Голубое пламя: Пробуждение

— Держись.

По двору крепости к ним быстро приближался молодой человек. Ему было лет тридцать, но усталость старила его на добрый десяток. Одет он был в дорогой, но уже изрядно поношенный дублет с серебряной вышивкой на воротнике — ткань потемнела от копоти, а узор местами поблёк. На поясе — меч с позолоченной гардой, но рукоять была затёрта до блеска: оружием пользовались часто, не ради парада, а ради выживания. Его лицо было бледным, под глазами залегли тёмные круги, а в волосах, тронутых ранней сединой, запуталась сажа. В каждом его движении сквозила привычка командовать — резкая, отточенная, без лишней мягкости.

— Вылечите раненых и дайте им еды! — приказал он своим людям, жестом указывая на крестьян и отряд. — Проверьте повозку, что привезли. И принесите воды! Живо!

Ульф склонил голову, за ним последовали все остальные. Мартен тоже попытался склонить голову, но Тобин ладонью прижал его к стене:

— Сиди спокойно, не дёргайся. Рука ещё кровит.

Молодой человек подошёл ближе, остановился перед Карином, окинул его цепким взглядом — таким, каким оценивают не собеседника, а потенциальную угрозу или ресурс. В его глазах читалась смесь усталости, гнева и — что удивительно — уважения, едва пробивавшегося сквозь броню жёсткой дисциплины.

— Лорд Эдгар, временный комендант Грок-харта, — представился он. Голос его был хриплым от дыма и бессонницы, но в нём не было ни капли слабости — только приказная твёрдость. — Вы пришли с юга? С оружием?

Карин выпрямился, приложил кулак к груди в знак уважения:

— Карин, стражник из Эйдена. Мы везли оружие для гарнизона по приказу капитана Торвина. Успели только… — он оглянулся на пробитые ворота крепости, за которыми всё ещё доносились крики, — впустую, получается.

Эдгар горько усмехнулся, но в усмешке не было горечи — только сухая, почти механическая ирония человека, который давно перестал надеяться на удачу:

— Не впустую. Каждый клинок здесь — спасённая жизнь. — Он перевёл взгляд на раненых, на усталых крестьян, на Мартена с перевязанной рукой и вдруг спросил, чеканя слова: — Вы видели, как они брали город?

Карин на мгновение замялся:

— Мы подошли уже после. Но слышали… стражники рассказывали, что стены рухнули, а варвары ворвались через южные ворота, хотя там была крепкая стража. Как это могло случиться?

Эдгар помолчал. Он сделал шаг к стене, прислонился к ней плечом и устало закрыл глаза на мгновение — словно пытался стряхнуть с себя тяжесть последних дней. Но когда он заговорил, голос его стал не мягче, а жёстче, будто каждое слово приходилось выталкивать сквозь сжатые зубы:

— Хотите знать правду? — тихо спросил он, не открывая глаз. — Я вам расскажу. Потому что вы должны понимать, с чем мы имеем дело, если собираетесь здесь оставаться.

Он открыл глаза и посмотрел прямо на Карина. В его взгляде было что-то, от чего Грей невольно перехватил арбалет поудобнее, а Мира замерла, прислушиваясь.

— Это случилось четыре дня назад, — начал Эдгар, и голос его стал глуше, будто он уходил в воспоминания, но не терял контроля над собой. — Сначала всё было как обычно. Часовые на стенах, дым над трубами, торговцы у ворот. Мы знали, что варвары где-то рядом, но они никогда не подходили так близко к Грок-харту. Никогда.

Он сделал паузу, провёл ладонью по лицу, стирая пот и сажу, и тут же снова выпрямился, будто стыдясь даже этой секунды слабости.

— На рассвете они появились у южных ворот. Около трёх сотен. Много, но не страшно — у нас были стены, и мы готовились к осаде. Мы думали, они поставят лагерь, начнут переговоры или будут ждать, пока мы выдохнемся. Мы ошиблись.

