Защитник

Техникум и сейчас находится в центре города, правда, в статусе филиала института, поэтому нам не приходилось далеко отходить от места учёбы, чтобы повеселиться. На территории было общежитие, в котором тоже всегда можно было найти место для посиделок.

Однажды в начале 90-х летом после занятий нашу толпу из десяти человек (трое из них были дамами на пару курсов моложе) занесло аж на восемь кварталов от техникума. Все уже были уже хорошенько подогреты спиртным и нам было нужно место, где можно недорого продолжить. Мы сняли два номера в гостинице «Южная» на проспекте Ворошиловском и в безпорядке заняли их. Мы сразу откупорили бутылки с шампанским и стали выпивать. Люди постоянно ходили из номера в номер, поэтому уследить сколько нас было в каждый момент времени было сложно.

У стола нас стояло несколько человек, и в это время парень на курс старше по имени Олег с репутацией бультерьера начал грязно домогаться к одной из ледей. Она была явно против, да и я тоже, потому что знал её довольно близко. Я сделал Олегу недвусмысленное замечание, на что он повернулся ко мне и, внезапно, стоя прямо передо мной, нанёс мне удар по затылку слева почти пустой бутылкой шампанского, которую он незаметно взял со стола сзади правой рукой. В глазах у меня на «весь экран» резко появилась яркая белая вспышка.

Я твёрдо стоял на ногах, но ничего не видел. Вспышка резко собралась в одну точку прямо передо мной и в это время моя голова снова мотнулась от мощного удара бутылкой в то же место. Вспышка тут же вернулась на место. Вокруг слышны были чьи-то голоса, но я ничего не мог разобрать. Через секунду вспышка снова свернулась в точку и тут я получил третий удар в то же место. Глаза опять застлало белым, но, видимо, к общему удивлению я стоял. За несколько лет до этого я был чемпионом области по дзю-до, потом год занимался каратэ кёкусинкай, поэтому положить меня было оооччень тяжело.

Алгоритм дальнейших действий был понятен уже любому, даже три раза получать шампанским по голове было просто опасно для жизни, а этот гад не давал мне прийти в себя. Я резко поднял левую руку на уровень головы и в неё тут же чётко вложилась рука старшекурсника с бутылкой. Зафиксировав его руку своей кистью, и начиная снова видеть, я ударил его рукой о своё поднятое в сторону левое колено, и бутылка выпала. Держа его руку в своей и видя в его округлившихся глазах дикий ужас, я уложил его одним прямым ударом правой руки на паркет.

Номер был полон людей, но всё это время никто нас разнимать даже не пытался, потому что все боялись неуправляемого бультерьера, а меня почти списали. Не дав ему встать, я наподдал ему с ноги в корпус и он покатился по полу. Ростом он был на голову ниже меня, а весом килограмм на 25 больше.

В это время в номер ворвалась горничная и заорала, что вызвала милицию. Мы все бросили наутёк, и набились полный лифт (этаж уже не помню), а непоместившаяся часть побежала вниз по лестнице. Я огляделся и увидел Олега, тихонько стоявшего в углу лифта. Я молча развернулся к нему и он осел вниз, получив от меня по очереди обоими локтями по голове. Мы выбежали из гостиницы, но не успели разбежаться, так как на меня уже шёл Олег с «розочкой» от разбитой поллитровой бутылки. Он мне уже надоел, поэтому я просто дал ему в ухо правой ногой и он упал. В это время кто-то, подошедший сзади, и аккуратно, но крепко взял меня за руку.

Я обернулся и увидел сержанта милиции, а с ним ещё нескольких сотрудников. Он участливо спросил меня, кивая на мой затылок: «Это он тебя так?» Только теперь, выйдя из горячки боя, я почувствовал, что вся шея и спина у меня залиты кровью. Я молча кивнул. Поднявшегося с асфальта Олега вместе со мной повели по улице и через пару сотен метров завели в оказавшееся так близко здание ОВД. Меня посадили на лавку вместе с другими людьми (я их не рассматривал, потому что слегка кружилась голова), а Олега увели куда-то. Оценив обстановку, я понял, что мне тут нечего делать и надо сваливать. Через минуту я картинно съехал с лавки на пол, пустил изо рта струйку слюны и притворился дохлым.

