Зона Отчуждения: Форпост Воронцова

От костров пошёл кашель — долгий, с надрывом. Ерофей послушал и сплюнул в сторону.

— Федот, — сказал он. — Он с ночи так. Ему бы горячего, а у нас котёл дырявый с краю.

Я молчал, и в голове стояло только, что барак один и кран один, а Митяй сидит у второго ряда коек и слушает стену.

— Сивоок, — сказал я наконец. — Кто он такой, чтобы диктовать?

— Он атаман.

— Чей?

— Наш. — Ерофей щёлкнул костяшками на левой руке, потом на правой. — А ты чей?

— Мы тут стояли до вас, и одну ночь уже отбили, и не от людей. Туши до сих пор снаружи лежат, ты их видел, когда шёл. Мы держим это место сами, без него.

— Держите, — согласился Ерофей. — Я и не спорю, что держите. — Он повёл плечом, и ладони у него дёрнулись вверх и опять легли. — Только у нас два дробовика и карабин, а у тебя, барин, лом в левой. Я не считать пришёл, но я посчитал.

— Ты за грядой был, — сказал я. — Там сарай и две ямы.

— Был. Пустой сарай, я тебе про это днём сказал, и Данила Гаврилыч на меня посмотрел. — Он опять поддёрнул бечёвку. — Ты мне ту гряду второй раз не суй. Я за человеком пришёл.

— Я про то, что вы там ничего не взяли.

— И ты про то, что вы тут взяли. Мешок этот ваш. — Ерофей помолчал. — Он с полки?

— С полки.

— Ну вот. А мне что с того? Мне человека вернуть велено. Мешок ваш при вас и останется, мне про него ничего не сказано.

За частоколом, у самой щели, Прохор сказал негромко, но я разобрал:

— Юрий Аркадьевич, а он с ножом или без?

— Без, — сказал Ерофей громче, чем нужно. — Без я, малый. Хочешь — руки подниму выше, я их и так третий раз поднимаю.

— Не надо, — сказал я.

За стеной капнул кран, и я подождал.

— Так вот, — сказал я. — Даром я его не отдам.

— А я и не говорил «даром». Я говорил «до утра».

— Это одно и то же.

Ерофей опустил ладони на пояс и постоял, глядя мимо меня.

— Слушай, — сказал он. — Я тебе не Данила Гаврилыч. Мне сверх переданного договариваться не дано, так я и не буду. Мне сказано: слово принести и слово унести.

— Тогда неси.

— Так дай что нести. — Он щёлкнул костяшками. — Только не гордость. С гордостью я к нему не пойду, он мне её обратно вынесет. Скажи словами: за что отдашь. Одно, два — сколько скажешь, я запомню, память у меня есть.

Тимофей внутри двинул топором по коленям, и я услышал, как стукнуло дерево о дерево.

— Стой там, — сказал я Ерофею. — Не подходи к кольям.

— Я и стою.

Внутрь я протиснулся тем же боком, и доска опять прошлась по плечу, в том же месте. Прохор придержал прут.

— Он ждать будет?

— Будет.

Топор у Тимофея лежал на коленях, сам он не сводил глаз с Митяя. Митяй лежал лицом к стене, руки за спиной в проволоке, и дышал ровно, коротко.

— Сюда все, — сказал я. — К столу.

Аглая поднялась от кирпича, держась за него и разгибаясь в два приёма. Игнат сел на своём месте и правую ногу подтянул руками. Тимофей вставать не стал, и я не велел.

— Говорю коротко, — сказал я. — Драться нам с ними нечем. У них два дробовика и карабин, у нас лом, топор и пика. Через частокол они нас достанут с двухсот шагов, а на щель не пойдут, им незачем. Это одно. Второе: отдадим его за спасибо — завтра у нас нет ничего. Ни воды своей, ни щебня. Говорите.

Прохор поставил пику к стене и положил кулак на доску стола.

— Не отдавать. — Костяшка стукнула. — Держать. До последнего держать, Юрий Аркадьевич. — Ещё стук. — А просить не землю. Землю мы и так топчем. Патронов просить. Или ружьё. Одно ружьё, хоть худое, хоть с одним стволом.

— Дальше.

— Дальше просто. — Он стучал теперь на каждом слове, и доска отзывалась глухо. — Сколько у них патронов, мы не знаем. Ну пусть дадут пять. Это пять раз, когда к нам идёт не человек. Я вчера видел, как эта широкая шла. Её прутом не проймёшь.