В зале повисла тишина. Даже крестьяне, которые перевязывали друг другу раны, замерли, прислушиваясь к голосу лорда.

— Среди них был шаман, — продолжил Эдгар, и его голос дрогнул впервые — но не от страха, а от бессильной ярости. — Мы не видели его сразу. Он стоял позади, в тени. А потом он начал… говорить. Я не слышал слов, но я чувствовал это. Воздух стал холодным, хотя утро было тёплым. И вдруг десять варваров, самых крупных, просто шагнули вперёд. Их глаза стали мутными — белыми, как у мёртвых. Изо рта шёл пар. А из ран… из ран, что у них уже были, — кровь просто стекала, но они не останавливались.

Он перевёл дух. Мартен заметил, что пальцы лорда, сжимавшие край плаща, слегка дрожат, но тут же стискиваются крепче, словно Эдгар приказывал себе не показывать слабость.

— Мы открыли стрельбу. Лучники били в упор — стрелы входили им в грудь, в живот, в шею. Они падали на колени, а потом… вставали. Снова. И шли. Копья ломались об их тела, — я видел, как один из моих солдат пронзил варвара насквозь, а тот просто вырвал копьё из груди и пошёл дальше, даже не замедлив шага. Мы подожгли смолу перед воротами — они прошли по огню. Обгоревшие, с волосом, тлеющим на плечах, с кожей, которая пузырилась и лопалась. Они не кричали. Они просто шли, ломая ворота своими телами, потому что их было не остановить.

Эдгар замолчал. Тишина в зале стала почти осязаемой.

— Сколько их было? — тихо спросила Мира.

— Десять, — ответил Эдгар. — Всего десять. Но когда они проломили ворота, стража запаниковала. Как вы можете не испугаться, если видите, как мёртвый человек поднимается и идёт на тебя? Они побежали. А следом хлынули остальные варвары — уже обычные, без магии. Им не нужно было быть сильными. Им нужно было просто догнать тех, кто бежал.

Он выпрямился и посмотрел на Карина с той самой жёсткостью, которая появляется у командиров, когда они перестают верить в чудеса и начинают верить только в приказы:

— Мы отступили в крепость, закрыли внутренние ворота. Но мы потеряли город. Мы потеряли почти две трети гарнизона. И мы не знали, что заклинание действует лишь какое-то время. Мы думали, это бесконечно. Мы боялись выходить наружу целых два дня, пока не поняли: те десять, что были одержимы, рухнули замертво через четверть часа. Но ущерб уже был нанесён.

— Где сейчас шаман? — спросил Карин, и в его голосе появилась та самая стальная нотка, которая умела вселять уверенность.

— В городе, — ответил Эдгар. — В одном из домов у южной площади. Мы видели его на крыше во время штурма. Он не скрывается. Он знает, что мы не можем к нему подобраться.

— Можем, — сказал Грей и щёлкнул затвором арбалета. — Если выведете нас через подземный ход или с восточной стены.

Эдгар горько усмехнулся — на этот раз в усмешке не было даже намёка на тепло:

— Нет подземных ходов. И восточная стена тоже у них. Они ждут, — он посмотрел на Карина, и в его глазах появилась тревога, смешанная с холодной решимостью. — Шаман не использовал заклинание снова. Но он готовит его. Я видел, как он собирает своих людей на площади, как он чертит символы на земле. Он ждёт, пока мы ослабнем. Когда он решит, что мы достаточно голодны и напуганы, он снова их пошлёт. На этот раз — на крепость. И у нас не будет стен, чтобы спрятаться.

Он замолчал и перевёл взгляд на Мартена. Тот сидел на полу, прижимая перевязанную руку к груди. В глазах раненого не было страха. Только осознание.

— Значит, нам нужно убить шамана до того, как он завершит ритуал, — сказал Мартен.

Лорд Эдгар смерил его долгим взглядом — таким, каким смотрят на солдата, который вот-вот сломается, и заранее просчитывают, сколько людей придётся потерять из-за этого:

— Вы только что вошли в город через пролом, с серьёзными ранами, и вы предлагаете идти на шамана?