Послышались встревоженные голоса, меня положили на освободившуюся лавку и через пять минут перенесли в подоспевшую карету «скорой помощи», где мне за 20 минут дороги в больницу скорой помощи (БСМП-2) пришлось безропотно выдержать ощупывания, помазывания, понюхивания нашатыря и два укола. На подходе к цели маршрута я, слава Богу, «начал приходить в себя». Цель была достигнута, с ментовки я улизнул, и мне не пришлось давать показания против «брата Олежки», потому что это было «не по понятиям».

Осматривавший меня врач, обозвал меня симулянтом и велел зашить мне несколькими швами голову, после чего меня отпустили вытрезвляться домой. С Олегом в техникуме мы продолжали общаться, хотя я ему сказал, что при первой же его подобной шутке, я его втопчу в землю. Испытав на себе седьмую часть моего ударного арсенала и ноль борцовского, он благоразумно согласился вести себя тихонечко. Таким образом у меня на затылке на всю жизнь остался заметный шрам длиной три с половиной сантиметра.

Я был уже на третьем курсе из четырёх, все в техникуме меня знали, и моя папка с дежурной общей тетрадью, намеренно оставленная на подоконнике в вестибюле (чтобы не мешала), оставалась неприкосновенной.

В очередной раз я злоупотребил спиртным так, что даже не помнил чем всё закончилось и как я попал домой, а жил я на Западном жилом массиве в десяти километрах от центра города. В техникум, однако, я приехал вовремя и даже пытался на паре воспринять учебный материал, но чувствовал себя плоховато, поэтому получилось не очень. На перерыве я вышел на парапет, где обычно клубилось человек двадцать, а народ сновал по лестницам с обеих сторон.

Ко мне подошёл незнакомый парень моего возраста, но на полголовы ниже и поскромнее комплекцией и спросил, используя моё прозвище, я ли это? На мой утвердительный ответ он отреагировал ударом правой в голову. Имеющийся у меня в этом учебном заведении авторитет не предполагал такого обращения со мной, поэтому удар я просто пропустил от неожиданности.

Быстро схватив его обеими руками за отвороты куртки и не давая своими локтями действовать его рукам, я спросил: «Чё случилось?» Он начал что-то верещать о том, что я обидел его брата. Я понял, что вчера по пьяне с кем-то что-то сделал. Это было плохо и неприлично, но авторитет нельзя было терять, тем более, что вокруг было человек сто народу и все за нами наблюдали. Поэтому разговаривать с ним мне больше было не о чем и я, не отпуская отворотов его куртки жёстко пробил правым локтем ему в челюсть. Башка его мотнулась, но я не дал ему упасть, а затем чуть оттолкнул от себя, разрывая дистанцию.

Он пару секунд пошатываясь стоял, а потом выплюнул себе на ладонь коренной зуб. Он растерянно посмотрел на него, потом на меня, и яростно бросился в бой. Я этого ждал и аплитудно размахнувшись головой, ударил его лбом в область рта. Его снова откинуло, он шатался, а я не хотел его калечить и ждал, когда ему уже будет достаточно телесных повреждений, чтобы он отступил. Но характер у него был стойкий, поэтому он удачно провёл проход мне в ноги. Обхватив меня за пояс он приподнял меня и попытался сбросить с парапета с высоты более двух метров.

Конечно, о том, что соперник является не только ударником, но и борцом в уличной драке узнаёшь неожиданно. Но он не на того напал. Я руками стабилизировал своё положение, понизил центр тяжести и мои ноги снова обрели твёрдую почву. Теперь уже я обхватил его за пояс, поднял, перевернул в воздухе паралельно полу и припечатал на гранитные плиты парапета.

Снова дождавшись, когда он поднимется, я зарядил ему маваши в голову правой ногой (боковой удар), и пока он не оклемался, развернул его лицом к стене и с силой ударил его об неё лбом. На стене появился рисунок взрыва из его крови. Студенты в это не вмешивались, а взрослые мужики с остановки общественного транспорта напротив техникума прибежали и оттащили меня от пациента. Из моего рассечённого о зубы противника лба текла кровь и я пошёл в техникум умыться.

Когда я через минут пять вышел на парапет, то огляделся и увидел своего визави справа метрах в ста пятидесяти около нашего общежития. Я подошёл нему и увидел, как жестоко я с ним обошёлся: второй зуб спереди тоже обломился, всё лицо опухло, на лбу был огромный кровоподтёк. Он понимал, что шансов выжить у него нет (я был крупнее и намного лучше подготовлен), но настоящий воин всегда благороден и не обидит слабого, тем более, что он таким не был. Я похвалил его за бойцовский характер, принёс извинения за его младшего брата, мы по-мужски пожали руки и попрощались.

