюда —

эта притча про тебя.

И не надо отводить

взгляд свой гнусный, пол сверлить.

Ну-ка, ты иди сюда,

овцебитная свинья,

подставляй свою мошну —

будет больно, мать твою!

Будет жёстко и строптиво.

Ну а как хотел ты, гнида?

Будет стыдно на весь свет,

и остынет твой обед.

Ты пропустишь, сука, ужин,

никому на хер не нужен,

опозорен и убит —

козлоебургов гамбит!

— Браво! — Сидорова хлопнула в ладоши, и её глаза загорелись каким-то новым огнём. — Это не просто стихи, Петров. Это… революция!

Раскрасневшийся от радости и смущения Петров налил ещё по стакану «Агдама».

Сидорова, хлопнув залпом стакан и даже не закусив, вскочила. Вынула быстро из сумочки серп и крутанулась в танце по комнате. Лезвие сверкнуло в свете лампы, оставив тонкую царапину на спинке стула.

— Что вы делаете? — опешил Петров.

— Танцую! — крикнула она. — Танцую под ритм ваших стихов! Разрушаю старые формы!

Петров, заразившись её энергией, поднял молот.

— Разрушаем! — воскликнул он и с размаху ударил по шкафу. Древесина треснула, полки обрушились, книги полетели на пол.

Сидорова расхохоталась и, не переставая кружиться, чиркнула серпом по занавескам. Ткань каждой шторы распалась надвое, отчекрыженные лоскуты скользнули на пол.

— Да! — кричала она. — Разрушим к свиньям собачьим всё старое!

Их движения становились всё более неистовыми. Петров размахнулся молотом и разбил зеркало над комодом. Осколки брызнули во все стороны, отражая их искажённые, счастливые лица.

Из-за стены послышался стук, а потом и недовольный крик соседа Брунштейна:

— Что происходит? Я сейчас милицию вызову!

— Да всё хорошо, Лев Яковлевич, — весело ответил Петров. — Разрушаем всё старое в поисках нового смысла. А в милицию лучше не звоните, а то я скажу, что вы английский шпион и ещё тайно избиваете соседку Карнаухову.

Брунштейн что-то недовольно проворчал из-за стены и затих.

Петров откупорил новую бутылку и разлил портвейн в стаканы до краёв. Подошёл к патефону, со скрипом давя осколки зеркала, и поставил пластинку Эдиты Пьехи.

— Потанцуем? — спросил он Сидорову и протянул ей руку.

Сидорова встала. Её кисть утонула в огромной клешне рабочего.

— Нет, Петров, есть идея получше танцев.

После этих слов она стянула платье, оставшись в зелёных трусах в красный горошек, развернулась и, наклонившись, облокотилась о комод.

— Возьми меня, Петров, возьми полностью! — воскликнула она.

Голова Сидоровой, тихо скрипнув, вдруг развернулась на сто восемьдесят градусов. Глаза колхозницы светились инфернальным блеском.

— Дай волю своему могучему молоту. Отрихтуй меня по полной программе!

Сидорова утробно рассмеялась, по телу пошли волны, крупный зад затрясся.

В два шага рабочий оказался у двери, где стоял молот, и, схватив его, подлетел к колхознице. Держа молот обеими руками, Петров размахнулся что было сил и обрушил его на спину Сидоровой.

— Да-а-а-а! — страстно прохрипела та, изо рта её пошла густая красная пена.

Как заправский молотобоец, Петров бил молотом по спине Сидоровой, наращивая темп. От неё отлетали куски мяса и с глухим звуком падали на пол.

— Ещё-ё-ё! — шипела Сидорова и крутила теперь головой вокруг своей оси, разбрызгивая хлопья красной пены по всей комнате. — Ещё, о мой мясник-молотобоец!

Плоть на спине колхозницы закончилась, и рабочий переключился на её зад. Когда и там уже ничего не осталось, Петров, откинув молот, упал на колени и принялся руками сдирать мясо с ног Сидоровой.

— Кончаюсь! Кончаюсь! — стонала Сидорова.

Когда на задней части тела Сидоровой остался только железный каркас на заклёпках и пучки проводов, она трубно завыла: «Ыыыыы!» и упала мешком на пол. Потом развернулась, раздвинув ноги.

— Теперь спереди, — резко приказала её голова с висящими на проводах смешно вывалившимися глазами.

Петров провёл процедуру спереди и, изнеможённый, осел на пол.

Оставшийся от Сидоровой металлический каркас вскочил:

— Теперь моя очередь! — прокаркал он и выхватил из сумочки серп.

Петров и Сидорова проснулись в железных объятиях друг друга, когда солнце показалось из-за обрывков занавесок. Они лежали на полу, покрытом кровавыми ошмётками и зеркальной крошкой, и были по-настоящему счастливы.