— Ружья не дадут, — сказал Тимофей.

Прохор открыл рот и закрыл, а кулак с доски убрал.

— Не дадут, — повторил Тимофей. Он говорил медленно, как будто считал. — Ружьё — это у них жизнь. Он тебе воду отдаст, угол отдаст, а ствол не отдаст, потому что без ствола он до кордона не дойдёт. Ты его просишь отдать то, чем он тебя же и держит. Он тебе на это скажет так: забирай моего вора, повесь его на своём частоколе, а я утром снимаюсь. И уйдёт. И мы останемся с твоими пятью патронами, которых нет.

— Я не говорил повесить.

— Я тоже не говорил. Я говорю, что он скажет. — Тимофей потянулся левой и подёргал прут в спинке ближней койки, тот, что ходил в гнезде третью неделю. Подёргал и отпустил. — Земля и вода. Больше нам с них взять нечего. Вода у нас одна, кран один, набивки нет — я знаю, я третьи сутки за ним не гляжу. И щебень. Пока щебень наш, мы едим. Как только он общий по-настоящему — мы не едим.

— Так он и сказал: ближний общий, — сказал Прохор.

— Сказал на словах, в поле. А я хочу, чтоб он это сказал за нашего человека. За человека дороже.

Аглая всё это время стояла и молчала, руки держала перед собой, как держат их, когда только что вымыли. А мыть было нечем.

— Игнат до нас четыре дня шёл, — сказала она. — И дошёл, а потом чуть не остался за грядой. Я ему голень шила при огарке, без настойки, не там, где надо, и игла в ноге. — Она смотрела на мою правую руку. — У меня три тряпки. Если завтра будет война с людьми, то мне нечем перевязать одного. Не двоих — одного. Стая нас за две недели ест, а люди с дробовиками — за одно утро.

— Я не про войну, — сказал Прохор. — Я про патроны.

— Патроны и есть война, — сказала она и отвернулась.

Игнат сипло сказал от стены:

— Хорь ждёт.

— Пусть ждёт.

Я стал перебирать вслух, себе под нос, потому что молча сбивался. Ружьё — это на пять раз, а земля — это каждый день. Барак у нас один, кран один, и если у нас нет щебня до канавы, то нет и барака: сидеть в нём будет незачем. Ружьё дадут — не поверю. Земля им и так не нужна: он сам утром сказал, до вора, что развалины ему без надобности. Значит, за вора можно взять то, что ему и так не жалко, и взять это словом.

— Слушайте, — сказал я. — Оружие я просить не буду. Ни ружья, ни патронов. И больше об этом не говорим.

Прохор стукнул костяшкой по доске один раз и убрал руку.

— Прошу землю и воду, — сказал я. — Что сказано в поле — то же самое, но за него. И сверху с них какой-нибудь жест, чтобы это стоило чего-то. Отдаём Митяя.

Тимофей переложил топор с колен на пол, обухом к себе.

— Ну ладно, — сказал он. — Твоё слово.

— Моё.

Митяй у стены пошевелился и повернул голову — не ко мне, к проёму, туда, где было поле и Ерофей.

Я пошёл к щели, и по пути Тимофей поднялся с пола, забрал мешок с инструментом из-под койки и понёс его за мной, держа за горловину левой.

— Ножовка, два ключа, девять скоб, — сказал он. — Пересчитал, пока вы говорили. Скоб было одиннадцать, две он потерял, пока волок.

— Отдаём весь мешок.

— Я так и понял. — Он поставил мешок у стола, рядом с ножами. — Ножовкой я латку резал. Другой у нас нет.

— Знаю.

— Ну и всё. — Он отступил, сел на кирпич и положил топор себе на колени обухом наружу. — Иди говори.

Наружу я вылез через щель, и мешок Прохор просунул мне вслед, за ногами.

Ерофей ждал там же, шагах в пяти от кольев. Руки он уже опустил, но держал их подальше от боков, на виду. Бечёвка на его сапоге сползла к самому носку и волочилась концом.

— Долго, — сказал он.

— Слушай.

— Я слушаю. Я тут стою и слушаю, а Федот там кашляет, я его отсюда слышу. У него в груди сипит с ночи. — Он щёлкнул костяшками на правой. — Это к слову. Говори.