Из-за того, что кровь сочилась из рассечённого лба без остановки, я поехал в центральную городскую больницу (ЦГБ), где в тамошнем травмпункте мне выбрили лоб и наложили два шва ниткой толщиной 1,2 мм. Я спросил врача, не осталось ли чего в ране, она ответил отрицательно. На утро со лба на глаза спустилась огромная опухоль и глаза закрылись, поэтому когда меня приехали проведать сокурсники, то моя победа стала похожа на поражение. Через три месяца у меня на лбу образовалась мягкая опухоль, из которой медики выдавили полстакана гноя и ползуба, благополучно проношенного в голове всё это время. От этого образовался очень заметный шрам.

Никому не советую употреблять спиртное никогда (сам уже девять лет не употребляю). Бить противника головой тоже не рекомендую, кроме случаев, когда заняты руки и ноги. Выглядит эффектно, а толк есть только если удаётся поломать нос. В общем, не фиг лазить, где бомбят. Если бы сидел дома с книжкой, то три человека остались бы целы и невредимы: я и мой соперник с братом.

Нашествие Мамая.

Через четыре месяца службы в армии на Кубани(1994 год)наш состоящий из двух рот батальон(третью сократили годом раньше)расформировали, оставили отдельную роту, а нас, 20 солдат, оказавшимися лишними, отправили в отдельную роту в Ростов-на-Дону. С одной сторон, дома и стены помогают, а с другой – времена были тяжёлые, и я попросил родителей не приходить ко мне в часть и гостинцев не приносить.

В Ейске у нас в роте было 54 человека, поэтому мы все помешались в большом кубрике, а в малом у нас был оборудован спортзал. Сапоги на ночь мы ставили в сушилку(специальная комната, где висела верхняя одежда и стояла обувь), в которой было очень тепло и работала вентиляция. Поэтому, если какой-нибудь «чухан» ленился вымыть на ночь ноги, то сержанты по запаху находили его и пинками отправляли в умывальник. Мы привыкли, что в казарме было проветрено и ничем не пахло.

В Ростове в такой же казарме размещался 121 человек, все кровати, расположенные около стен, имели второй ярус. Но самое неприятное, что каждый боец на ночь оставлял свои сапоги и портянки под табуреткой в ногах своей кровати. Вонь в помещении была неимоверная, по-любому испарения сапожного крема, ваксы, пота дурно влияли на здоровье, но так положено было по Уставу. Мы были отдельной ротой ВСО(военно-строительных отрядов).

Рядом с нашей казармой располагалась третья рота строительного батальона из четырёх рот по 120 бойцов в каждой, то есть вместе с нами в части было 600 человек стройбата, не считая офицеров и прапорщиков. Кроме того, в этой же части был дислоцирован автомобильный батальон в котором служило 200 солдат.

В третьей роте было 20 русских, 93 дагестанца и ещё кто-то, а в нашей роте было 4 карачаевца, 2 дагестанца, а остальные славяне. Два карачаевца жили и работали в каком-то колхозе, откуда нам поступали овощи, один был коптёрщиком, а один трудился, как все. Замкомвзвода, старший сержант аварец Шамиль был полностью адекватным, а вот его соплеменник по прозвищу Мамай был ещё тот пациент. Он был из какого-то горного аула, всё время пытался неудачно чинить электротехнику, пристёбывался к молодым солдатам, хотя был ростом 168 см и не был Гераклом. Но он и Шамиль были старше призывом и большинству бойцов приходилось терпеть мамайские выходки(ну, стукнет пару раз, ну, заставит что-нибудь перенести). Никаких зверств не было, русские не позволяли.

В это время личный состав уже почти сменился и в роте оставалось человек 10 дембелей, 20 дедов, 35 черпаков(мой призыв) и 55 духов, одетых не в советскую качественную форму коричневого цвета(стекляшку), а в форму зелёного цвета из какого-то непонятного и неприятного на ощупь полотна. Как-то я был в наряде дневальным и стоял пред входом в казарму около тумбочки. Проходивший мимо Мамай подошёл ко мне и попытался потолкать меня в грудь и потыкать мне в живот кулаком, но я убрал его руки и предложил ему идти своей дорогой. Он ушёл очень недовольный. Мне был уже 21 год, вес 100 кг., я был местным ростовчанином, имел в активе 4 года плавания, первое место в области по дзю-до, год тренировок в секции карате Киокёшинкай и большую практику драк на улицах не самого спокойного в стране миллионного города.