Мартен слабо улыбнулся:

— Не предлагаю. Я просто говорю, что это нужно сделать. И я пойду.

Тобин хотел возразить, но Карин перебил его:

— Он прав, лорд Эдгар. Если мы дадим шаману время, он соберёт ещё десять или двадцать «бешеных». Мы не выдержим второго штурма. Нам нужно нанести удар сейчас, пока они не ждут.

Эдгар постоял в тишине. Затем медленно кивнул, но в этом кивке не было согласия — скорее, признание того, что других вариантов нет.

— Я дам вам карту города. И людей, кто знает тенистые переулки. Но помните, — он посмотрел каждому в глаза по очереди, чеканя каждое слово, — если вы не вернётесь до заката… я закрою ворота. И не открою их, даже если вы будете кричать. Это не жестокость. Это необходимость.

Карин коротко кивнул:

— Принимаем.

Эдгар взглянул на Мартена. Его взгляд был холодным, оценивающим — таким, каким смотрят на вещь, которая может сломаться в самый неподходящий момент. Теперь в нём не осталось даже намёка на сочувствие:

— И он останется здесь, — сказал Эдгар, кивая на Мартена. — Он будет балластом. Раненая рука, неуверенные движения, потеря памяти… Я видел таких. Они умирают первыми и забирают с собой тех, кто пытается их прикрыть.

Мартен поднял голову. В его глазах мелькнула вспышка — не гнева, а скорее упрямства, которое ещё не успело превратиться в отчаяние:

— Я не просил, чтобы меня прикрывали.

— Ты и не будешь просить, — резко ответил Эдгар, повышая голос ровно настолько, чтобы это прозвучало как приказ, а не как спор. — Ты просто заставишь это делать других. Потому что, когда придёт страх, когда твоя рука онемеет от боли, а шаман начнёт свой ритуал, ты побежишь или замрёшь. А твои товарищи будут выбирать: спасать тебя или выполнять задание.

Эдгар шагнул ближе. Его лицо было бледным, но глаза горели — в них читалась усталая, почти жестокая решимость человека, который уже потерял слишком много людей и больше не мог позволить себе терять ещё:

— Я потерял двадцать семь солдат при штурме. Двадцать семь, — повторил он, и в голосе его проскользнула боль, которую он тут же придавил железной волей. — Четырнадцать из них были хорошими бойцами. Они умерли потому, что прикрывали новичков, которые не должны были быть на стенах. Я не допущу, чтобы это повторилось здесь. Если ты пойдёшь, ты поставишь под угрозу всю операцию.

Карин шагнул вперёд, вставая между Эдгаром и Мартеном, но даже в этом движении чувствовалась не враждебность, а попытка удержать ситуацию под контролем:

— Лорд Эдгар, я понимаю вашу тревогу. Но Мартен уже показал себя в бою. Он держался у пролома, он не дрогнул, когда варвары пошли в атаку. Он ранен, но он не сдался.