— Ты порвал мне центральный провод сервопривода таза, шалунишка, — ласково проскрипела Сидорова в левый динамик Петрова. Она игриво поводила железным пальчиком по месту, где у того когда-то был нос.

— Не переживай, у меня есть паяльник, — с ещё большей нежностью ответил Петров. — Спаяем.

— Но знаешь что? — озадаченно проговорил он. — Как же мы пойдём теперь такие на работу? Что скажут люди?

— Да всё равно, что они скажут, — ответила спокойно Сидорова. — Пусть привыкают, нелепые мясные машины.

Они сели на полу и засмеялись, разглядывая свои новые тела.

— Пойдём, — она кивнула на дверь. — Покажем им новый идеал.

Обновлённые рабочий и колхозница синхронно поднялись и шагнули к выходу. Петров зацепился копытом за порог, Сидорова врезалась клювом в косяк, скрипуче хихикая, они выбрались в коридор. Далеко внизу гудел лифт, а где-то наверху радио пело: «Широка страна моя родная…»

Глава 2 Во все тяжкие

Громов вышел из электрички на перрон и на автомате сунул руку в карман за сигаретой. План был прост: покурить, пока толпу не проглотит подземный переход, чтобы не чувствовать себя пингвином на конвейере и унять ненасытного никотинового беса. Два часа в дороге для заядлого курильщика давали о себе знать.

Он пристроился за бетонным столбом с табличкой «Курение запрещено», чиркнул зажигалкой и поднял взгляд на город. Он приезжал в столицу от силы пару раз в год из своей деревни, куда сбежал лет десять назад, и всякий раз его поражала эта безостановочная стройка.

Из нагромождения серых многоэтажек, казалось, уже впившихся в небо, лезли новые башни-человейники и торговые центры, слепящие билбордами.И вдруг в голове сама собой завелась давно забытая песня: «Москва — звонят колокола, Москва — златые купола...»

Громов-художник усмехнулся в усы. Представил, как повсюду, на фоне стекла и бетона, прорастают золотые маковки, а с балконов многоэтажек, будто диковинные плоды, свисают колокола. Сорок сороков, но не церквей, а офисных центров и жилых комплексов.«Неплохой сюжет для картины, — мелькнула мысль. — Новые сорок сороков. Ирония судьбы, блин».

Сзади раздалось мягкое жужжание, и перед ним возник станционный смотритель на колёсиках. Робот-полицейский. Выглядел он нелепо: этакий белый пылесос с синей полосой, ростом с тумбу, и двумя фарами-глазами, бесстрастно фиксирующими нарушителя.

— Курение на территории вокзала строго запрещено, — механически пропел робот.

— Виноват, товарищ полицмейстер! — Громов склонил голову в преувеличенно-почтительном поклоне. — Обстоятельства непреодолимой силы, понимаете ли. Человек слаб и греховен по своей природе. А это, насколько мне известно, всё ещё не уголовная статья.

— Вы абсолютно правы, гражданин. Это не преступление, — без тени иронии парировал робот. — Это административное правонарушение, караемое штрафом в размере трёх тысяч рублей.

— Ох, нифига себе! — Громов свистнул, искренне удивлённый. — В прошлом-то году было тысяча восемьсот! Инфляция, однако.

— Базовая ставка была проиндексирована в соответствии с постановлением мэрии 227-Р от 15.12.2027, — отчеканил робот.

— Ну, разумеется, как же без постановления, — буркнул Громов. У него сегодня было именно такое настроение — позлить бездушную железяку. Это был его маленький бунт, акт неповиновения не только роботу, но и всему этому городу-монстру. Он давно практиковал подобное: не платил налоги, штрафы и прочие санкции системы, видя в этом единственную форму сохранения личного суверенитета.

— Приложите банковскую карту или смартфон к считывателю для оплаты, — на груди у робота замигало зелёным чёрное окошко, похожее на глаз циклопа.Громов с преувеличенной озадаченностью начал шарить по карманам, с комедийным отчаянием выворачивая подкладку.

— Боюсь, я и карту, и телефон дома забыл! — развёл он руками. — Совсем из головы вылетело. Деревенская рассеянность, не взыщите.

— В таком случае вынужден применить протокол задержания для идентификации! — произнёс робот, и на его макушке замигала красно-синяя мигалка, отбрасывая тревожные блики на стены.И тут Громов, неожиданно даже для себя, действуя на чистом адреналине, рванул молнию рюкзака. Он достал баллончик с чёрной краской — тот самый, что носил с собой, вынашивая планы изобличительных граффити на партию и правительство, — и одним резким движением брызнул прямо в фары-глаза робота.Робот затрясся, будто в эпилепсии, закрутился на месте, испуская серию разрозненных писков и щелчков, и захрипел: «С-с-с-и-стемный с-с-с-бой...» На его груди замигал сигнал SOS.