Как-то в выходной день мы смотрели телевизор в ленинской комнате, где стояли три ряда столов со стульями для занятий. Я сидел за третьим столом среднего ряда один, впереди сидел заместитель командира моего взвода старший сержант Виталий Л. Мамай прыгал в проходе между первым от окна рядом столов и нашими столами и метал длинный нож в сторону задней стены кабинета. Я оглянулся и увидел, что у стены стоит молодой солдат с обречённым лицом, а Мамай снова промахивается в него ножом(нож отскочил от стены). Я постучал ладонью по спине сержанта и сказал: «Виталя, смотри!» Он обернулся, увидел испуганного духа, вскочил и вырвал нож из рук Мамая. Мамай что-то обиженно заверещал, но нож остался у сержанта, а мальчишке велели идти по-добру по-здорову.

Я был в очень хорошей физической форме, занимался спортом, много работал(мы строили целый военный городок для десантников). Несколько раз мне удавалось ударом сверху разбить сразу три кирпича. Но однажды во время такой тренировки я повредил правую кисть и стал носить её на перевязи. Утром я выходил из курилки, держал правую загипсовнную кисть на перевязи, а в левой у меня была зажата пилотка и зажигалка. Я хотел прикурить сигарету, но в это время справа кто-то сильно тычком ударил меня ладонью по лицу. Сигарета вылетела изо рта, я разжал левую руку, чтобы выронить пилотку и зажигалку, сформировал кулак и ударил вправо, одновременно поворачивая в ту же сторону голову. Стало понятно, что от моего удара отлетает Мамай, который, видимо, дождался, когда я стану одноруким и решил со мной поквитаться. На ногах он удержался.

Вокруг стояли 50 молодых солдат, сидели на лавках 25 моих черпаков и человек 12 дедов. Кворум был, поэтому проблему надо было решать. Я сказал: «Мамай, ты? Ну, иди сюда!», и заложил правую кисть за голову, чтобы не повредить. Он пошёл на меня. Я намеренно с невысокой скоростью поднял левую ногу до уровня его пояса. Он двумя руками отбил удар. Блестяще! Алгоритм стал ясен. Я сделал шаг назад. Он шагнул вперёд и я снова с той же скоростью не ударил, а поднял ногу. Он опустил обе руки, чтобы отбить удар, и я левой рукой потушил ему правый глаз. Он упал, вскочил и бросился ко мне, но его перехватили. И правильно, глаз уже ничего не видел, следующий удар он бы не перенёс. Пару дедов бросились ко мне с криком: «Здоровый, ты оху…л?»(такое было у меня прозвище). Но 20 черпаков дружно встали и хором крикнули: «Сидеть!» Деды сразу заскучали и начали заботливо оказывать помощь Мамаю.

Всю ночь мы ждали дагестанский десант из третьей роты, готовы были биться насмерть, но никто не пришёл. Но Мамай был не таков! Он подождал пока всё утихнет и через пару недель позвал меня в сушилку. Когда мы туда заходили, я, вроде, никого больше не увидел. Внезапно Мамай выхватил из ящика тот самый длинный нож, схватил меня за форму на груди и, держа нож около своего правого бедра, чтобы я не смог его выбить, закричал: «Здоровий! Здоровий! Обещай, что больше никогда меня не тронешь!» Я за секунду оценил обстановку и сказал: «Обещаю, что больше никогда тебя не трону». Он отпрыгнул назад, одновременно отпустив мою одежду и крикнул: «Иди!» И я вышел из сушилки от греха подальше. До конца совместной службы мы с Мамаем хранили нейтралитет.

На время отпуска старшины роты старшего прапорщика, он предложил мне стать коптёрщиком, чтобы сохранить имущество и я согласился. Опыта работы с материальными ценностями у меня не было, уголовная субкультура в наших войсках из-за большого количества судимых процветала, офицеров за глаза презрительно называли «шакалами». Карачаевец на неофициальной должности коптёрщика(помощника старшины) был жадиной, ни материи для подшивания воротников формы, ни мыла допроситься у него было невозможно. Но я, добрая душа, за 45 дней отпуска старшины раздал несколько новых простыней для подшивы(бойцы их разорвали на полосы)и с товарищами сожрал несколько килограмм орехов и изюма из вещей офицера, хранившего своё имущество у нас после вывода наших войск из Германии.