Эдгар скрестил руки на груди — жест, в котором не было ни капли расслабленности, только холодная, выверенная твёрдость командира, привыкшего видеть, как рушатся планы и гибнут люди:— Он остановил один удар. Хорошо. Но это не делает его бойцом. То, что я видел во время штурма, требует не смелости, а выучки. Холодной головы, точных движений, умения читать бой на три шага вперёд. Есть ли у него это? — он посмотрел на Мартена, и в этом взгляде не было враждебности — только безжалостная оценка, как у кузнеца, проверяющего клинок на излом. — Скажи честно.Мартен встретил его взгляд. Не отвёл глаз. Но правда была горькой, и он не стал прятать её за бравадой:— Нет, — сказал он тихо, почти беззвучно. — Я не умею читать бой. Я не знаю, куда шагнуть, чтобы не подставить товарища. Но, — он поднял свою здоровую руку, будто этим жестом хотел удержать хоть каплю уважения, — я не прошу, чтобы меня вели. Я прошу дать мне шанс. Я пойду последним. Если я отстану или замечу, что мешаю, — я сам отойду.— Нет. Я сказал «нет» — и всё. — Эдгар произнёс это ровно, без крика, но в тишине зала его слова прозвучали как удар хлыста. — Ты не понимаешь, мальчик. Ты не просто «мешаешь» или «не мешаешь». Когда ты идёшь последним, ты всё равно часть строя. Если ты споткнёшься, те, кто идёт перед тобой, обернутся. Если ты замешкаешься, они будут ждать. Если в тебя попадёт стрела, кто-то из них, — он кивнул на Карина, на Миру, на Тобина, — кинется тебя спасать, потому что они не звери, а люди. И тогда они умрут. Не за город. Не за крепость. За тебя. И я не допущу, чтобы ещё одни хорошие люди умерли изза того, что не смогли оставить товарища.Он на мгновение отпустил плечо Мартена и выпрямился, переводя дыхание, но даже эта короткая пауза не выглядела как слабость — скорее как расчётливая перегруппировка сил перед следующим приказом. В его голосе появилась та самая командная нотка, которая не терпит возражений:— Если тебе силы девать некуда — иди к командиру Зойгу, тому, что стоит у повозки, и спроси, какая есть работа. Он найдёт тебе дело по силам. Перевязать раненых, перенести ящики, наточить клинки — что угодно. У нас в крепости каждый человек на счету. Даже раненый. Но в бой ты не пойдёшь. Это не обсуждается.Мартен сжал зубы, но промолчал. В груди закипало горькое, колючее чувство — не обида, а скорее бессильная злость на самого себя. «Балласт. Он прав. Я действительно балласт». Он опустил взгляд, пряча глаза, и только сильнее сжал свисток в здоровой руке, будто тот мог дать ему хоть какуюто опору. Металл впился в ладонь, и эта маленькая боль почемуто помогала держаться.Эдгар тем временем повернулся к остальным. Его лицо стало жёстким, глаза внимательными, как у человека, который привык отдавать приказы и не сомневаться в их верности:— А что касается вас, — он обвёл взглядом Карина, Миру, Грея и Тобина, — у вас есть время до заката, чтобы подготовиться и отдохнуть. Я выделяю вам комнату в восточной башне. Там есть вода, чистые повязки и еда. Используйте это время с умом. Как только солнце коснётся горизонта — вы выходите.Эдгар подошёл к карте, висевшей на стене, и ткнул пальцем в узкий проход, отмеченный углём, — движение было резким, почти сердитым, будто сама карта раздражала его своей неспособностью вместить весь хаос города:— Я подготовлю для вас проводника. Он знает каждую щель в городе. Он проведёт вас к дому, где укрывается шаман. Но запомните, — он поднял голову и посмотрел на каждого из них по очереди, не пропуская ни одного, — если чтото пойдёт не так, мы не сможем вас прикрыть. Мы будем держать ворота закрытыми. Вы выходите — и вы одни. Никто не придёт на помощь. Вопросы есть?Карин коротко кивнул:— Всё ясно, лорд Эдгар.— Тогда выполняйте, — Эдгар махнул рукой, указывая на лестницу, ведущую в восточную башню. — Отдыхайте, готовьтесь. Через три часа я жду вас внизу, у главных ворот. Не опаздывайте.Он уже развернулся, чтобы уйти, но на мгновение задержался, бросив короткий взгляд на Мартена, который всё ещё стоял у стены, прижимая перевязанную руку к груди. Эдгар ничего не сказал, но в его глазах мелькнуло чтото — возможно, тень сочувствия, возможно, сомнение, а может, просто усталость от необходимости снова и снова выбирать между милосердием и долгом. Он просто кивнул и вышел из зала, оставив отряд в тишине, которая теперь казалась не пустотой, а тяжёлым грузом принятых решений.