Громов, не оглядываясь, прошёл по перрону и нырнул в переход. Его взгляд скользнул по чёрным полушариям камер под потолком. Они висели через каждые десять метров, их необъятные зрачки считывали всё. Они не моргали. Они просто смотрели. И запоминали.«Считайте, считайте», — с вызовом подумал он.Спускаясь на эскалаторе, он пригнулся и начал лихорадочно менять облик: сдёрнул дождевик, смял его в комок, снял кепку, затем официально запрещённые камерозащитные очки. Последним актом он стянул с лица тряпичную маску Уолтера Уайта и поменял её на маску Хэнка Шрэдера. Он изменил походку, размер шага, согнул плечи и повесил голову вниз.«Москва не пускает, — усмехнулся про себя Громов. — Скажу Алине, что сердце прихватило в метро».Он подошёл к автомату, прислонил карту. Табло моргнуло: «Карта заблокирована».

— Блииин.Хорошо, что оставалась заначка с тысячей наличными. Он прошёл в одну-единственную кассу на всю станцию. Очередь человек пять. Громов встал, выждал, подошёл к окошку.

— Один билет. До Театральной.

Кассирша — живая, пожилая, с сухим лицом и очками на цепочке — посмотрела на него и негромко сказала:

— Какая у вас интересная маска.Громов сделал вид, что не расслышал.

— Во сколько ближайшая электричка?Кассирша взглянула на экран и вдруг запела гнусавым нечеловеческим голосом:

— В семь-сорок он подъедет,В семь-сорок он подъедет,Наш старый, наш славный,Наш аицын паровоз.

У Громова отвисла челюсть.Он протянул деньги, как заворожённый, хотя понимал, что уже можно начинать бежать отсюда. Но любопытство пересилило осторожность.Она взяла тысячу, пробила билет, но не вернула ни его, ни сдачу. Вместо этого она медленно сняла с себя маску. Под ней оказалось металлическое лицо робота. Глаза вспыхнули красным. Её рука нажала кнопку под стойкой.По залу прошёл низкий гул. Громов успел заметить, как в дальнем конце коридора зажглись синие огни.

— Твою-то налево, — вскрикнул он и, не оборачиваясь, побежал во все тяжкие по переходу на выход в город.

Глава 3 Седьмое небо

Обеими руками с усилием переключив рычаг коробки передач до упора направо и вперёд, Гагин врубил вторую световую скорость. Заорал что есть мочи:

— Полетеееелиии!

От его крика в ЦУПе завелись и завизжали на перегрузе динамики.

Останкинская башня задрожала всем своим исполинским телом и со скрежетом и рёвом оторвалась от земли. Сначала медленно, потом всё быстрее и быстрее, исчезла в облаках, оставляя после себя густой шлейф чёрного дыма, едко воняющего солярой и обрывками тлеющих кабелей.

Большое тело Гагина вжало в специально сделанное для его гигантских размеров кресло. Круглое лицо расплющилось словно блин. Но Василий был в полной эйфории: его будто разрывало на атомы, но было всё равно.

— Каааайф! — орал он в дичайшем восторге, и слёзы растекались по вмятому лицу, как капли дождя по лобовому стеклу гоночного болида.

— Вася, как ты себя чувствуешь? — раздался взволнованный голос главного ракетолога страны Царицына.

— Офигительно! Просто охренительно! — прокричал Гагин в ответ.

Люди во всём мире прилипли к динамикам приёмников, толпились у громкоговорителей. В Москве не ходили даже поезда метро: народ стоял на станциях и слушал прямой эфир между ЦУПом и ракетой.

— Вася, — озадаченно сказал Царицын, — подбирай выражения, весь мир слушает. Первый комментатор в космосе, надо бы всё-таки покультурнее.

— А мне всё равно на ваш мир, я уже из него почти улетел!

— Василий! — Царицын заговорил строгим официальным тоном. — Там на полке слева от тебя баночка с синими таблетками, прими, пожалуйста, три штуки. У тебя просто эйфорический шок.

— Да идите вы со своими таблетками, Самуил Яковлевич! — прокричал в ответ Гагин. — У меня тут есть кое-что поинтереснее.

После этих слов Гагин достал из рукава бутылку водки «Столичная», сорвал зубами пробку, раскрутил бутылку и одним залпом влил содержимое в рот.

— Отключаем видеосвязь, — недовольно сказал в аппаратной ведущий трансляции прямого эфира Вениамин Епрст.