После этого я сразу перестал быть коптёрщиком и карачаевец воцарился снова. Чтобы ещё больше самоутвердится, он во время еженедельной поездки в городскую баню попытался выдать мне очень узкие и короткие замурзанные портянки, за что был забит мною ногами в узкий металлический шкафчик для хранения вещей.

Меня остановили, но в части я отвёл его за казарму, где он просто без всякого нажима с моей стороны извинился и попросил сильно его не бить. На что русский воин ответил, что повинную голову и меч не сечёт, и посоветовал его в будущем быть человечнее, так как от правильного поведения будет зависеть его жизнь и здоровье. Больше он на моём пути не появлялся.

Хотя ранее, закрышёванный коптёром молодой солдат вышел из казармы и крикнул мне в курилку: «Слышь, ты Здоровый?». Я был дневальным и понимал, что он пришёл не просто так. Я ответил утвердительно, на что он так же нагло пискнул: «Тебя там зовут?» Я выполнил приказание сержанта и позвал наглеца в сушилку. Держа руки в карманах штанов-галифе, я за 20 секунд объяснил духу, что со старшими так разговаривать нельзя и сейчас он будет наказан. Не вынимая рук из карманов, я чётко пробил носком сапога ему в голень, отчего он без стона и сознания упал на пол. Я перешагнул через него и ушёл. После этого он хромал ещё пару недель.

Прозвище «Здоровый» было снова подтверждено(в Ейске были свои истории) и больше ни у кого ко мне претензий не было. Это армия - школа для настоящих мужчин.

Дуэль с капитаном.

На срочную военную службу меня призвали в военно-строительные войска и направили в соседний регион. Там был уже сокращённый до двух рот батальон. Я сразу предъявил своё удостоверение киномеханика второй категории и уже через пару месяцев заступил на должность киномеханика-почтальона войсковой части, которую мне освободил старослужащий, ушедший на дембель. Я стал счастливым обладателем маршрутного листа для передвижения по всему городу, приносил в часть письма, посылки и коробки с лентами кинофильмов.

Старослужащим, понятное дело, я их посылки отдавал даром, а свои угощали меня чем-нибудь, так как я предоставлял им помещение клуба для внимательного изучения коробок с гостинцами, чтобы у них сразу всё не поотбирали. Ещё во время курса молодого бойца меня увидел здоровенный сержант по прозвищу «Качёк» и полез щупать мои бицепсы, но я убрал его руки и сказал: «В роте потрогаешь». Он не захотел конфликтовать и был прав, потому что я быстро заработал себе репутацию и прозвище «Здоровый».

Но счастье длилось недолго, сокращение армии продолжалось, и батальон уменьшился до отдельной роты, а меня, в числе других 20 бойцов перевели в мой родной город. Это было не здорово, потому что родня была рядом, но времена были тяжёлые и мне не хотелось напрягать их расходами, да нас почти и не отпускали домой. Рота с нашим прибытием оказалась полного состава, с нами получилось 121 человек солдат и сержантов, казарма сборно-щитовая, половина кроватей были двухярусные. Но самым «весёлым» было уставное правило ставить сапоги с развешанными на них портянками под табуреткой около своей кровати. В баню в город нас возили раз в неделю, портянки меняли там же, так что вонь в казарме стояла нереальная. Обычая стирать их и условий для этого не было.

В предыдущей части вопрос решался более гуманно – сапоги стояли в сушилке (специальном помещении), и в единственном жилом кубрике пахло мылом, зубной пастой, кремом для бритья и прочим. Все мыли на ночь ноги, а «чуханов», забывших это сделать, быстро выявляли по запаху и пинками гнали в умывальник. Вобщем, мы недели две «принюхивались», а потом привыкли. Потихоньку обживались, решали бытовые конфликты, очень плотно трудились на военных объектах.

У нас была отдельная военно-строительная рота, а рядом был такой же батальон из четырёх рот в 600 человек, тут же автобат на 200 душ. Столовая была одна, плац тоже, с нами соседствовала казарма третьей роты стройбата, в которой из 120 человек 93 были дагестанцами, а командиром у них был русский капитан, который «держал их всех в кулаке». У него был мотоцикл, на котором он ехал метров 500 до КПП на заднем колесе и дневальные стремглав бежали открывать ворота, чтобы не «выхватить» от него «звездюлей».

В нашей роте было 60 процентов судимых за разные преступления, поэтому их не взяли в войска, которым доверяют оружие. Досуга у нас никакого не было, утром разъезжались на объекты, а вечером возвращались поздно, ели в столовой остывший ужин и ложились спать. Солдатской зарплаты хватало на пару блоков сигарет.