— Кран и вода — как в поле сказано. По одному, не ночью, с котлом или флягой, без топора. Щебень до канавы — общий: что подняли, то ваше, что мы подняли — наше. Дальний участок, всё, что за западной грядой, — ваше целиком и без разговора, и я туда своих не пущу. Извольте передать милостивому государю Сивооку, что…

Ерофей сощурился. Щурился он не на поле и не на солнце, а на меня, снизу вверх, на мою робу, на оторванный по локоть рукав, на серую тряпку с узлом наружу, на босую ступню.

— Скажи Сивооку, — сказал я. — Просто скажи ему: что за грядой — их, всё, и я это подтверждаю при своих.

— Ага, — сказал Ерофей и хмыкнул себе в воротник.

— Дальше слушай.

— Да я слушаю. — Он опять щёлкнул костяшками, теперь на левой. — Ты вот говоришь — за грядой наше целиком. А я там был, я тебе утром говорил: сарай пустой и две ямы. Ты мне пустой сарай в подарок несёшь?

— Под ямами кирпич и железо. Там был склад.

— Кирпич.

— И железо. Тебе не жалко, мне не жалко, а сказано будет за человека.

Он замолчал и молча отвернулся к отвалу.

— За человека, — повторил он. — Ну, говори.

— Митяй утром возвращается в ваш лагерь. Живой и целый, с руками. Проволоку снимем при вас. И сверху вот. — Я поддел мешок и поставил его перед собой, на щебень, между нами. — Это то, что при нём нашли. Всё, что было при нём. Наше с полки. Отдаём вам.

Ерофей на мешок посмотрел долго, но наклоняться не стал.

— Скобы, — сказал он. — Скобами Федоту носилки не сшьёшь, у нас и доски нет.

— Доска у вас будет за грядой, в сарае.

— Ты и правда всё туда сваливаешь. — Он подцепил бечёвку носком, она не пошла, и он её оставил. — Ладно. Дай я повторю, а то я приду и переврать могу, а Данила Гаврилыч мне за переврать…

— Повтори.

— Вода из крана общая, по одному, не ночью, без топора. — Он загнул палец и дальше говорил в свою руку. — Ближний щебень до канавы общий, что нашёл — твоё. За грядой — наше целиком, и своих ты туда не пустишь, и подтвердишь при своих. Вора отдаёте утром живого и с руками, проволоку при нас снимете. И мешок сверху, чтоб зла не держали. Всё?

— Всё.

— А про то, что если он к утру помрёт, — сказал Ерофей, — это уже уговорено. В тот же час придёте и скажете.

— В тот же час.

— Ну ладно. — Он взял мешок за горловину, взвесил в руке и передвинул хват выше. — Тяжёлый. Ножовка тут.

— Тут.

— До заката вернусь с ответом. — Он глянул на отвал, где солнца уже не было. — Ну, до темноты. Он скорый на «да» и долгий на «нет», ты жди.

Он пошёл по нейтральной полосе, ставя ноги ровно, и железо в мешке звякало на каждом шагу. У обломков плит он остановился, переложил его в другую руку и пошёл дальше, и оттуда, от углей, кто-то заранее пошёл ему навстречу.

Тимофей не отходил от пленного, держа топор на коленях. Аглая грела воду на два пальца в котелке и трижды за час мыла над ним руки. Я взял лом от кладки, левой у середины, и позвал Прохора.

— Ближние склады. Те, что у корпуса осыпались. Пока видно.

— Я с вами, — сказал Игнат от своего места.

— Лежи.

— Я сидя простучу. — Он подтянулся на локте. — Мне не бежать.

Шли мы долго: Игнат вёз правую ногу по щебню, и шорох от неё шёл ровный, без остановки. Складов было три в ряд, и у всех трёх кровля легла внутрь, и в первый мы даже не полезли: там кирпич стоял горбом до самого прогона.

Второй был пустой, пол дощатый, доски местами вздулись. Я бил ломом плашмя и слушал. Прохор ходил за мной и наступал каблуком туда, куда я показывал.

— Гулко, — сказал он у второго окна. — Юрий Аркадьевич, тут гулко.

Подняли две доски. Под ними была пустота в ладонь, а в пустоте — четыре мотка проволоки, ржавые, слипшиеся один с другим. Я поднял верхний, и он разошёлся с хрустом.

— Ржавая, — сказал Прохор.

— Она гнётся.

— Гнётся. — Он повертел моток. — Тимофей Игнатьевич обрадуется. У него полметра было.