Видеосвязь прервалась, и на экране замерцала серая рябь. И спустя пару секунд начался балет «Лебединое озеро этого августа».

Ракета вышла в космическое пространство. Гагин отстегнул ремни безопасности и переставил рычаг коробки передач на нейтралку. Ракета вздохнула, выдохнула и, плавно пролетев ещё пару сотен километров по инерции, остановилась.

— Тит твою мать, красотища какаааая! — пропел Гагин оперным баритоном, глядя в иллюминатор.

Он с трудом встал с кресла, шатаясь, опёрся о стенку рубки и, громыхая ножищами, пошёл к дверям.

— Вася! — закричал, срываясь на фальцет, Царицын. — Ты что творишь? Какого чёрта ты поставил на нейтралку?!

Гагин обернулся к камере, сплюнул сквозь зубы и пошёл дальше.

— Так, переводите корабль в автоматический режим, — сказал Царицын, при этом забыв сказать сотрудникам отключить связь с ракетой.

Гагин уже открывал дверь рубки, когда услышал сзади щелчок. Он обернулся и увидел, что рычаг автопилота сам переключился в верхнее положение. Гагин вздохнул, развернулся и подошёл к стене с надписью «аварийный инструмент». Снял со стенда кувалду. И, подойдя к рычагу автопилота, с силой ударил по нему. Рычаг разлетелся вдребезги.

Тяжёлой походкой Гагин прошёл по коридору, у лифта нажал на кнопку вызова.

— Ну и куда ты собрался? — послышался в шлемофоне злой голос Царицына.

— В ресторан «Седьмое небо», — спокойно ответил Гагин. — Мне надо срочно перекусить по-нормальному. А не этими вашими тюбиками.

— Товарищ Вася, — раздался в шлемофоне теперь уже вкрадчивый голос самого генерального секретаря Павла Анзоровича, — ми вэдь с вами договаривались комментировать, а не жрать, не так ли? Пожалуйста, возьмитэ сэбя в руки и вэрнитэсь в рубку.

— Нет, товарищ Чверия! — засмеялся Гагин. — Нету к вам доверия.

— Ты вообще берега попутал? — без всякого акцента закричал генеральный секретарь. — Мы же тебя расстреляем! Мамой клянусь, расстреляем твою тушу из пушки 406-го калибра!

— Да мне уже всё равно! — спокойно ответил Гагин. — Вы бы меня в любом случае расстреляли.

Гагин снял шлем и бросил его на пол. Оттуда раздавались какие-то голоса, но он их уже не слышал.

Спустившись на лифте в ресторан «Седьмое небо», Гагин сделал заказ в автомате самообслуживания и сел за столик в ожидании. Заказал жаркое из баранины и пюре. Внизу, под стеклянным полом, открывался невероятно красивый вид на Землю. По границе голубого круга шла ослепительно белая каёмочка ледяного барьера Антарктиды. За этой каёмочкой виднелись круги других планет с другими континентами и морями. И было этих планет-кружочков невероятное множество.

— Да уж, — сказал вслух Гагин, — за такую красоту точно бы расстреляли. И всё-таки она плоская, — добавил он, глядя на ледяной барьер. — А они не знают. Или знают, но молчат.

Василий доедал жаркое, любуясь планетами под ногами, когда увидел, как огненный столб приближается к кораблю снизу.

— Ну вот и всё, — просто и спокойно сказал он. — Прилетели.

Глава 4 Окошко в шторм

Очередь ползёт, словно в замедленной съёмке, и ты вместе с ней. Под подошвами чавкает жижа, обволакивает ступни. В коридоре темно и тесно, воздух влажный, густой, будто его можно сжать в кулаке. Или его уже ктото выдохнул и забыл вернуть обратно.Перед тобой горбун в серой штормовке. Волосы клочьями, воротник сожран солью. От него тянет прелым, и мысль о мыле приходит автоматически, как проверка пропуска. Ты ловишь себя на этом и злишься: зачем тебе его чистота, если тут всё равно пахнет железом и тухлой водой?

Пол кренится влево, толпа ударяется плечами о стену. Стена холодная, как приговор. Крен вправо. Ктото охает. Ты молчишь, стиснув зубы. Молчание здесь безопаснее слов: слова могут попросить подписать.

Шаг. Шаг. Ты стараешься наступать в следы горбуна, лишь бы не наткнуться на него самого. Ноги то пропадают в темноте, то возникают в проблесках света. Пол вдруг вздрагивает и резко наклоняется, ты упираешься лбом в спину впереди, прямо в горб. Штормовка пульсирует и шевелится, тëплая, будто кожа, на лице остаётся след, вязкий, маслянистый, как смазка механизма.