Как-то у нас в роте проявился беглец-самоходчик и я с товарищем вызвался устроить засаду на автовокзале, чтобы изловить его. Это была легенда, никого мы не ловили, просто набухались в кафе на вокзале, приехали в часть на частном бомбиле-таксисте, кинули его на деньги и убежали в часть. Дежурный офицер утром доложил ротному, что мы алкаши и нас лишили на месяц и так редких увольнений в город. Беглеца потом поймали без нас.

Однажды, мы опять вернулись с работы поздно, поели холодной рыбы с пюре пришли в роту. В казарме было шумно, и кто-то мне сразу сказал: «В сушилку». Я зашёл в помещение метров в 40 квадратных, где сидели две компании солдат человек по 25, в одной орал магнитофон, а в другой пели песни на гитаре. Никто никому не мешал, потому что все были пьяные и сидели в плотном, табачно-травяном дыму. Мне сразу налили 250 миллилитров водки пополам с итальянским шампанским. Этот «рацион» был получен мною три раза и я быстро достиг стадии остальных. Оказалось, что это дембеля в предверии отъезда домой решили проставиться.

Когда я вышел в туалет, то увидел, что дисциплинированные остатки роты стоят в строю и дежурный по части прапорщик Саша по прозвищу «Лох» проводит вечернюю поверку личного состава. Стоящие в строю солдаты, услышав свою фамилию, говорили «Я!», а за отсутствующих говорили – «В сушилке», и прапорщик старательно ставил в журнале «+».

Закончив такую поверку, прапорщик сбегал в туалет, набрал водички и закрылся в канцелярии, зная, что пьяные и обкуренные солдаты не будут ломать туда дверь, чтобы не попасть в дисциплинарный батальон, который хуже тюрьмы. А так, «лещей» прапору могли надавать легко. Впоследствии, один опиумный наркоман из нашей роты заставил этого прапорщика отдать ему свои ботинки и в ушёл в СОЧ (самовольное оставление части), за что был пойман и осужден.

Трезвые солдаты легли спать, а угашенные зомби начали вылазить из сушилки, поднимать не понравившихся спящих, бить их, издеваться, Впрочем, не до смерти и ладно. В казарме орала музыка, стоял дикий крик, я шел в полностью расстёгнутой курточке и в тапках на босу ногу в умывальник, потому что в 23 часа выключали воду. Когда я проходил мимо дневального, которого каждый проходящий считал своим долгом стукнуть или обозвать (я – нет), когда дверь открылась и в казарму зашёл пьяный мужик лет за 35 в офицерской рубашке без погон и синем трико с отвисшими коленями, заправленными в носки. За его спиной стоял какой-то усатый нерусский, невысокий прапорщик в форме.

Дневальный скомандовал: «Дежурный по роте на выход!», но мужик глядя на меня заорал: «Что происходит? Ты чё, боец, тут ходишь, почему не в кровати?» Субъект был мне не знаком, что-то буровил и я спросил его: «Чё ты хочешь?» Он вспыхнул и сказал мне строго: «А ну, пойдём со мной!» Я под воздействием «храброй воды» смело сказал: «Пойдём». Наблюдавший за этим со стороны дежурный по нашей роте не вмешивался, а прапорщик «Лох» предпочёл не высовываться из канцелярии. Мудрое, кстати решение, потому что сразу появились бы вопросы, как он допустил такой безпредел в роте.

Мы прошли в казарму соседней третьей роты и зашли в коптёрку. Тут до меня дошло, что это и есть крутой командир роты в чине капитана, а прапорщик – это старшина. Спесь с меня сразу спала, а он развалившись на стуле стал меня унижать словами. Длилось это недолго, я сбросил с себя курточку и остался в одних штанах с военными подтяжками и тапках на босу ногу и провозгласил: «На тебе погонов нет, и на мне нет. Пойдём за КПП!» Нарушение субординации было налицо, но капитан был не из того теста. Он вскочил и сказал: «Пойдём!» Мы уже шли по плацу, на котором было сантиметров 10 снега, когда к нам троим присоединились два старших лейтенанта и два лейтенанта. Они пытались отговорить капитана, говоря: «Товарищ капитан, это же солдат!», но он резко отвечал: «Молчать!» Почти голый, стремительно трезвея на морозе, я тоже уже хотел «включить заднюю».