Ещё нашли жестянку с гвоздями — горсть, все гнутые, будто их вынимали и складывали. И две стеклянные ампулы, пустые, без надписей, с отбитыми носиками. Я подержал их и сунул в карман. Лежали они отдельно, в самом углу.

— Это медицинское? — спросил Прохор.

— Не знаю.

— Аглае Никитичне отдать?

— Отдам.

Игнат сидел у порога третьего склада, на кирпиче, и бил по полу костяшкой. Ударит, послушает, передвинется на пол-локтя — и опять то же самое. Когда мы дошли, он показал подбородком в глубину:

— Там дверь. За ней ещё.

Дальняя подсобка была без окна. Я лазал в ней на левом колене, ощупью, и в углу, под жестью, стоял мешок — целый, тяжёлый, узел затянут. Я его выволок за узел и уже на свету увидел, что по низу и по одному боку он позеленел.

— Крупа, — сказал Прохор. Он сунул руку до локтя, вынул горсть, поднёс к лицу и ссыпал обратно. — Внизу мокрая была. А в середине сухая.

— Отбирать будем, — сказал я. — Плесень отобрать, остальное промыть.

— Промывать чем?

Я не ответил. Кран у нас капал, и котелок под ним набирался за полдня.

Обратно мешок несли вдвоём, за углы: он левой, я левой, и на каждом шаге мешок бил меня по бедру, по тряпице, прямо поверх укуса. Прохор шёл и оглядывался на склады.

— Пусто у нас, — сказал он. — Тут по всему участку пусто, будто прошлись до нас. То ли твари, то ли люди раньше.

— Тут и не бывает богато, — сказал Игнат сзади. Он говорил в два приёма, с передышкой. — Тут расходники держали. Гвоздь, набивка, ветошь. Техника в другом крыле стояла, за путями.

— За грядой, что ли?

— Дальше гряды.

Прохор помолчал шагов десять.

— Значит, мы себе ветошь взяли, а им кирпич отдали, — сказал он. — Ну хоть кирпич.

Мешок мы поставили в бараке у стены. Тимофей от пленного не встал, только дотянулся, взял горсть и растёр в пальцах.

— На два дня, — сказал он. — Если по разу в день. На два, я перевешу утром.

Темнеть стало быстро, и Ерофей пришёл, когда угли у них уже не давали света, от костров перед этим долго считали вслух — я разобрал только цифры, без слов, и решил, что считают, кому когда идти к крану.

Он встал в тех же пяти шагах от кольев, держа раскрытые ладони у пояса.

— Атаман принимает, — сказал он. — Всё принимает. Только обмен не сейчас.

— Уговор был утром.

— Утром и есть. На рассвете. — Он переждал. — Лично. Он сам придёт, и ты сам выйдешь, и при свидетелях с обеих сторон. Двое от нас, двое от вас. Такое слово, и оно не переделывается.

Я стоял и молчал — дольше, чем надо было, знал, что дольше, и всё равно стоял.

— Условия ставил я, — сказал я наконец. — И он их взял. А теперь ты мне их обратно приносишь и говоришь, как я выйду и с кем.

— Я ничего не приношу. Я говорю, что велено.

— Так и я велю. У меня ведь твой человек за досками сидит.

— Он не мой. — Ерофей наступил на волочащийся конец бечёвки. — Он Данилы Гаврилыча. И я тебе так скажу: ты сейчас третий раз то же самое говоришь, и я третий раз стою. Мне до костра идти в темноте, а там Федот кашляет.

Он уже переступил, чтобы повернуться, и это почему-то меня отпустило.

— Извольте передать Даниле Гаврилычу, — сказал я, — что слово Воронцовых...

И встал на полуслове, сам себя оборвав.

Откуда это вышло, я так и не понял: кругом были только колья, щебень и человек с бечёвкой на сапоге.

— Чего? — сказал Ерофей.

— На рассвете, — сказал я. — Выйду. Двое со мной.

— Ну ладно. — Он опустил ладони, впервые за весь разговор, и сразу поднял обратно. — Ты не спи, он рано ходит.

Он повернулся и пошёл в темноту. Я стоял у щели и смотрел ему в спину, пока её было видно.

Утром надо было выйти на голое поле и стоять перед человеком, у которого пять человек и три ствола, и говорить с ним как с равным. А за мной был мешок мокрой крупы, кран с вышедшей набивкой, четверо людей, из которых двое даже не ходят, и слово, которое ничем не подтверждается, кроме того, что я его сказал.